Опаленный

Глава 1

Это был самый прикольный день в моей жизни. И я тогда ещё не догадывался, что он станет последним. Начинался он, впрочем, как всегда. Утром прошёл дождик, мелкий и холодный, оставив на листьях сверкающие капли. Сейчас уже после обеда, солнце спряталось за тучки, но воздух остался свежий, густой, почти пьянящий. Майская листва после дождя пахнет особым запахом – влажной землёй, зеленью, травой, которая словно оживает и тянет к себе каждую клетку. Я сделал глубокий вдох – и сердце отозвалось радостью. Хорошо… Особенно когда выходишь из бани, где пар обволакивает тело и тело наполняется лёгкостью, будто вся усталость растворилась в горячем воздухе. Но я знал: приду домой, поем – и сила притяжения вместе с усталостью мгновенно прижмут меня к дивану, словно гвоздём. Работа у меня весёлая, но тяжёлая. День начинался привычно: встал, собрал тормозок, направился на сбор у бани, чтобы потом идти на копанку. Частная, без стажа, отпусков, больничных – по-чёрному. Отгрузил угля – получил деньги. Что-то сломалось или заболел – сиди без бабла. Вроде обычный день, но не совсем. Вчера у Сени был день рождения. Поэтому водитель ждал нас дольше обычного, пока мы переодевались в робу в бане. Баня на посёлке, а потом нас везли в поле, где торчала копанка – дырка в земле, словно гигантский раскоп, пахнущий влажной почвой, углём и потом. После всех событий в ДНР такие дела стали привычными. Бригада у нас весёлая, а Сеня – неутомимый алкоголик. Его перегар на работе однажды вынудил меня выбежать и блевать, так что запах ещё долго держался в носу. Но он парень хороший. Просто шахтёрские бутылки и пиво после смены – часть ритуала. Любая причина хороша: днюха, отпуск, праздник – и бутылёк на столе. На шахтах это доведено до системы: сложный наряд – по выезду бутылёк, называемый гусаком. На праздник выход на работу – двойная упряжка, деньги на бухло, и человек уже не замечает, как оказался на цепи, с которой так легко сорваться невозможно. Алкоголь – настоящий демон. В молодости таких слабаков не было, но алкашей хватало и тогда. Сейчас же – повальная беда. Сначала баночка для настроения, потом – система. Это не игра, это жизнь, где бутылка легко становится цепью. И всё это сливается с запахом влажной земли, перегара, гари угля и пота, с усталостью, которая давит на плечи и ноги после тяжёлого труда. Второй наш работник – Вовчик, или просто Вован. Жена с детьми на Украине. Перед конфликтом они успели купить тёще дом в селе под Полтавой. Как начался кипиш – уехали туда жить. Вован приезжает на пару месяцев заработать, потом возвращается с деньгами, чтобы снова исчезнуть в мир своей семьи. И вот так, с запахами дождя и травы, с перегаром и гулким смехом, с тяжестью усталости и тягой к дивану, этот день растекался, яркий, шумный, живой, словно последний в жизни. Конфликт заморозили. Через границу мотаются все, кому надо. Пенсионеры пооформляли себе по две пенсии, и теперь выходит дикая картина: на работе люди гроши считают, а в семье у двух стариков – сразу четыре пенсии. Машины покупают, «Хундаи» новые. Когда такое вообще было? Чтобы пенсионер жил лучше работяги. Вот и выходит: кому война, а кому и мать родна. Как-то столкнулся я с таким персонажем. Попал в одну компанию, разговорились. Мужик лет под шестьдесят, пузатый, уверенный в себе, глаза стеклянные, но горят. И давай хвастаться. Говорит, я танкистом был в Афгане. Мы, говорит, аул с жителями сровняли с землёй. Я аж поперхнулся. Спрашиваю: чем ты хвастаешься? Ты же мирных людей давил. А он спокойно, даже с гордостью: был приказ. Потом наклоняется ко мне и добавляет, почти шёпотом, но с таким самодовольством, будто корону примеряет: знаешь, сколько я сейчас имею? Две шахтёрские пенсии! Я почти король. Я посмотрел на него и сказал: да… ты, наверное, каждый вечер молишься, чтобы этот конфликт длился до самой твоей смерти. Не меньше. Он ухмыльнулся. В общем, о работе и о сегодняшнем дне. Работали мы на молотках втроём. Кроме меня, Сеня и Юрец. Юрец – наркоман. К своим тридцати пяти он отсидел пятнадцать лет. Три ходки. Первая – хулиганка, вторая – угон по пьяни, третья – наркота. Крученый тип. Невысокий, круглолицый, вроде безобидный, но взгляд мутный, будто постоянно куда-то внутрь себя смотрит. С зоны пришёл – первое время держался. Отжимался, на турнике висел, форму ловил. Работал нормально. Не употреблял. А потом понеслась душа в рай. Сначала трава. Потом метадон. Закладки искал по остановкам, по кустам, по подворотням. Бывало, приходил убитый в хлам – глаза стеклянные, язык заплетается, руки трясутся. Но если в дозе – работал как машина. Молоток в руках ходил чётко, ритмично, будто в нём мотор заводился. Но недолго. Как-то утром захожу в магазин. Смотрю – Юрец. На одной ноге подгребает, за перила держится, вторую волочит за собой, будто она не его. Лицо серое, губы синие, пот холодный. – Что случилось, Юрик? – спрашиваю. – Да нога болит что-то… – хрипит он, подтягивая себя руками по ступенькам. Нога за ним тащится, как мёртвая. – Наверное, спину защемило… – говорю я по наивности, ещё не понимая, насколько глубока эта яма. Он закупился и ушёл. Вернее, уполз. А продавщица наклоняется ко мне и говорит тихо, почти шёпотом: какая спина? Он вены на ноге спалил наркотой. Мы уже знаем, что они покупают. И начала перечислять – шприцы, какие-то пузырьки, таблетки, химия. Всё это варево называется крокодил. Потому что он отгрызает ноги. А иногда и руки. Самое страшное – полежал он в больнице, потом получил группу и теперь получает пособие. Государство о таких заботится. Работать не может – пожалуйста, деньги. А ты паши, пока не сдохнешь. Вообще наркота – страшная штука. Как-то видел видео. Привозят человека в больницу. Хотя… на человека он уже не тянет. Скорее парень лет двадцати пяти. Худой, серый, глаза пустые. И нога у него в пакете. Просто в пакете, как мусор. Медсестра смотрит и спрашивает спокойно, по-дежурному: – Серёжа, а почему ты ногу в пакете держишь? А он отвечает спокойно: – А как её по-другому держать? Снимают пакет… Описать это сразу сложно. Нога есть чуть ниже колена, дальше сантиметров по тридцать торчат две чистых голенных кости. Всё отгнило вместе со ступнёй. Такой ужас, что словами не передать. Но жизнь идёт дальше. Пришли на работу Юрец, к тому времени уже не потреблявший и подлечивший ногу, но стал снова бухающий. Сеня – чернявый пожилой мужичок, и Вован – крупный парень. Как напивался, часто начинал быковать, чувствовал свою силу. Жена с детьми на Украине, а он тут, на посёлке, куролесил и выпячивал мощь. Мы часто ему говорили: «Вован, не быкуй, нарвёшься». – Не родился ещё тот человек, – в насмешку отвечал он. И вот однажды приходит на работу с двумя шикарными фофанами. – Что? – спрашивает его Сеня. – По габаритам где-то не прошёл? Или родился-таки тот человек? – Вы не поверите! – отвечает Вован. – Родилось сразу двое! Он частенько выпрашивал, ведь синька делает человека слабым, но одновременно бессмертным. Я её называю смелая вода. Она ещё и дурная, если в больших количествах. Съездил он как-то в Москву на заработки. Идут они с другом по улице. Вован пьяный, навстречу двое парней небольшого роста. Вован поднимает руку в покровительственном приветствии: – Привет, малыши! Один из них резко залепил ему ногой в голову с разворота, двинулся к его другу. Вован лежит, облака разглядывает, друг ладони выставил перед собой: – Я ничего не говорил! Жили они на квартире. Там все удобства, даже машинка автомат. Затеяли стирку. Говорят Вове: проверь карманы и давай свою одежду. Он отдал. Запустили машинку, смотрят – паспорт в окне машинки болтается. – Вова, ты карманы проверил? – Да, говорит он. – А паспорт в машинке чей стирается? Так и закончились его московские заработки. Здесь, на копанке, они работали в забое втроём. Устал на отбойном молотке – отдыхаешь на лопате. Труд адский, изматывающий, пока тело трясётся, а руки едва держат инструмент. Как-то читал книгу одного писателя, он описывал ад. Мужик работал в наказание кочегаром в фуфайке и резиновых сапогах, вечером полагался ужин, а потом мадам для снятия напряжения. Вот так некоторые люди представляют себе ад. Я тоже работал в забое, но недолго. Спина не позволяла. Были сильные боли. Когда мне было девять, на меня упала створка ворот местного поселкового стадиона. Мы, ребятнёй, дурачились. И тут меня накрывает сверху неумолимая сила удара, прижимает к земле. Вытащили, но спина осталась больная. Группы не дают. Приходится работать себе во вред, часто с обезболивающими таблетками, терпеть, чтобы просто добыть деньги. Поэтому я работал на лебёдке, вытаскивал по примитивным рельсам-трубам вагончики на эстакаду. Там они стояли под наклоном, боковой борт открываешь – и уголь высыпается, а дальше под своим весом вагончик катится в забой. Его только притормаживаешь, чтобы не сорвался. Но вернёмся к нашей истории. Сеня привёз две полторахи сэма, как я уже говорил, у него вчера была днюха – исполнилось сорокет. Вообще-то по нормальному отмечать его нужно было после работы, но все трое на водку были заводные, разложили стол ещё в чистой одежде, даже не переодеваясь в робу. Благо водитель ещё не приехал. Сеня наливает себе двойную дозу. Юрик ворчит: – Куда ты торопишься? Ещё смена впереди! А у Сени лицо будто после похорон. – Меня жена из дому выгнала! – Ха, ха! – вот это ты днюху отметил! – Вован аж взвился. – Ты же вроде и не буйный! – Ща расскажу! – Сеня выпил, выдохнул, закусил долькой помидора. – Не поверите! Он закурил сигарету, дым клубился, щекоча нос, и продолжил: – Короче, гостей на юбилей не звали. Людка, жена, позвала в гости только подругу. Стол приготовила. Я взял литру. В общем, посидели, поболтали, а Валька решила остаться у нас переночевать. Легли втроём на диване поперёк, смотрим телек. Меня разморило – вырубился сразу. Он смотрит на нас, наливает себе ещё одну дозу. – Короче, я так понял, что работы сегодня не будет! Наливай и мне! – Вован протягивает пластиковый стаканчик. – Да что там дальше-то? – с любопытством спрашивает Юрец. Он тоже не отставал, быстро опустошил свой стакан. Без наркоты до водки был жадный. – Да что… – продолжает Сеня. – Просыпаюсь я ночью от того, что в темноте кто-то уже вставил мой… – Аха, ха! – Вован откинулся назад от смеха. – Я уже предвкушаю, что будет дальше! Ну а ты что? – Что, что! Я… качаю! И тут в темноте раздаётся голос Людки: – Серёга! А что ты делаешь? Я ничего не понял и говорю ей: – Тебя качаю! А её-то никто не качает! Она вскакивает, включает свет, а возле меня Валечка лежит! Короче, выгнала нас обоих на улицу, меня в одной рубашке. – Аха, ха, нормальная подруга! – смеётся Вован. – Сама передок пристроила, и тебе подарок! Сенька продолжает: подруга к себе поехала, а я стучал, стучал… да и пошёл в сарай спать. – Нормально! Погоди, простит тебя. Ты же в несознанках был! – Вован в кураже. – Да я ей пытался объяснить… Я много не пил, возраст близился к полтиннику. И уже пришёл к тому, что лучшее состояние сознания – это трезвое. Приехал водила Коля. Заходит в баню, а тут пир в самом разгаре. – Мужики! – фыркнул в усы, увидев стол. Ему под полтинник, но такого себе не позволяет. – На работу едете? Или я домой поехал! – Щас, Колёк! – протянул ему апельсин Сеня. – У меня днюха, немного задержимся. Но мы быстро. Водила газовать не стал, потому что набирал каждую ходку по пару мешков угля, а ещё и нас просил, мы ему набирали. Пока мы переоделись в робу, Вован был уже никакой, осел, одетый в робу, у стены грязной раздевалки. – Что с ним делать будем? – спросил я. – Да пусть тут спит, – ответил уже бухой Сеня. Поехали на работу. Но ясно, что до забоя никто не дошёл. Разложили стол в кайбаше, посидели немного. Я говорю: – Пошли домой пешком… Час где-то понадобился нам на дорогу. Возвращаемся, баня закрыта. Банщица дома отдыхает, но мы знаем, где ключ. – Как там наш Вован? – Сеня открывает дверь в грязную баню. Там был один недостаток – ни одного окна, глухая дверь, темно, как в гробу, если отключить свет. Сидит Вован под стенкой обалдевший. Голова в крови, корзины с робой, раньше подвешенные на продольных трубах, валяются на полу, роба разбросана. Вован смотрит на нас и говорит: – Мужики… я думал, что я умер! – Аха, ха! – Сеня сегодня впервые засмеялся. – И оказался в аду грязной раздевалки! Оказалось, банщица пришла, глянула на выключатель – включен. Она и отрубила лучи света жизни Вовану, оставив его в кромешной тьме. А он проснулся и не смог найти дверь. Да он вообще не понял, где он и что двери вообще существуют. Вот так человек может пережить мнимую смерть. Но считать её настоящей. Так и закончилась наша сегодняшняя работа. Пожелали Сене помириться с женой, посмеялись над Вованом, но по-доброму. На этом расстались. Решил я по дороге зайти в магазин. Зашёл, выбираю, что бы взять на покушать. Жил один, особых изысков не было. Конечно, была соседка Мила, намекала насчёт жить вместе. Я послушал её и решил, что не стоит. Книги она читает только бумажные, а всё, что в сети – дерьмо, не стоящее внимания. Такие амбиции сразу о чём-то сигналят. Потом говорит: – А зачем мне муж? Вот приедут его дети. Мне надо готовить, притворяться гостеприимной. Я ей говорю: – Если любишь человека, то ради него и детей его будешь принимать, – говорю ей. Она пожала плечами: – Может и так… Но на одиночество жалуется. В общем, общаемся, так сказать. Хоть если копыта откину, будет кому меня найти. А то без контроля можно залежаться до нехорошего состояния. Скупился, взял вермишель. Дома мясо в подливе. Помидор вчера купил. Часто в основном пластмассовые, но последнее время стали появляться как будто грунтовые. Хоть в чём-то прогресс. А то покупаешь помидоры, а они внутри белые, снаружи красные, и всё пластмассовое. Чтобы помидоры имели товарный вид или не портились при перевозке и лежании, их брызгают медным купоросом. Тогда он по факту ещё зелёный, но уже красный. И тут вваливается в магазин моя соседка Таня. Деваха лет за сорок. Красава в молодости, комсомолка, активистка, блондинка. Сейчас её жизнь и вододуля потрепали изрядно. Лёгкомысленность и самоуверенность разрушили все её песчаные замки. Когда она трезвая – человек человеком. Как только губу водкой помажет – всё. Прячьтесь все. Ходячая катастрофа. Жить просто скучно. – Дай мне две бутылки водки и молока! – протягивает тысячу. Продавщица, женщина лет тридцати, удивлённо: – У меня молоко только в пакетах! Разливного нету. – Я знаю! Налей мне с пакетов бутылёк! Та удивлена, наливает, но молока оказалось всего на два литра. – Больше нету! – Ну, ничего, – говорит Таня. – Скажу маме, что отпила парного молочка по дороге! Какое парное молочко с холодильника? – Что-то странно ты скупляешься, – говорю ей. – Да, – говорит, – похмелиться хочу. А мама молока захотела. Дала штуку, послала на рынок. Там мне на рынок в лом бежать. Я взяла две бутылки водки, а ей хватит и двух литров! Вот так и живём… Пришёл домой. Есть что-то и неохота. На бутыльке накидался по чуть-чуть закуски. Решил прилечь и телек глянуть. Включил фильм, как раз вышли все серии «Иванько». Прикольный сериал. Прилёг на диван, начал смотреть… Что-то мне не по себе. Не пойму. В голове как туманится. Не так уж много и выпил. Два дня назад на работе стало душить в груди перед сменой. Прямо посередине. Должно вроде с левой стороны сердце болеть. Боль мерзкая, как будто реально кто-то сдавил лёгкие тисками. Но дышу вроде нормально. Думал, что желудок стал. Было такое в жизни. Но что-то трепануло пальцы. Юрец тогда ещё спросил: − А это у тебя не моторчик случайно? Да нет, говорю. Потом отпустило. А сейчас вот что-то хуже. Поговорил вчера с одним знакомым, он говорит, такое может быть, когда тромб станет. Именно в сердечном канале. Надо было в больницу сходить. Но как мы живём? Отпустило – да и хорошо. Сел на кровати. Не лучше. Вроде мутит, надо бы пойти проблеваться, а встать не могу. Вот и всё… Кажись, отжил своё, так мне хреново, товарищ Саня. Неправильно я эту жизнь прожил. Будто у меня их две, а я всё пишу черновик. Плюс не заботимся мы о своём организме. Жрём жиры и всякую дрянь без меры. Не щадим сердце. Потом приходит расплата. Шахтёрам надо хорошо питаться! Питаемся… Уже ясно, что нужно в скорую звонить. Протягиваю руку за телефоном и понимаю, что падаю с кровати к дверям. Второй шанс. Туман в голове медленно рассеивался, уступая место давящей, пульсирующей боли в висках. Да и не только в висках. Болит всё тело, будто меня отколотили дубинками. Состояние тупое. Сознание вроде есть, а мыслей почти нет. Зрение возвращалось медленно. Или это сознание только начинало его воспринимать. − Посмотри в зеркало на себя! Посмотри! Голос хриплый, тяжёлый, пропитанный властью и презрением. Я с трудом поднял голову. Передо мной крупный силуэт, который тычет мне почти в лицо круглое зеркало, обрамлённое жёлтыми пластмассовыми лепестками подсолнуха. Надо гусей в голове в кучу собрать… Так… это не силуэт. Это пузатый мент-майор. Но в советской форме. Это ясно даже без фуражки. Я сижу за столом… Это что, скрытая камера? И куда улыбаться? − В зеркало посмотри! – не унимается майор. Увидев, что я прихожу в себя, он подсунул зеркало почти под нос. – Посмотри! Откинулся на стуле назад и правой рукой оттолкнул зеркало. Рука в засохшей крови. Что это за штукенция у меня на запястье? Вспомнилось – напульсник. Не знаю, почему его так называли, он вообще-то спортивный. Но когда я был пацаном, такие носили для понта. Я никогда такого не надевал. И рука какая-то мощная. Это рука не моя. Но кажется, сломана. Болит. Перед напульсником торчит шишка. Дотронулся до неё пальцами другой руки, ожидая нащупать кость. Нет. Это мышца. Подкачанная. Чужая. Я снова посмотрел в зеркало. И только тогда до меня начало доходить, что лицо тоже не моё. Скулы шире. Нос сломан когда-то давно. Глаза злые, настороженные, чужие. Щетина жёсткая, не моя. Во рту вкус железа и крови. Я открыл рот, язык шершавый, губы разбиты. − Ну что, очухался? – майор усмехнулся. – Добро пожаловать обратно. Сердце ударило так, что я испугался – сейчас снова всё погаснет. Но оно билось. Чужое, тяжёлое, сильное. Значит, жив. Или почти жив. Или уже не там, где был. И это было самое страшное. Сон? Да не может быть так больно во сне, но судя по туману в голове, где бродят мои мысли, ничего не понятно. Сейчас проверим… Перевернув кулак, я в полсилы резко стукнул болевым местом об стол. − Ааа! – рука сильная, поэтому и очень больно. − Что ты делаешь, идиот? – майор крутится к двери. Пузатый, штаны на ремне под животом, чудо, что он нормативы сдаёт. − Коля! Тащи наручники! − Не надо наручников, я уже спокоен! Голос-то не мой! Не возрастной, голос парня. Но басовитый, с агрессией и упорством. – Спокойно, уже сижу! В голове всё равно туман, но картинка начинает проясняться. − Тогда в зеркало смотри! – снова протянул подсолнух. Взяв зеркало, взглянул на себя. Если так можно сказать. И мир рухнул… Это было не шок, а крушение реальности. В мутном стекле на меня смотрел незнакомец. Совсем пацан, лет восемнадцати. Лицо в крови. Один глаз почти полностью заплыл, сине-багровая щель вместо зрачка. Вторая щека рассечена, из царапины сочилась кровь. Скулу украшал свежий огромный синяк. Вторая щека словно протёрта кирпичом, асфальт остался на коже. Страннее всего – я по пояс голый, на шее болтается оборванный ворот майки. Похоже, её либо я порвал, либо с меня сорвали. Картина маслом: окровавленный крепкий парень с жабо из футболки на шее. Шока особого нет. Это не я, но странное чувство – словно сон. Такое уже видел: после ударов мозг почти не понимает реальность. Спят и бодрствуют одновременно. Мозги встряхиваются, и всё. Пока они на место станут… Я водил зеркалом – и незнакомец повторял движения. Моргал здоровым глазом, полным удивления. Это был я. Это не я. Паническая мысль пронзила мозг, как ток. Чужая кожа, чужие волосы, чужая боль. − Мамочка дорогая… – вырвался шепот, полный ужаса. − Мамочка? – качая головой, передразнил майор. Его жирный указательный палец почти упёрся мне в лоб. − Тебе тут не мамочка нужна, а папочка в виде Уголовного Кодекса! Будешь теперь отвечать? − Отвечать на что? – я тянул время, пытаясь хоть что-то понять. − Увидел себя? Какая у тебя красивая рожа! – майор забрал зеркало. Что ему сказать? Даже и не знаю. Просто понимаю, что я в каком-то дерьме оказался. Что и где произошло, не знаю, не ведаю. Поэтому пока нужна хоть какая-то инфа. Потому что это может быть криминал и довольно серьёзный. В таком состоянии я должен быть в больнице, а не за ментовским столом. Но если бы был жёсткий криминал, руки были бы закованы в наручники. Нужно прикинуться шлангом, чтобы узнать как можно больше, тогда можно вести хоть какой-то диалог. Майор положил зеркало на подоконник и ждал моего ответа после вопроса. − И что? – выдал я фразу, об которую разбиваются все вопросы. − Как что? – майор аж взвился, приподняв руки. – Рассказывай всё! С кем вы шли на драку, фамилии, имена… Всё рассказывай! − Какую драку? − Ты не придуривайся! – уже сев на стул, майор подскочил. − А какое сегодня число вообще? И год какой? – это меня сейчас интересовало больше всего. − Число? Запомни этот день, когда ты ступил на кривую дорожку криминала! – самодовольно выдал майор. – Сегодня 26 апреля 1986 года! – затем с ехидцей добавил: − Девять часов вечера! − Ну правильно всё… сегодня же Чернобыль рванул, – прошептал я. − Какой Чернобыль, ты, придурок! Ты мне долго будешь мозги трепать? Да я тебе щассс! − Что, бить будете? – я улыбнулся, хоть это было неприятно от напухшей губы. – Давайте, что уж там! Мне не привыкать! Он опустился на стул, взяв себя в руки. − В общем, рассказывай давай… Ты надавал там нескольким пацанчикам хорошо. Но мы их не поймали. Но за тебя знаем! Так что говори, где собирались, называй всех. Знаем, что дрались с тридцатовскими. Я напрягал мозги, чтобы хоть что-то понять. И смутные картинки появились. Вот я в толпе, чужой толпе. Но меня уже заклинило, я просто бил, кто передо мной, а они отбежали. Я остановился… Вот, это же не я! Чел, который был в этом теле до меня. И тут удар в спину, он падает под забор. Удар по спине, он вскакивает и становится спиной к забору. Когда он вскочил, те, кто били ногам, отскочили. В лоб они его боялись. Справа русый пацан лежит без сознания. И тут крик: − Менты! Все врассыпную, он рванул по улице, но с другой стороны тоже показались два бобика. И тогда он открывает калитку и бежит во двор. Забегает во двор, чтобы уйти по частному сектору, но на бегу падает. Дальше темнота.

Глава 2

− На вас! – майор фыркнул, ударив кулаком по столу. – Вы теперь герой собственной версии! Я напрягся, пытаясь держать лицо каменным, хотя внутри всё сжималось от страха и боли. Сзади скрипнула дверь – Ваня вернулся, подталкивая к столу маленький табурет. Чернявый парень с сомнением смотрел на меня, будто не понимая, чего тут вообще хотят. − Садись, – сказал майор, – и рассказывай, кто, как и зачем. А я буду записывать. Я откинулся на спинку стула, вдохнул медленно, пробуя собраться. В голове всё ещё плутал туман. Боль от ударов стучала по вискам, а руки слегка дрожали. − Хорошо… – начал я, – шёл я с другом в кино. Видим – пацаны бегут, мент. Я пытаюсь уклониться, а тут удар в спину, падаю под забор, потом темнота. Я не знаю, кто меня бил, но ясно одно: я не участвовал в драке! − И что? – майор нахмурился, его толстые пальцы постукивали по столу, – ты думаешь, мне это интересно? Мне нужна фамилия, имя, где случилось, кто свидетели. − Я… – слова цеплялись друг за друга. – Не знаю, кто эти пацаны. Они разбежались. Я не брал в руки палки и ничего не ломал. Майор прищурился, но не отступал. Он махнул рукой на Ваню: − Слушай внимательно, записывай. И чтобы слова не пропали! Ваня схватил карандаш, а я продолжил: − Я видел, как кто-то бежал слева, кто-то справа. Потом крик: «Менты!» И всё смешалось. Я падал, вставал, пытался убежать. Я… я просто хотел не попасть под раздачу. − Ага… – майор скривился. – Значит, ты героем себя видишь? − Я не герой! – резко выдавил я. – Я обычный человек, попал не вовремя! В кабинете запах пота, старой бумаги и едкой краски с папки плотно висел в воздухе. Пульс бился в висках, сердце давило, будто внутри забили колотушки. Руки все ещё дрожали, но я старался дышать ровно. − Ладно, – майор кивнул, будто смягчаясь, – пиши. Только подробно, кто, когда, где. А я проверю, подпишешь, и свободен. Я схватил ручку и бумагу. Сердце колотилось, но голос в голове повторял: «Не поддавайся. Спокойно. Соберись». Каждый удар карандаша по бумаге отзывался глухим эхом, как будто я писаниной пытался выстроить мост обратно в нормальную реальность. − С каким другом? Фамилия! – майор покраснел, как помидор от злости. − Не помню! – показал на голову. – Тут помню, а тут не помню! − Всё ясно с тобой! – он постучал пальцами по столу в раздумье. – Данные твои мы знаем, так что свободен на сегодня. А потом мы с тобой ещё побеседуем! Я растерялся. А куда мне теперь идти? − А пропуск, чтобы выйти? − Какой пропуск? – спросил он с удивлением. − Ну, тогда до свидания! − Иди… Ещё увидимся! Он махнул рукой, показывая: свободен. − Серёжа! Давай следующего! – крикнул майор в коридор. Встав из-за стола, вышел в коридор. Тут сидят под кабинетом четыре человека. У некоторых фингалеты нормальные такие. Сержант возле них, сторожит. Видно, тоже задержанные в той драке. Смотрят на меня такими глазами, будто увидели динозавра. Да оно и понятно. В моём-то шикарном прикиде. Полуголый. Весь в крови. С жабо из остатка футболки на шее… В конце коридора под другим кабинетом ещё шестеро сидят под охраной. Ни в кабинете, ни коридоре никакого пластика. В отличии от деревянного пола кабинета, в коридоре он бетонный. Стены выкрашены зелёной краской до уровня плеча, выше и на потолке известковая побелка. Сверху свисают на трубках одиночные плафоны. Это реально восьмидесятые. Заглянул обратно в кабинет. − Товарищ майор! Скажите адрес, а то не помню! Там уже сидел новый допрашиваемый. Майор отмахнулся рукой. − Выйдешь из горотдела, там Пазик стоит. Ваня, водитель. Он твой сосед. − Ясно, спасибо! − Спасибо тебе! Я с тебя ещё за стенд спрошу! Пожав плечами в непонимании, о каком стенде идёт речь, двинул на выход. Хорошо, что сейчас ещё нет интернета и камер, а то бы стал звездой ютуба. Только вышел в вестибюль, как меня увидел из окна дежурной части капитан. Выскочил оттуда и ко мне наперерез: − Я с тебя не слезу! Будешь мне стенд делать! − Какой стенд? − Чего придуриваешься, мудила? Вот этот! Он ткнул пальцем в какие-то выпуклые плакаты, расположенные вертикальными прямоугольниками. Что-то про эвакуацию при пожаре и прочая инфа. Один был вмят основательно, будто в него пробили стопой, но уж никак не кулаком. Я удивлённо посмотрел на капитана. Он замахнулся на меня ладонью. − Пожалеешь! – я стоял, и даже не дрогнул ни один мускул. Капитан посмотрел на меня с ненавистью, он пошёл обратно в дежурку. Выйдя на улицу, я вдохнул свежий вечерний воздух. И сразу поёжился от холода. Конец апреля, а я по пояс голый. Но если считать жабо, то не совсем. Оранжевый пазик стоял чуть в стороне. Ванёк увидел меня и вышел навстречу. − Повтори адрес, а то я дорогу домой не знаю, − сказал я. − Стой возле автобуса, − бросил он, проходя мимо в горотдел. − Я сейчас на ужин отпрошусь и отвезу тебя. Я похлопал себя по карманам штанов. Да какие штаны… коричневые советские брюки, видно, что когда-то глаженые были. − У тебя курить есть? – я выдал это и запнулся. Ведь в той жизни не курил! А значит, это как бы и не я сказал! А курить что-то хотелось! − Держи… − он достал сигареты Столичные. Дав мне одну, чиркнул и спичкой. Глубоко затянувшись дымом, шумно выдохнул. Ваня уже скрылся в горотделе. Не было его минут пять, я уже начал замерзать. Пока огляделся вокруг. Фонарные столбы почти как в наше время. Свет мертвенно белый дают. Да… насколько всё серо и бедно по сравнению с нашим временем. Через дорогу на стоянке два милицейских уазика, жигули тройка и четыре москвича. Для полноты картины не хватает только запорожца. Выйдя, Ваня махнул мне рукой. Запрыгнув на водительское сиденье, открыл пассажирские двери. В салоне было чуть теплей. Автобус тронулся. Почему-то подумалось, что это он везёт меня во вторую жизнь. − Ну ты, Новик и мочишь! – заговорил он, когда автобус набрал скорость. – Это же надо! Я афганец, а герой Кандагара ты! Я пожал плечами, хотя этого Ванёк не видел. − Да я вроде ничего такого и не сделал! − Ха, ха! Ты не сделал? Не мочи! − А как я стенд поломал, ты знаешь? − Не только знаю! Я это видел! Там мужик с мадамой сидел, так они со смеху под кресла чуть не попадали! Кресла да, были в вестибюле. Стоят вдоль другой стены. Для ожидающих посетителей. − Короче я увидел, в каком тебя виде ведут согнутого и в наручниках, сразу следом пошёл. Провели тебя по вестибюлю, дальше в коридор заходить. Ну а ты смещаешь корпус в сторону и согнутый делаешь ускорение… и со звуком уййиии! таранишь макушкой стенд! Дежурный подбежал, хотел тебя попинать немного. Но ему не дали. Ты и так был в таком состоянии… − Нормально… − я начал осознавать, что прежний владелец тела дерзкий был тип. Интересно, где он сейчас? Если попал в моё тело, то ему не позавидуешь. Что-то есть у меня подозрение, что это перескок сознания связан со взрывом на ЧАЭС. Точно не помню, но кажется он произошёл ночью. А меня вырубило после обеда. Тут оказался вечером. Но всё равно. День такой, что всё может быть. Мы ехали по какой-то тёмной улице вдоль частного сектора. − А дальше помнишь продолжение? − уже с задором спросил Ванёк. − Нет… Вырубился при погоне в каком-то дворе. Может быть и позже. Но помню так. А очнулся в кабинете. В общем, чтобы ничего не портил, тебя в наручниках закрыли в обезьянник. Где ты начал орать песни! Хоть и трезвый. В общем, шуму на весь горотдел. Дежурный матерится. А тут же эта драка. Приехали начальник с замом. Ну и к тебе пошли успокоить. А ты спрашиваешь начальника: − А кто ты такой? Иди гуляй отсюда. Я выйду, уволю вас всех! − Я начальник милиции! А ты ему… − Удостоверение покажи! Наверное, он в непонятках был оттого, что ты сказал, что всех уволишь. Достаёт удостоверение и тебе показывает. А ты ему говоришь: − А что ты мне тут машешь фигнёй. Я такую корочку могу в подворотне купить! А он спрашивает: − А кто ты такой, что так разговариваешь? А ты отвечаешь: − Троюродный племянник Горбачёва! Ну… а потом тебе плохо стало. Потерял сознание. Тебя в коридор вытащили. Наручники сняли. Минут через пять ты в себя пришёл, но уже был какой-то кволый. Тебя в кабинет и поволокли. Вообще тебе скорую нужно было вызвать, но начальник сказал: не вздумайте. И вообще всё странно. Тебя по идее за такое должны были на пятнадцать суток упаковать. Но может, побоялись, что ты в камере крякнешь. Приедут забирать, а ты в мясо весь. − Может, испугались, что я родыч Горбачу! − я усмехнулся. − Не думаю, но тоже вариант! Была тут история… Одна шишка пожаловала, потому что родственника дальнего пресанули. Головы тогда полетели… Мы проехали вдоль тёмных гаражей и въехали в тёмный двор пятиэтажки, который освещался лишь обычными лампочками над подъездами. − Тут хоть помнишь? – Ванёк кивнул на первый подъезд. − Какая квартира? − Эххх! – Ванёк открыл пассажирские двери и сам вышел из автобуса. – Пошли отведу. Двери в подъезд двустворчатые. Старые, деревянные, с четырьмя маленькими окошками каждое. Перила на пролётах поцарапаны жёстко, будто из лев когтями ёрзал. Но покрыты тёмно-бардовой краской. Цвет унылый, но смотрю тут все полы и плинтуса таким покрашены. Стены тоже до плеча покрашены синей краской, выше побелка. Кое-где нацарапаны надписи. Тут был Вася, или что-то в этом роде. Поднялись на пролёт между вторым и третьим этажом. Дальше до площадки третьего на побелке нацарапано большими жирными буквами: Владимир, я вас люблю! − Это ещё что? – глядя на надпись, спрашиваю. − Ну… ты тут один Владимир! А вот кто писал, не знаю. Думаю, ты тоже! Вот и третий этаж. И квартира прямо одиннадцатая. Деревянные двери, оббитые светлым дерматином, с полосками из него же для красоты. Ванёк шёл первым и сразу нажал на звонок. Задребезжало как школьный, только потише. Сейчас я познакомлюсь со своей новой роднёй… Щёлкнул замок, открывается дверь… На пороге застыла женщина, и на ее лице в одну секунду сменилось столько чувств, что их хватило бы на целую драму. Глаза, широко распахнутые от ужаса, мгновенно наполнились горьким пониманием и щемящей жалостью. Она инстинктивно прикрыла рот ладонью, словно пытаясь загнать обратно вырвавшийся стон. Средней полноты женщина, волосы сзади завязаны в узел, покрашены в каштановый цвет. Глаза добрые. Сразу можно понять – эта женщина западла в этой никому в жизни не делает. − Боже мой! Ваня, что случилось? – она спросила соседа почему-то. − В драке поучаствовал… в групповой. − Заходи… Распахнула дверь, отступив в сторону. И я шагнул в своё новое жилище. Прости, бывший хозяин тела, я не виноват, что так вышло. Но твоей матери нужен сын, а я тоже тут не по своему желанию. Так что надо обустраиваться в этом прошлом. Ваня уже стучал каблуками внизу. Я окинул взглядом прихожую. Слева на уровне головы висела грубоватая, кустарной работы деревянная вешалка, покрашенная синей краской. Верхняя её часть как полка, служила хранилищем для зимних шапок и шарфов. Рядом, как свидетель ушедшей эпохи, висел радио-брехунчик − белая прямоугольная коробка с затемненным динамиком, от которой в стену уходил плоский провод. Дальше коридор расходился: налево угадывался туалет, направо дверь вела в зал, а прямо пахло чем-то аппетитным с кухни. − Сынок, как же так? – голос матери потухший. − Нормально всё! – снял туфли на разложенном половичке и пошёл в зал. Правая сторона зала занимает мебель, между ней и балконной дверью стоит трельяж. К нему мне и надо. Разглядеть, какой я красавец в полную картину. Вот… теперь увидел себя во весь рост. Красавчик… Мощный, но видок ужасный. В принципе, ничего нового не увидел. Рост за метр восемьдесят. Не великан, конечно. Глаза странно зелёного цвета, по крайней мере один точно. Просто у нас жил один Павлик, так у него один глаз был зелёный, а другой карий. Называли его Полтораглазый. А моего второго толком и не видать. Но то, что белок будет красный, как фингал сойдёт, уже видно. Но что-то ним вижу, как в танке через смотровое окно или как там она называется. Но взгляд упёртый. Видно, предыдущий владелец тела не прожил в неженках. А этот мир только и ждёт, чтобы тебя укусить, когда даёшь послабление. Прожив в прошлом теле, которое не отличалось особой физической силой, смело могу сказать: жизнь полна унижений, когда ты слаб. Особенно если ты заглох на перекрёстке. Нужно стремиться в этой жизни в первую очередь к независимости. Потому что чем больше ты зависим, тем хуже с тобой будут общаться. Не всегда, конечно. Есть исключения. Но в большинстве случаев это так. Посмотрел на кулаки. Костяшки свезены и окровавлены, потому что не набиты, поэтому напухли. Ладно, − мысленно усмехнулся я, сжимая крепко пальцы и чувствуя неприятную боль. − Это дело поправимое. Кулаки мы набьём! Слева от балконной двери стоит ламповый цветной телевизор Берёзка. Переключатель каналов отсутствует, из отверстия торчит лишь гранёный металлический штырь. Зато есть дистанционный пульт в виде плоскогубцев. Дальше вдоль стены два кресла, между ними тумба, которая раскладывается по праздникам столом посреди зала. В одном серванте книги, больше потрёпанные. Во втором гордость советской эпохи: пара хрустальный гранённых ваз. Две вертикальных фарфоровых рыбки и такой же чайный сервис на шесть персон. Мать ушла на кухню, что-то там готовила. Заглянул в спальню. Маленькая. Шкаф напротив двери, у окна вдоль стен две кровати, на которой спит девочка с волосами цвета соломы. Пришла память о том, что на второй спит мать с сожителем, который сейчас, видимо, на работе. По наитию помнил, что сигареты лежат на подоконнике окна балкона. Точно лежат. Прима в красной пачке без фильтра. Бензиновая зажигалка с открывающейся крышечкой. Только для неё продают специальный бензин без запаха. На балкон идти нагишом холодно, поэтому пошёл в ванную и под краном смыл кровь. Вытираясь полотенцем, услышал, как мать всхлипывает на кухне. − Ма! Да всё нормально! Травм нет особых! − Ага! Нету! Она вышла в коридор со столовым ножом в руках. − Я медик, между прочим! И работаю в травматологическом кабинете! И я вижу, что с тобой! − Да ладно! Живой, и нормально! − Нормально ему! – её глаза были полны слёз. – Про Намика забыл, что ли? Как ему копилку в голове сделали? Его на кладбище, двоих в тюрьму! А дралось там человек сорок! А ты меня в могилу хочешь загнать! Сказать мне было нечего. На вешалке висит тёмно-коричневая вельветовая курточка. Накинул её и пошёл курить на балкон, прихватив по дороге сигареты. Меня встретил ночной весенний и холодный воздух. Балкон не застеклён, лишь обшит снизу досками до перил. От света из окна различил пепельницу на полочке. Присев на наклонный подоконник, глубоко вдохнул свежий, пахнущий весной воздух. Прикурил от зажигалки и, выпустив дым, оглядел вид с балкона. Под ним пятиметровый огородик, огороженный сеткой рабицей. Дальше тёмный двор соседней пятиэтажки. Одна жига стоит недалеко от подъезда. Детская площадка, карусель. Всё как в старых добрых фильмах. В теле разбитость, голова ещё туманная немного. Видно, хорошее сотрясение получил. Нужно неделю теперь резко не прыгать и не дёргаться, чтобы восстановиться. Так, нужно подвести итоги моего пребывания здесь. То ли так случайно получилось, то ли Вселенная дала мне второй шанс, но его теперь нужно использовать. Нельзя его профукать, как я растратил предыдущую жизнь. У меня есть знания теперь о будущем. Нужно будет поразмыслить, как этим шансом лучше распорядиться. Всплыло в памяти, что учусь уже как бы я в ПТУ. Третий курс. На автокрановщика. То есть, если у меня здесь и будет высшее образование, то только если я его получу после армии. Предыдущий хозяин тела вёл его к разрушению, судя по его поведению, которое мне пока непонятно. Сейчас восемьдесят шестой… скоро девяностые. Там разборки, организованная преступность. А судя по его замашкам, он где-то бы встрял в болото жизни. Но к алкоголю вроде организм не приучен. Как ни странно, интеллект у мозга высокий. А учится в ПТУ. Но причины я пока не знаю. Возможно, что рос безотцовщиной. А мать с таким упёртым справится лишь пока он лежит поперёк кровати. А потом всё. Если сейчас конец апреля, то мне ещё месяц учиться, а потом всё. Лето погуляю, и в армию. Так что пока моя задача бросить курить и нормально доучиться. А строить новую жизнь буду после армии. Вариантов немало. Можно копить деньги, потом открыть какие-то ларьки, а потом биткоинами закупиться. Или как карта ляжет. Главное не быть в этой жизни неуправляемым плотом, который плывёт по реке жизни только когда его толкает течение. А если заплывёт в заводь, то может там остаться и через время утонуть. Конечно, буду думать, как тут применить мои знания будущего и опыт прошлой жизни.

Глава 3

После пары сигарет балконная дверь открылась. − Иди спать, я тебе постелила… − сказала мать и пошла опять на кухню. Конечно, ей сегодня не спится. А меня уже клонит в сон. Дойдя до дивана, улёгся, накрывшись тонким одеялом. Сейчас не зима. Потом будет ватное. Только закрыл глаза, как сразу провалился в пустоту, будто выключили свет. Школьный звонок тарахтит, будто на перемену или урок. Но звонит отрывисто. Дзынь, дзынь, дзынь! Проснувшись, оглядел зал. Всё та же обстановка советской квартиры. Да, это моя новая жизнь. Но вчера вечером я её в первый раз видел, а сегодня такое впечатление, что прожил тут всю жизнь. Дзынь! Дзынь! Поднялся, заглянул в кухню. Никого. В спальне дрыхнет отчим. Хотя… какой он отчим? По виду лет на десять старше. Дзынь! − Иду! С таким фэйсом только двери открывать. Не думаю, что у меня вид лучше, чем вчера, только что кровь смыл. Да ещё небось мой шикарный фингал приобрёл синюшный цвет. Но амбразура смотровой щели глаза стала шире. Хотя моргать не совсем удобно. Спортивные штаны быстро надеты, и я уже у двери. Глазок, как старый телевизор с одной пиксельной картинкой, показал троих парней. Мозг ещё не успел опознать угрозу, а внутренний радар уже выдавал полный штиль – душа была подозрительно спокойна. Разглядываю эту нежданную делегацию. Слева русый пацанчик среднего телосложения и самый высокий. Справа замер его антипод: невысокий, но плотно сбитый брюнет, настоящий бульдог. А по центру… По центру этакий журавль в человеческом обличье: худой, нескладный и с такими ушами, что их было видно даже в этот дурацкий глазок. И вот эти самые уши окончательно развеяли мои сомнения. С такой внешностью на разборки не ходят. − Только открыл дверь и показал свою лицевую красоту… − Ооо! − наш герой Кандагара! – у белобрысого опухшая щека и фингал чуть поменьше моего. Он радостно раскинул руки. – Иди, я тебя обниму! Я вспомнил его. Это тот бедняга, который валялся под забором перед тем, как менты нагрянули на драку. Я сунул ноги в какие-то шерстяные тапки и вышел на порог. Он радостно обнял меня по-дружески. − Нормально ты вчера из ментовки свинтил, − сказал он. − А на меня бумагу написали там такую… Но тоже отпустили. В час ночи! − А ты чего фингалом таким по району светишь? – спросил я. Мне было интересно что-нибудь узнать, ведь надо в этом мире осваиваться. – Эээ… Гоша! – с усилием вытащил я из памяти его погоняло, будто ржавый гвоздь из доски. – А как так получилось, что мы проиграли? – Тебе что, серьёзно так мозги отбили? – он посмотрел на меня с искренним удивлением, почти с жалостью. – Всё из-за старшего Бугра. Он нас разделил, одну толпу повёл к ДК – проверить, не пришли ли сороковские туда. Ну и вышло, что к кладбищу нас пошло с гулькин хрен. А там из нормальных были ты, я да младший Бугор. Остальные – шелупонь. Все спортсмены вообще в парк ушли, смотреть, не припёрлись ли сороковские туда. А у нас… половина ещё до драки рассосалась. Сороковские дружные, они с частного сектора, друг друга знают с детства. А наши – кто откуда, никто никому не брат. Вот и дряканули. А ты представь, если у сороковских кто сбежит, что с ним потом сделают.

– Да… неправильно поступили, – сказал я, чувствуя, как внутри поднимается тягучее раздражение, смешанное с похмельной тупостью.

– Зато братуха его – красавчик, – оживился Гоша. – Встал спиной к забору и держался, пока менты не приехали. Они ему ни хрена сделать не смогли. А как ментов увидел – драпанул быстрее всех!– Что, здоровый такой? И бегает быстро?

– Ну ты даёшь! – Гоша даже остановился. – В натуре память отшибло. Он же в Донецке учится! Два года каратэ!– Да уж… поймай такого оленя, – усмехнулся я криво, чувствуя, как во рту снова появляется привкус вчерашнего алкоголя.

– Ха! – Гоша хохотнул, но тут же стал серьёзным. – Короче, тема есть. Крутая. У нас в доме типок из Казани у тётки живёт. Он хочет у нас в городе моталку замутить.

– Чтооо создать?– Моталку. Говорит, сейчас это уже во всех крупных городах есть.

– Ты по-человечески объясни, что это такое.

– Группировку будем собирать. Реальную. Весь город в страхе держать. Курбет говорит, в Казани этих моталок – как грязи. Я замолчал. Внутри что-то неприятно ёкнуло. Я слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие разговоры. За спиной уже были прожитые девяностые, пусть и в другой жизни, но опыт никуда не делся. Плотный и лопоухий стояли рядом, молчаливые, как деревянные истуканы. На лопоухого память выдала сразу: Витёк. Дальний друг, если вообще можно так сказать. Вечно лез дружить, но уважения к нему не было. Ветреный, пустой, приключения находил с каким-то маниакальным упорством, будто его задница была для них магнитом. Кличка у него соответствующая – Чудила.– И что мы будем делать в этой моталке? – спросил я без особого энтузиазма, уже догадываясь об ответе.– Для начала организуемся, – Гоша говорил быстро, с азартом. – Потом начнём бить всех, кто с драки сбежал. И ещё – взаимная помощь. Вот прямо сейчас Витьку помочь надо. И это… Курбет сказал, что можно ещё и бабок срубить. Варана с его кентом сделать виноватыми. Они на шахте работают, бабки у них есть.– А Витёк в какое дерьмо опять влез? – я перевёл взгляд на Чудилу, уже готовясь услышать что-то неприятное и, скорее всего, очень глупое. – Да я это… семьсот рублей в карты проиграл, – Витёк говорил сбивчиво, потупив взгляд. От него тянуло дешёвыми сигаретами и потом. – Там пришли к моему бате. Сказали: или отдавай за сына, или удавим его. А они мухлянули! Я заловил! Но они старше, что я могу доказать?– Сколько? И кому ты проиграл? – спросил я, уже чувствуя, как внутри поднимается знакомое холодное раздражение.– Семьсот… – он запнулся, сглотнул. – Варану и Кобсу. Эти двое жили в общаге. Приезжие, с западной. Один – бывший сиделец, второй – с вечно мутным взглядом. Дерзкие, наглые, уверенные в своей безнаказанности. А Витёк – лох, что вообще сел с ними за карты. – Гоша… – я пристально посмотрел на него. – Ты давно в ментовке был? – Ты не понимаешь! – Гошу понесло. – Там всё будет красиво! Сороковских порвём на раз! Будем тренироваться! Курбет уже качалку в гараже сделал! Груша там такая – огонь! Он по ней такие удары ногами показывает! Имя всплыло в памяти, как заноза. Курбет. Опасный тип. Погоняло, скорее всего, от старого слова «курбет» – прыжок, акробатический финт. Если память не врёт. Появился он у нас недавно, но уже успел отметиться в нескольких драках один на один, причём с крепкими пацанами. Как-то на стадионе прошёлся на руках метров десять – ноги свечкой вверх, корпус железный. На турнике делал «ласточку» так легко, будто родился на перекладине. Из наших никто так не мог.

Но лезть в разборки мне не хотелось. И в авантюры тоже. Не за этим я сюда попал. Я слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие истории. Конечно, прежний хозяин этого тела, скорее всего, вписался бы, загорелся, полез бы с кулаками и идеями. Но я – не он. Я видел достаточно финалов, где всё кончалось кровью, тюрьмой или могилой.

– Нет, Гоша. Я в эти игры не играю, – сказал я твёрдо. – А ты… – повернулся к Витьку. – Смог проиграть – умей и папу уговорить отдать. Хотя… уговорят и без тебя. Там всё будет серьёзно. Варан хоть и не местный, но с нашими сидевшими водится.

– Слушай, Вовчик, – голос Гоши стал жёстким, неприятным. – Курбет сказал: если ты не согласишься, чтобы вышел к нему. Он в машине сидит. Иначе, сказал, будут у тебя проблемы. – Ну… если так, – я кивнул. – Идите во двор. Я сейчас.

Накинув на голый торс спортивную кофту, я почувствовал, как холодная ткань липнет к коже, всё ещё пропитанной вчерашним алкоголем. Голова была тяжёлая, во рту – кисло-металлический привкус. Ключей на гвоздике не оказалось, поэтому я просто защёлкнул замок и прикрыл дверь. Разговор, думаю, будет недолгий. Солнце, запутавшееся в перистых облаках, уже перевалило за зенит. Воздух тёплый, с лёгкой прохладой от ветра, пах весной, пылью и свежевыстиранным бельём. На лавочке, словно три древние судьбы на заслуженном покое, грелись бабки в выцветших халатах, перешёптываясь и стреляя глазами. Я ускорил шаг, не поворачивая головы – лишний раз светить лицо значило дать пищу для сплетен. Рядом визжала детвора, раскачивая до скрипа старую карусель. Над всем этим мирком, спокойным и обманчиво безопасным, как белые флаги, провисали гирлянды мокрого белья на растянутых верёвках, лениво колыхаясь на ветру. Я усмехнулся уголком рта.– Приходилось. Не из любви к рекордам. Жизнь заставляла.

Он хмыкнул, будто отметил галочку в невидимом списке.

– Это чувствуется. Такие плечи не в зале для показухи делают, а там, где либо тянешь, либо тебя ломают. В салоне пахло дешёвой кожей, бензином и каким‑то терпким мужским одеколоном. Запах уверенности, власти и чужих денег. Машина стояла на солнце, металл прогрелся, и от этого было душно. Я чувствовал, как по спине под кофтой выступает пот, но виду не подавал. – Короче, Вовчик, – он снова перешёл на деловой тон, – город тут маленький. Всё на виду. Кто с кем, кто против кого. Ты вчера показал, что не ссышь. Это редкость. А редкость надо использовать.

– Использовать – это обычно значит, что потом выбрасывают, – спокойно ответил я.

Он коротко рассмеялся.– Умный. Мне такие и нужны. Не быки без мозгов.

Он наклонился ближе, и я уловил в его дыхании лёгкий запах алкоголя – не перегар, а именно вчерашний, дорогой. Значит, пил, но меру знает. Ещё один штрих к портрету.

– Смотри. Я здесь не просто так. Город перспективный. Молодёжь злая, денег мало, а значит – управляемая. Моталка нужна. Не для понтов. Для контроля.

– Контроль – это уже почти власть, – сказал я.– Вот именно. А власть – это деньги. И безопасность. Он снова замолчал, давая словам впитаться. За окном бабки всё так же сидели на лавке, дети визжали, бельё хлопало на ветру. Мир жил своей жизнью, не подозревая, что в белой жиге решается чья‑то судьба. – Мне нужны такие, как ты, – продолжил он тише. – Не трепло. Не крыса. Ты войдёшь в костяк. Остальные – шелуха.

– А если я скажу «нет»? Он посмотрел на меня спокойно, без угроз, без эмоций. И от этого стало не по себе. – Тогда ты просто останешься здесь жить. Как все. Бедно. Коротко. И всегда под кем‑то. Я почувствовал, как внутри шевельнулось старое, забытое чувство – смесь злости и холодного расчёта. Он прав. Но и он ещё не знает, с кем говорит. – А Витёк? – спросил я. – Его долг. – Это мелочь, – отмахнулся Курбет. – Варана и Кобса я сам прижму. Для тебя это даже плюс будет. Долги – лучший способ привязать людей. Он открыл бардачок, достал пачку сигарет, предложил мне. Я взял, прикурил. Дым лёг в лёгкие тяжело, с горечью. В голове прояснялось.

– Подумай до вечера, – сказал он, заводя мотор. – Но долго не тяни. Такие предложения два раза не делают. Машина мягко тронулась, а я остался сидеть, глядя вперёд, чувствуя, как весна пахнет не только теплом, но и будущими неприятностями. Я молчал, слушая его, и чувствовал, как в салоне сгущается воздух. Он уже не уговаривал – он заманивал, как охотник, который знает, что зверь устал и рано или поздно остановится. От него тянуло смесью бензина, сигарет и уверенности в собственной правоте. Такой запах бывает у людей, которые ещё не сидели, но уже примерили на себя эту тень.

– Дружба, – повторил я медленно, будто пробуя слово на вкус. – Она либо есть, либо её продают. А когда продают – это уже не дружба. Курбет усмехнулся, но глаза остались холодными. – Ты философ, Вовчик. Такие долго не живут, если одни.

– Зато живут по‑своему. Он посмотрел на меня внимательно, словно в последний раз прикидывал, сколько во мне можно выжать. Потом махнул рукой, будто отгоняя назойливую мысль. – Ладно. Семь вечера. Гаражи за стадионом. Не понравится – уйдёшь. Я никого силком не держу. Это была ложь, и мы оба это понимали.

Я вышел из машины, хлопнул дверью. Солнце ударило в глаза, запах двора снова накрыл: тёплая пыль, кошачья моча у подъезда, сладковатый дух стиранного белья. Шум детей, скрип карусели, далёкий лай собаки. Обычная жизнь, такая хрупкая и такая настоящая.

Белая жига тронулась, колёса тихо зашуршали по асфальту, и Курбет растворился за углом дома. Я стоял ещё несколько секунд, чувствуя, как под кожей гуляет напряжение. Усталость навалилась резко, будто кто‑то выключил внутренний рубильник. В голове шумело, во рту пересохло, хотелось закурить ещё одну, но я сдержался. Алкоголь, выпитый накануне, напоминал о себе тупой тяжестью где‑то за глазами.

«Пять-шесть месяцев», – снова всплыло в голове. Смешной срок. И слишком долгий одновременно. Я развернулся и пошёл обратно к подъезду, понимая, что этот разговор – только начало. И что вечером мне придётся снова смотреть в глаза человеку, который не привык слышать «нет». − Да я в таком виде… − попытался я отмазаться, но уже понимал, что придётся идти. Иначе будут у меня проблемы, стопудово. Курбет затевает что-то мощное и явно нехорошее, и чует моя душенька – если сейчас отморожусь, потом прилетит так, что мало не покажется. Он из тех, кто не забывает и не прощает.

− Ладно… приду, гляну! – сказал я, открывая дверь и стараясь смотреть уверенно. Пусть он и стаю собирает, но у меня тоже есть зубы, если что. С тяжёлым осадком вернулся в квартиру. Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной. В нос ударил запах вчерашнего перегара, холодного чая и застоявшегося табачного дыма. Новая жизнь начиналась совсем не с райских кущей. Настроение скатилось в минус.

Я знаю таких, как Курбет. Типаж хищный, без полутонов. Ему плевать, кого грызть, лишь бы добыча была. Такие липнут, как репей: если выбрал цель – будет давить, крутить, подминать, пока не добьётся своего. Ни морали, ни тормозов. Если он на меня нацелился, вариантов немного: либо исчезать, либо держать удар. В прямой драке он меня разберёт как орех. Сухой, жилистый, машется грамотно. Силы у него не меньше, чем у меня, а опыта больше. Как ни крути, взрослый мужик почти всегда сильнее восемнадцатилетнего пацана при равных габаритах. Не зря один хмырь, положивший на спор троих подростков на стадионе, сказал: «Вам бы в армии отслужить – тогда окрепнете». Конечно, если подросток – боксёр, а мужик – диванный, всё иначе. Но в среднем расклад не в мою пользу. С ним надо быть осторожным. За громкими словами про братство, честь и уголовную романтику всегда скрывается нижний слой – грязный, липкий, опасный. Это как айсберг: белая верхушка на виду, а девять десятых – под водой. И именно они рвут днище. Людей этим часто обманывают. Романтизируют таких персонажей в фильмах и книгах, красиво упаковывают, чтобы продать историю. Зритель сопереживает герою, а то, что этот «герой» может за понюшку табака покалечить или убить человека, остаётся за кадром. Действовать придётся по ситуации. Но одно я знаю точно – просто так Курбет от меня не отцепится. И тут в голове что-то щёлкнуло, будто старый рубильник с хрустом включили. А ведь всё это странно. Почему я сразу не подумал? Я же в это время должен жить в посёлке, в десяти километрах от города. Семилетним пацаном. Совсем другим. Рухнувшие на меня события накрыли память плотной пеленой, как туманом, и только сейчас он начал рассеиваться. Будто меня кто-то заколдовал и только что снял чары.

Глава 4

Я усмехнулся… А такое может быть? Чтобы я был там сейчас мальчиком, а здесь парнем? Вообще любопытно это проверить. И если так, тогда увижу себя самого. И свою настоящую мать. Не видел её уже двенадцать лет. Столько она уже лежит в земле. А всё до банальности просто. Люди часто живут странно, будто бессмертные. Да, в принципе, как и я жил… пишут черновик. Как-то один друг рассказывал. Занесло его куда-то в Сибирь смолу собирать. На весь тёплый сезон. В общем, сидит в глуши общество мужиков. Деньги неплохие получают. Смолу собрали, из сахара браги нагнали. Попивают самогончик, больше делать там нечего. Из цивилизации только маленькое радио. Электричество делают из банок: наливаешь в банку воду, добавляешь сахар, уксус или соль, опускаешь два контакта – один цинковый, другой угольный. И вуаля! Полтора вольта есть. Соединив нужное количество банок, можно получить вольтаж для маленького радио или двенадцати вольтовой лампочки. И вот однажды по бухой лавочке начали мужики стрелять по мишени, которую повесили на жилой вагончик, из мелкашки. А один спал в вагончике пьяный. Проснулся, поднялся с кровати, а один шнайпер стрельнул – и попал в окошко по закону подлости. Прямо мужику в голову. Собрались везти его в