Победить в 41

Глава 1

Ночью нас забросили в тыл к боевикам Курдистана. Вертолёт ушёл почти сразу – глухо, без огней, растворившись в чёрном небе. Секунду спустя осталась только тишина и пустыня. Наша группа из пяти человек – слаженная команда, побывавшая не в одной переделке. Мы понимали друг друга без слов, по движению плеча, по паузе в шаге. Война в Сирии подходила к концу. Возможно, это задание было последним. Потом – домой. Мы все это осознавали, но вслух не произносили: такие вещи лучше держать при себе. Слишком легко сглазить. Ночью в пустыне холодно. Холод пробирается под броню, в суставы, в дыхание. Воздух сухой, режущий лёгкие. Каждый шаг отдаётся внутри глухим ударом, и кажется, будто этот звук слышен за километры. Мы двигались бегом, короткими перебежками, прижимаясь к земле, когда нужно было замирать. Вдалеке показалась стоянка боевиков – три тёмных пятна палаток на фоне бледного песка. Ни огней, ни движения. Охранение не выставлено. Они никого не боялись. Да и кого тут бояться – кругом пустота, ровная, мёртвая, без укрытий и ориентиров. Тишина была такой плотной, что в ней звенело. Слышно было собственное дыхание и стук крови в висках. Рука сама проверила оружие – привычный жест, успокаивающий. До палаток оставалось совсем немного. Ещё несколько метров – и начнётся работа. Мы разошлись веером. Каждый знал своё место и свой сектор. Никто не оглядывался – доверие было абсолютным. Песок под ботинками хрустел предательски громко, и мы шли почти на носках, ловя ритм друг друга, подстраиваясь под дыхание. До первой палатки оставалось метров десять, когда внутри кто-то зашевелился. Ткань едва заметно дрогнула. Мы замерли. Время сжалось в точку. Сердце билось так сильно, что казалось – его слышно снаружи. Палец лёг на спуск, дыхание остановилось. Тишина выдержала. Шорох оказался случайным – сон, переворот тела, ничего больше. Сигнал был условный, почти незаметный – лёгкое движение руки. И мы пошли. Первая палатка взялась быстро. Без крика, без выстрелов. Тьма проглотила всё. Во второй кто-то попытался дёрнуться, но было поздно. Работа шла молча, как на тренировке, только здесь ошибки не прощались. Третья палатка оказалась другой. Там не спали. Изнутри вырвался короткий выкрик, резкий, хриплый. В следующую секунду ночь разорвалась вспышкой. Песок взметнулся, воздух наполнился гарью и сухим запахом пороха. Мы ушли в стороны, падая, перекатываясь, отвечая коротко и точно. Всё длилось считанные секунды, но запомнилось навсегда. Когда снова стало тихо, тишина была уже иной – тяжёлой, звенящей, наполненной смыслом. Где-то вдали эхом уходили звуки выстрелов, растворяясь в пустыне. Мы стояли, переводя дыхание, чувствуя, как холод возвращается обратно в тело. Задание было выполнено. Ахмад шах был взят. Но внутри почему-то не было облегчения. Только пустота и чёткое понимание: война, даже когда заканчивается, всегда забирает с собой что-то важное. Не теряя времени, Михаил вызвал вертушку. Мы заняли круговую и стали ждать. Минуты тянулись вязко, как смола. Потом в ночи зашумели лопасти. Звук нарастал, давил на уши, и вместе с ним пришло облегчение. В вертолёт сели быстро, отработанно. Ахмад-шах брыкался и мычал сквозь кляп, извивался, как пойманный зверь. Он не хотел быть пленным. Но приказ был чёткий – доставить живым. Вертолёт взлетел. Мы облегчённо выдохнули. И в этот момент боковым зрением Михаил уловил вспышку в иллюминаторе.–Ракета! крикнул кто-то из команды. Вертолёт выпустил тепловые ловушки и пошёл боком, резко теряя высоту. Но расстояние было слишком маленьким. Слишком близко. Это была ловушка. Вспышка. Удар. Взрыв. Жар и давление смяли всё. Свет ослепил, мир разорвался, как ткань. Я открыл глаза. Белый свет. Тишина. Я лежал на холодном полу. Голый. Грязный. Живой. Я сел, моргая, протирая глаза. Комната была пустой, без окон, без углов – гладкие светлые стены, будто вылепленные из одного куска. – Где я?.. – прошептал я. В преисподней? Или это врата в рай? Голос раздался внезапно, прямо в голове. Я вздрогнул. –Вам даётся шанс на возвращение.–У вас есть один год.

–Вы должны прибыть в точку назначения вшестером. И тишина. Я встал. Прошёлся по комнате. Пол был холодный, настоящий. Это не сон.– Эй! – крикнул я. – А где бонусы?! Осознание накрыло разом: меня посылают на задание голым. Без оружия. Без ничего. –Что вы хотите получить? – снова раздался голос. – Десять жизней! – выпалил я. – Плащ-невидимку! – Хранилище!

– Регенерацию! – Удалённое управление.–Стоп, – перебил голос. Пауза была длинной, давящей. –Вы получите хранилище на шесть тонн. И всё. Свет не изменился. Голос исчез. А я остался один, понимая, что война для меня только началась – просто теперь она будет совсем другой.

Глава 2

Свет погас. Стало прохладно, и запахло травой и лесом. Где-то вдалеке послышалось пыхтение тепловоза – да блин, какого тепловоза… паровоза? Я вскочил и бросился на звук. Бежал босиком – мелкий мусор колол ноги, но это не остановило меня. Я взбежал на пригорок в ночи. Пыхтя, паровоз тянул вагоны. Отблески огня играли в окнах, но других огней не было. Это был поезд-призрак. Я ощутил холодок внизу живота – до сих пор голый. Сзади послышалось топанье ног. – Что происходит? – спросил командир. – Сам не понимаю, – признался я.

– С нами девка, – прошептал Лева. Я оглянулся. Среди четырёх голых мужиков мелькнула фигурка щупленькой девушки. Первые блики солнца начинали пробиваться сквозь тьму. Где-то вдали загремели взрывы. Когда солнечные лучи позволили различать силуэты, я увидел: час, когда зарозовевший восток уже осветил полнеба, а западная сторона ещё оставалась темной. Издали послышалось заунывное завывание сотен авиационных моторов. В этот предрассветный час, лежащий между самой короткой ночью и самым длинным днём, Люфтваффе начал свой Великий Поход на Восток – за жизненным пространством и поместьями с сотнями покорных славянских рабов. Два часа назад пилотам, штурманам и стрелкам – героям воздушных налётов на Варшаву, Роттердам и Югославию – был зачитан приказ фюрера о нападении на СССР. Время, ранее называвшееся «мирным», стремительно уходило в далёкое прошлое, а взамен мира с тяжелым лязгом, гулом и воем на Страну Советов накатывалась война. Это война, – произнёс я, окончательно понимая, что с нами произошло. – Мы попали в прошлое. Это 1941 год. – Назад! – приказал я, и мы скрылись среди деревьев.

Где-то совсем близко раздался гул самолёта, и рассвет вспыхнул пламенем взрывов и лязгом рвущегося металла. Поезд сошёл с рельсов – вагоны наваливались друг на друга, раздались крики людей. – Команда! – крикнул я. – Вперёд, по лесу! Раздобыть одежду и оружие! Группа рванула к поезду, а я остался осмотреть шестую участницу нашего путешествия во времени. На меня смотрели злые восточные глаза тоненькой женщины. Она стояла, не прикрывая наготы, и вдруг, почувствовав свободу, кинулась бежать. Мне стоило больших трудов поймать её. Прижав к земле, я ощутил бархатистость кожи и запах восточных благовоний. Откуда девка? – мелькнуло в голове. Она неистово билась подо мной, выкрикивая слова проклятий. За этим нас и застала группа. Они принесли одежду и винтовки. Связав пленницу, мы бросили её у дерева и принялись обмениваться данными. Поезд – с оружием и продовольствием. Паровоз разбит. Где-то вдалеке есть поселение – определили по дыму и возгораниям. Выслушав доклады, я задумался. Я – попаданец. Место высадки и есть точка сбора через год.

– Володя, Дима, – приказал я, – определить место нашего переноса и обозначить. Нам придётся сюда вернуться. Двойка ушла в разведку. Мы втроём сели обсуждать план действий. Я всё рассказал ребятам и добавил:

– Мне обещали хранилище. Я осмотрел своё тело, ища кнопки или другие атрибуты управления. Ничего. Тогда я мысленно приказал. Комплект военной формы исчез прямо с травы. Команда удивлённо ахнула и принялась закидывать в хранилище оружие. Когда вдоволь наигрались новым приобретением, я попытался закинуть туда девку. Не получилось. Живые существа в хранилище не помещались. Мы усадили женщину у поваленного дерева, связав руки за спиной. Она тяжело дышала, глаза блестели страхом и ненавистью одновременно. Лицо было мокрое от пота, волосы прилипли к лбу. – Кто ты? – начал я, стараясь держать голос ровным. – И как оказалась здесь? Она фыркнула, сплюнув в траву, но промолчала. – Мы не причиняем тебе вреда, – вмешался Володя. – Но нам нужно знать, с кем имеем дело. Она снова фыркнула и с вызовом посмотрела на меня. Восточные глаза горели, словно пытались прожечь мою душу. – Говори! – я чуть повысил голос, мысленно подтягивая ощущение контроля через хранилище. Рядом лежала военная форма и оружие, мгновенно появившиеся по моему приказу. – Мы видим, что ты сильная. Не стоит испытывать нас. И тут я снова поймал себя на мысли , что она совершенно не стесняется своей наготы. Она дрогнула, словно от того, что я ощутил её страх, но всё ещё не сдавалась.– Меня зовут Айша, – выдавила наконец она. – Почему ты голая и одна в лесу? – перебил я, чувствуя, что время уходит. – Ты не могла просто спрятаться! Она отвернулась, и я уловил дрожь в её плечах. – Я сбежала, – тихо сказала она. – Они убивали, нас не щадили. Я не знала, куда идти. Вдруг… я очутилась здесь. – Здесь – значит в нашем времени, – сказал я, не отводя взгляда. – 1941 год. Мы тоже попали… случайно, или нет – не знаем. Айша взглянула на нас, глаза расширились от страха и понимания одновременно. – Вы… путешественники? – прошептала она. – Тогда… может быть, вы поможете… Я кивнул, но внутренняя тревога не отпускала. Мы не знали, кто она на самом деле, и что с ней может произойти, если доверимся. – Слушай, – сказал я твёрдо, – пока ты с нами, ты под нашей защитой. Но каждая ложь – это смертельный риск. Мы идём искать одежду, оружие и безопасное место. После – решим, что с тобой делать. Айша опустила голову, поняв, что сопротивление бессмысленно. Её глаза всё ещё горели, но уже не так, чтобы бросить вызов. Она понимала: её жизнь зависела от нашей команды. Оставив девушку у дерева, мы отошли в сторону, чтобы обсудить обстановку. Нас было пятеро в вертолёте, – начал я. – Шестым был Ахмад‑шах. Были ещё пилоты, но они не телепортировались. Значит, женщина – это перевоплощённый боевик. С ним надо быть осторожным. У нас задание: продержаться год и вшестером вернуться к точке заброса. Ошибок быть не должно. Устанавливаем постоянное дежурство за Айшой. Вы четверо – к поезду. Набить хранилища до отказа. У каждого должно быть: вода, еда, топливо, оружие и боеприпасы, аптечки. При заполнении оставить резерв – не меньше полтонны – под трофеи. Ребята молча кивнули. Вопросов не было. Команда ушла к дымящейся насыпи, растворяясь между деревьями. Я остался один и вернулся к женщине. Она сидела там же, связанная, прислонившись спиной к стволу. Глаза внимательно следили за каждым моим шагом – слишком осмысленно, слишком цепко. Не взгляд напуганной пленницы. Взгляд бойца, загнанного, но не сломленного. – Айша, – произнёс я спокойно, присаживаясь напротив. – Или как тебя там на самом деле зовут. Она ничего не ответила, только напряглась. – Ты не случайно оказалась с нами, – продолжил я. – И я хочу знать – кто ты теперь. Человек или то, что пришло вместо Ахмад‑шаха. Ветер прошёлся по листве, где-то вдалеке глухо ухнул взрыв. Женщина медленно подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. В этом взгляде уже не было паники. Только холодное ожидание. И я понял – настоящий допрос только начинается.

Глава 3

Мы углубились в лес, выгрузили всё из хранилищ и сразу пошли за следующими трофеями. Айшу привязали к дереву. Пообедали на ходу и снова выдвинулись. Переход – шесть километров туда и обратно – утомлял, но вес хранилищ был эфемерным, и это спасало. Вскоре появились первые беглые бойцы Красной армии. Их было около роты. – Стоять! – приказал я. – Строиться! Толпу удалось быстро привести в порядок, превратив в подобие подразделения. Я передал их Диме.– Это капитан Аникеев. Вы поступаете в его распоряжение. Отправил их копать землянки и схроны. Нужны были средства передвижения. – Слава, – сказал я, – ты у нас самый ловкий наездник. Он получил в распоряжение кобылу и поскакал по округе собирать ГСМ и технику. Пройдя ещё три километра, мы наткнулись на другую группу бойцов. – Стоять! Строиться! Но это оказались первые организованные беглые отряды. Из строя вышел полковник и попытался меня строить. – Кто такой? Почему командуете? Я подошёл к нему вплотную и сбил с ног. – Вы дезертиры! – крикнул я. – Вас всех нужно расстрелять по законам военного времени! Полковник лежал на земле, мгновенно осознав плачевность положения. Когда бойцы построились, я передал их дальше. – Это капитан Блинов! – крикнул я и отправил подразделение в лес. Когда группа удалилась, я посмотрел на полковника. – Как будем воевать? – спросил я.

Он встал, отряхнулся. – У меня кончились патроны. Мы отступали, – выкрикнул он. – Вы поступаете в моё распоряжение. Я майор НКВД. Подчиняюсь непосредственно генеральному комиссару госбезопасности Лаврентию Павловичу Берии. Полковник приосанился. – Пока вы отстранены от командования, – сказал я почти дружелюбно. – Но вы нам ещё понадобитесь. Отступать поздно. Нужно воевать. Мы пошли вместе через поле. Вскоре прискакал Слава. – В лесочке стоит полуторка. Полный бак и оружие, – доложил он. Мы направились туда. Я завёл машину, и мы поехали. Слава скакал рядом. Когда показались бойцы, я приказал полковнику построить их и передать в распоряжение капитана Владимира Лозбина. После погрузки полковник удивлённо уставился на ещё одну машину. – Вперёд, – скомандовал я. Мы тронулись. Обернувшись, я погрозил пальцем Славе. Когда наткнулись на ещё одно подразделение, метрах в ста уже стоял другой грузовик. Отправив бойцов на базу, мы катались по полям дальше и, собрав ещё около сотни человек, разбили полноценную базу в лесочке. Собрав у красных командиров планшеты с картами, мы организовали три взвода и окопались в лесу. Срочно требовались рации – я отправил бойцов по брошенным частям собирать всё, что можно. Ночь была тихой. Немецкие колонны шли победителями, не встречая сопротивления. Наутро я собрал совещание. Мы организовали четыре ловушки для немцев. За ночь бойцы углубили окопы и засели незамеченными. С рассветом раздали пушки и пулемёты, организовали зенитное прикрытие. Второй эшелон немецких частей двигался по захваченной территории, не опасаясь удара, и тут мы накрыли их огнём. Завязался бой. Налетели самолёты, но напоролись на наши зенитки. Немцы были в шоке от такого натиска, однако мы понимали – долго не устоим. Собрав трофейное оружие, ушли в лес. Немецкие передовые части остановились, подтянули авиацию и танки, всё сравняли с землёй. Хорошо ещё, что основная часть отряда – разведчики, егеря, пограничники и снайперы – осталась с нами. Убедившись, что «разгромили» русскую оборону, немцы снова потянулись на восток. Мы оставили позиции и ушли на Белостокский выступ. Там начали создавать базы с боеприпасами и стрелковым оружием, всё тщательно прятали в лесу. Когда система была выстроена, я приказал Славе и Владимиру оставаться в обороне и снабжать отряды боеприпасами. Мы установили радиосвязь, организовали три замаскированных эшелона зенитных орудий. Сам я с двумя бойцами ушёл к Бресту. Продвигались ночами, нападали на небольшие немецкие отряды, захватывали пушки . танки и боеприпасы. В лесах делали временные схроны. Перемещались в основном на лошадях, позже освоили мотоциклы – они были мобильнее и легко прятались в хранилищах. В одной из деревень нашли первый лагерь военнопленных. Переодевшись в немецкую форму, без потерь захватили лагерь и освободили более трёх рот бойцов. Танкистов и артиллеристов сразу вывезли на заранее подготовленные позиции – они окопались и ждали сигнала. Остальных спрятали в лесу, раздав оружие. Из бойцов сформировали два отряда в немецкой форме – на мотоциклах и бронетранспортёрах. Когда немецкие танки прошли вперёд, эти отряды начали уничтожать колонны с топливом и боеприпасами. Оставив Славу и Лёву заниматься тылом, я сам пошёл вслед за танками. В хранилище у меня были грузовики с бочками горючего и мины. Вторую танковую группу генерал-полковника Гудериана я догнал вечером на подступах к Белостоку. Танки стояли, ожидая заправку. В темноте я выгрузил из хранилища два грузовика с топливом, намешал в бензин всё, что нашёл – нафталин, сахар, чистящие пасты. Притащил двух убитых немцев и усадил их за руль. После этого объехал стоянку танковой группы и начал устанавливать мины на дороге и обочинах по маршруту движения танков. Под утро, уставший, заехал в ближайшее временное хранилище, загрузил гаубицы и снаряды. По дороге перехватил несколько беженцев – троих посадил на лошадей и отправил в разведку. Сам, укрывшись в лесу, установил орудия, научил новых бойцов подавать снаряды и стрелять , выставил дозоры. Мотоцикл спрятал неподалёку и стал ждать. Разведчики доложили: танки начали заправляться. Я дал им час. Потом дал первый залп. Корректировщики сообщили о перелёте. Второй залп – и в яблочко. Танки заметались, началась паника. Дозорные доложили о подходе моторизованной пехоты. Я отвёл дозорного в сторону, привязал его к дереву, канонирам приказал продолжать огонь, а сам, незаметно, ушёл в лес. По рации связался с танкистами и приказал выдвигаться к дороге и вести огонь по врагам. А сам сел на мотоцикл и исчез в направлении точки появления.

Глава 4

Удар по стоянке танковой группы обрушился на немцев как ночной кошмар, из которого невозможно проснуться. Первые взрывы рвали тишину рассвета, бензовозы вспыхивали один за другим, пламя текло по земле, затекало под гусеницы, лизало борта машин, танки дымили, экипажи выскакивали полуодетыми, кто-то горел заживо, кто-то катался по земле, сбивая с себя огонь. Радиоэфир захлебнулся криками: обрывки команд, мат, истеричные доклады о «русской артиллерии из ниоткуда», о минах на дорогах, о диверсантах в немецкой форме. Гудериан, выдернутый из машины, орал на офицеров, требуя немедленно восстановить порядок, найти батарею, раздавить её танками, но танки не шли – одни стояли без топлива, другие рвались на минах, третьи застревали в горящих лужах. Полковые и батальонные командиры метались, отдавая противоречивые приказы: «вперёд», «назад», «в круговую оборону», «зачистить лес», «расстреливать всех подозрительных». Началась лихорадочная зачистка – пехоту гнали цепями в ближайшие рощи, прочёсывали опушки, били из пулемётов по каждому шороху, сгоняли крестьян, вешали, расстреливали, жгли хутора, но батареи уже не было, только воронки, следы волочения орудий и пустые гильзы. Самолёты кружили над лесами, утюжили квадраты, срывая листву и корни, однако это не приносило результата, лишь усиливало ощущение, что враг повсюду и нигде одновременно. В штабах началась паника, доклады уходили наверх с пометками «неизвестный противник», «высокая организованность», «переодетые диверсионные группы», последовали приказы об усилении охраны тыла, выделении частей на прочёсывание, создании заградительных отрядов, задержке продвижения до наведения порядка с топливом. Колонны стояли, нервы были на пределе, офицеры кричали, солдаты озирались на лес, ожидая нового удара каждую минуту. Танковая группа, привыкшая к стремительному прорыву и чувству безнаказанности, впервые захлебнулась страхом – не от силы противника, а от его невидимости, и это ощущение, липкое и тяжёлое, потянулось за ними дальше на восток, отравляя каждый километр пути. Наступление было сорвано и задуманные клещи окружения не сомкнулись. А оборона Белостокском выступе обеспеченная боеприпасами отбила атаки с южных направлений и планомерно отступала. К вечеру я добрался до точки появления. Айша билась в злобной дрожи, тело ходило мелкой судорогой, глаза метались, как у загнанного зверя. Лес стоял густой и сырой, пахло прелыми листьями и дымом далёких пожаров. Я срезал гибкий шест, сделал на конце петлю, накинул ей на шею и, развязав, повёл к ручью. Она была истощена, ноги подкашивались, сопротивляться сил уже не было – только тихое рычание в груди да ненависть в взгляде. Вода оказалась ледяной, прозрачной, с песчаным дном. Айша припала к ручью, жадно пила, захлёбываясь, и, напившись, подняла на меня глаза – тёмные, злые, настороженные.

– Не злись, – сказал я как можно тише и ласковее. – Помойся. Потом накормлю.

Я кинул ей пучки травы, мох, грубые листья. Она медленно смывала с себя грязь и кровь, вода уносила серые потоки вниз по течению. Я держал её в воде почти час – холод выбивал злость, выматывал, делал покорнее. Потом привязал к дереву, дал хлеб. Она ела молча, быстро, не поднимая глаз. Когда хлеб исчез, я завязал ей рот – слишком непредсказуемой она была, слишком много в ней оставалось чужого. Лес шумел, ночь опускалась тяжёлая, безлунная. Я уснул рывками, держа руку на оружии. Утром мы пошли на запад. Немцы, взбешённые ночным ударом, подняли облавы: дороги перекрыты, патрули, досмотры, нервные солдаты с пальцами на спуске. По радиосвязи я уточнил, где развернулась новая база, и пошёл на соединение, обходя тракты, уходя в чащу, петляя по звериным тропам. Айша ехала молча, привязанная, смотрела в землю. Три дня мы держали тишину. Никаких вылазок, никаких засветок – дали немцам выдохнуть, убаюкали их уверенность. Лес жил своей жизнью: по ночам трещали ветки, где-то ухал филин, пахло смолой и сырой землёй. Где-то рядом шла война, но здесь, под кронами, мы затаились, накапливая силы, зная – скоро тишина снова оборвётся. Через неделю мы собрались в Налибокской пуще. Густой, старый лес принял нас, как укрытие и как приговор: сражаться с превосходящими силами напрямую было бессмысленно. Здесь решала не численность, а терпение, скрытность и холодный расчёт. Мы разделились на четыре небольших отряда и перешли к диверсионной войне – той, что медленно, но неотвратимо выматывает даже сильнейшего противника. По ночам гремели взрывы на железной дороге: рельсы выгибались, шпалы летели в стороны, эшелоны сходили с пути. Днём мы били по конвоям с топливом – коротко, резко, без лишнего огня. Немцы быстро поняли угрозу и начали выставлять охранение обозов, усилили сопровождение, но тогда в дело вступили снайперы. С дальних дистанций, из глубины леса, они методично расстреливали цистерны. Одно попадание – и пламя поднималось столбом, чёрный дым был виден за десятки километров, а колонна превращалась в пылающий тупик. Среди пленных попадались этнические немцы. Их мы не держали в ямах – с ними работали. Из отобранных, сломанных страхом и одиночеством, мы формировали диверсионные группы. Документы, форма, речь – всё сходилось. Под этой маской мы и двинулись в сторону Минска: две мотоколяски и один колёсный «ганомаг». Колонна выглядела привычно, буднично, не вызывая подозрений. Ночные стоянки стали нашими охотничьими угодьями. Пока немецкие части спали, мы уводили технику, снимали ящики с боеприпасами, сливали горючее. Всё исчезало бесследно, уходя в хранилища – тихо, без следов. Связать появление разведки и пропажу машин немцы не могли: мы были слишком подвижны, слишком непостоянны. Сегодня – одни машины, завтра – другие. Колонна меняла облик, как хамелеон. По дороге мы устраивали схроны в самых глухих местах: в оврагах, под корнями вековых сосен, в болотистых прогалинах, куда не сунется ни техника, ни патруль. Лес снова и снова смыкался за нами, стирая следы. Война здесь становилась вязкой, липкой, неуловимой – и именно такой она была для нас выгоднее всего.