Осколки наших чувств

Часть 1: Осколки. Глава 1: Огонь у порога

Стекло – твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когда я была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Я зажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формах рам и зеркал. Теперь я знала другую правду: стекло – это застывшая боль. Оно помнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденную гневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа – залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся.

***

Холод в мастерской пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едким запахом скипидара, антисептика и моего немого страха. Я вдохнула, и легкие обожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью и старыми камнями этого лондонского переулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавые от химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на место крошечный осколок зеркала XVIII века.

«Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеет денег», – бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила.

Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает, что истинная цена этой работы – не его внушительный чек, а пачка замороженных пельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленные ценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.

Я отложила пинцет, потянулась, и мои позвонки хрустнули, словно переламываемые сухие ветки. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащий на краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую уродливую цифру и каждое слово. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том унизительном телефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последний шанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос, пропахший перегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:

«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, ты должна понять. Они не шутят».

Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином и выбитыми зубами. А я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя.

За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-то двинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле. Просто кошка. Или ветер, гоняющий по переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегда просто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обретет форму и голос.

Они пришли ровно в девять вечера. Это был глухой удар кулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась и разбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая лужица медленно растеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешался со смрадом моего ужаса.

– Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! – прорычал голос за дверью.

Я не дышала, прижавшись спиной к кирпичной стене. Может, уйдут. Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман над Темзой.

– Лира! – крикнул другой голос. – Мы знаем, что ты там. Выходи, поговорим. Не будем портить твое… имущество.

Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Они знали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталась вернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.

Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Рука сама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом – лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туман ворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Их было двое. Один – крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, и крошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй – тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявить о банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.

– Ну что, красавица? – Бычья шея осклабился, обнажив желтые и неровные зубы. – Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчет сроков?

– У меня есть часть, – прохрипела я. – К концу недели, я обещаю, будет все.

– Конец недели? – переспросил Бухгалтер. Он достал из кармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкий дым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

– Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки… – Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился на фасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего с заколоченными гнилыми досками окнами – уродливый памятник чьему-то разбитому бизнесу и несбывшимся мечтам. – …у нас начинает гореть и все остальное.

Он коротко кивнул своему напарнику. Тот, не меняясь в лице, достал из-за пазухи бутылку из-под пива, наполненную буро-желтой жидкостью, сунул в горлышко тряпку. Еще один щелчок зажигалки. Огонек дрогнул на ветру и коснулся промасленной ткани.

Нет. Только не это.

– Стой! – крикнула я, но мой голос утонул в свисте ветра.

Бутыль, описав короткую дугу, влетела в одно из окон магазина. Тишину ночи разорвал глухой хлопок, и оставшиеся стекла выбило ударной волны, рассыпав по тротуару хрустальным дождем. Огонь лизнул закопченные кирпичные стены, пополз вверх по деревянным балкам, с треском пожирая простоявшую десятилетия древесину. Через десять минут свет пламени осветил переулок адским заревом, отбрасывая на стены гигантские тени.

Я стояла на пороге, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Я чувствовала, как жар, волнами исходящий от пожара, опаляет кожу моего лица, сушит слезы, которые еще не успели выкатиться из глаз. Я понимала, что это не просто слезы от едкого дыма, плывущего к мне через улицу. Это были слезы бессилия. Я была песчинкой, которую вот-вот сметет ураган, вызванный чужими пороками.

– Это было последнее предупреждение, Лира, – голос Бухгалтера прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Я даже не заметила, как он подошел так близко. – Следующий раз – твоя мастерская. С тобой внутри. Со всеми твоими… зеркальцами. Поняла?

Они ушли, не оглядываясь, а их фигуры растворились в клубящемся тумане так же бесшумно, как и появились. Я осталась одна. Передо мной пылали «Счастливые дни». Искры взвивались в черное небо, смешиваясь с моими слезами. Где-то вдалибзавыла сирена, но звук ее был слабым и безнадежным. Время вышло. Бежать было некуда. Спасать было некого. Даже отца, чьи долги привели меня к этому порогу, я уже не могла представить себе ясно.

Я сползла по косяку двери на порог, уткнувшись лицом в колени. Ткань джинсов быстро стала мокрой от слез. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше. Казалось, что я была ребенком, которого оставили одного в темной комнате, и от этого ребенка теперь требовалось принять взрослое решение.

И сквозь этот треск огня, шипение горящего дерева, сквозь собственное рыдание и вой сирены, я уловила другой звук. Плавный, почти бесшумный, не принадлежащий этому хаосу. Шорох шин по мокрому асфальту. Звук дорогого двигателя.

Я медленно подняла голову. Сквозь пелену слез, застилавшую взгляд, сквозь колеблющуюся завесу дыма и чада, я увидела черный, отполированный до зеркального блеска автомобиль, чьи плавные линии казались инородным телом в этом убогом переулке. Он остановился по другую сторону пылающей улицы.

Задняя дверь открылась, и из машины вышел мужчина. Его пепельно-белые, почти платиновые волосы казались отлитыми из серебра в отсветах безумного пожара. Его внимание было всецело поглощено огнем. Он стоял неподвижно и наблюдал, а руки засунул в карманы брюк.

И в этот миг я с пугающей ясностью поняла – моя старая жизнь, с ее страхами, долгами и жалкими попытками выжить, сгорела дотла, обратившись в пепел «Счастливых дней». Я сидела на холодном камне порога и смотрела, как горит здание напротив. В голове проносились обрывки воспоминаний – первый раз, когда они пришли, всего три месяца назад. Тогда они просто оставили записку в щели двери. Аккуратно сложенный листок с цифрами, которые казались нереальными и выдуманными. Я тогда еще думала, что смогу что-то исправить, договориться, найти деньги. Наивная дура.

Отец в последний раз звонил неделю назад. Голос у него был странный и отрешенный, будто он говорил уже из другого мира.

«Лира, – говорил он, и в трубке слышался присвист его дыхания, – если что… я не хотел».

Потом гудки. И больше он не отвечал. Я обзвонила все больницы, морги, даже участки. Ничего. Он просто исчез, оставив мне свои долги как прощальный подарок или как последнее доказательство своей неудавшейся жизни.

В мастерской стало жарко от близкого огня, но я продолжала сидеть, прижавшись к двери. Мои инструменты, которые никогда не предавали, лежали на столе. Стамески, кисти, банки с химикатами. Все, что осталось от того времени, когда утром я просыпалась с мыслями о работе, а не о долгах.

На полке у окна стояла старая фотография в простой деревянной рамке – мне лет десять, отец еще трезвый, улыбается, а глаза у него живые. Мы в его старой мастерской на окраине Эдинбурга, он учит меня отличать венецианское стекло от муранского.

«Смотри, дочка, – говорил он, поворачивая к свету изящный бокал, – вот здесь видишь эти крошечные пузырьки? Это как отпечатки пальцев мастера. Подделать невозможно».

Теперь эти пальцы тряслись от похмелья, а пузырьки в стекле напоминали мне о том, что все хорошее когда-то кончается. Что доверие – такая же хрупкая вещь, как и стекло.

Я наконец поднялась и отошла глубже в помещение, к рабочему столу. Рука сама потянулась к незаконченному зеркалу. Всего пару часов назад его реставрация казалась мне важным делом. Теперь это было просто куском стекла и металла. Как и я – просто человеком, которого загнали в угол.

Я подошла к окну и раздвинула занавеску. Пожарные уже расправляли рукава, но было видно – здание не спасти. Как и мою старую жизнь. Незнакомец все так же стоял у своей машины. Он достал телефон, что-то коротко продиктовал, не сводя глаз с пламени. Его поза была неестественно статичной, но в этой статичности чувствовалась скрытая энергия, как у хищника перед прыжком.

И тогда он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Через всю ширину улицы, сквозь дым и танцующие языки огня. Его взгляд был таким пронзительным, что я инстинктивно отшатнулась от окна. Сердце заколотилось с новой силой. Кто он? Зачем приехал?

Может, новый кредитор, следующий в очереди? Или тот, кому отец должен больше всех, тот, чье имя никогда не называлось вслух?

Собравшись с духом, я снова выглянула. Он все так же смотрел на мою мастерскую, не двигаясь. Потом, очень медленно, поднял руку и поманил меня пальцем. Инстинктивно я покачала головой «нет». Он безжизненно улыбнулся и сделал шаг вперед, начиная пересекать улицу, направляясь к моей стороне.

Дым от пожара становился все гуще. Я закрыла лицо руками, пытаясь отдышаться и прогнать панику. Когда снова открыла глаза, он уже стоял на пороге моей мастерской, заполнив собой весь дверной проем. Высокий, под два метра, в идеально сидящем костюме, он казался существом из другого мира, занесенным сюда случайным вихрем. Его платиновые волосы лежали безупречными прядями, несмотря на дым и ветер, а ярко-голубые, почти светящиеся глаза отражали танцующие языки пламени, но в них самих не было ни тепла, ни жизни. Только лед. Лед, который, казалось, был холоднее самого лондонского тумана.

Он переступил порог, заполнив собой все пространство мастерской, и замер. Гул пожара, треск дерева, далекие сирены – все это смолкло, поглощенное безмолвной громадой его присутствия.

Он стоял спиной к адскому зареву, а отблески пламени цеплялись за острые скулы, за прядки волос, но не могли согреть лед его глаз. Он просто смотрел. Смотрел на всю мою жалкую, разбитую жизнь, выставленную тут как на витрине.

И в этой тишине, под этим тяжелым взглядом, горел не только магазин напротив. Догорали последние остатки надежды. Тлели иллюзии, что можно что-то исправить, договориться или убежать.

Сейчас я чувствовала, как рушатся стены моего маленького и хрупкого мира. Как трескается и рассыпается в пыль почва под ногами.

И поняла: огонь у порога был лишь началом. Настоящее пламя только что вошло в мою жизнь. И теперь ему некуда было деваться, кроме как внутрь.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 2: Предложение Дьявола

Он переступил порог, и воздух в мастерской изменился. Я замерла, почувствовав, как поджилки слабеют, а сердце начинает колотиться с такой силой, что его удары отдавались в ушах глухим стуком. Я стояла, прижавшись спиной к кирпичной кладке, и пыталась дышать поверхностно, чтобы не выдать свой животный страх.

Он остановился в двух шагах от меня, а его взгляд без всякой спешки совершал обход моей мастерской. Он скользнул по заставленным банками и склянками полкам, по кистям, торчащим из жестяных банок, по разводам старых пятен на деревянном полу. Он задержался на рабочем столе, где под лампой лежало незаконченное зеркало в серебряной оправе.

Потом его взгляд вернулся ко мне. Мужчина прошелся по моему лицу, задержался на запекшихся следах от слез, на покрасневших веках, на губах, которые я бессознательно кусала до крови. Он опустился ниже – на мой растянутый серый свитер с потертыми локтями, на джинсы, испачканные краской и клеем, на ноги, вжавшиеся в пол.

Тишина между нами растягивалась. Я слышала, как с улицы доносится приглушенный гул – крики пожарных, шипение воды, треск рушащихся балок. Но здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Я боялась пошевельнуться, боялась издать звук, который разобьет эту хрупкую паузу и спровоцирует… что? Я не знала.

– Лира Маррэй, – наконец произнес он.

Я смогла лишь кивнуть. Горло сжалось так туго, что даже дыхание стало болезненным.

– Меня зовут Кай Ардерн. Я пришел обсудить твое положение.

Мое положение. Истерическая усмешка подкатила к горлу. Мое положение было настолько очевидным, что обсуждать в нем было нечего. Я стояла в своей мастерской, пахнущей страхом и разбитой склянкой льняного масла, а напротив горели последние остатки какого-то подобия безопасности.

– Вы с ними? – выдавила я наконец. – Следующий кредитор в списке? Если да, то вы опоздали. Они уже все забрали. Даже надежду. Осталось только это. – Я махнула рукой, указывая на хаос вокруг. – И я. Но, думаю, я вас не интересую.

Уголки его губ дрогнули. Это было настолько мимолетное движение, что я могла принять его за игру света от пожара. Но нет – это была тень реакции. Скорее, нечто вроде беззвучного вздоха, проявившегося на его безупречном лице.

– Я не коллектор. Угрозы, поджоги… Это для тех, кто мыслит категориями собачьей свалки: гавкни громче, отними кость. Примитивно и шумно.

– А вы? – вырвалось у меня. – Вы что предлагаете? Красивый гроб вместо ямы?

Уголки его губ дрогнули, будто его слегка кольнула моя грубость.

– Я предлагаю отменить приговор. Но для этого нужно выйти из той системы, где он вообще выносится. Твоя старая система, Лира, – это и есть твой смертный приговор. Она тебя уже почти перемолола.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула. От него пахло – и это было так неожиданно, что на секунду отвлекло меня от страха. Он пахнул морозным воздухом высокогорья и чистотой. Пахнул кожей дорогого автомобильного салона, обработанной воском.

– Я знаю об Элларде Маррэе всё. Хронологию его падений. Масштаб последней, роковой авантюры, – он заговорил тихо, но каждое слово падало с весом гирьки. – Тридцать семь тысяч основного долга. Проценты Липпера, которые удваивают сумму каждый месяц. У тебя нет активов. Твой доход – капля в море этих процентов.

Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь мой страх, пустые счета и бессонные ночи.

– Для банка ты – не клиент. Ты – мусор на их пороге. А для Липпера… – Кай сделал едва заметную паузу, давая мне самой додумать. – Для Липпера ты расходный материал. Ты исчерпана, Лира. И он выжмет из тебя последнее, а оболочку выбросит. Как всегда.

– Он не хотел… – начала я по глупой, детской привычке – защищать того, кто уже давно перестал быть тем отцом, которого я помнила.

– Намерения, – мягко перебил он, – это валюта, которая ничего не стоит в мире, где правят факты и цифры. Факты таковы: тридцать семь тысяч фунтов стерлингов основного долга. Проценты, начисляемые Гордоном Липпером – это имя человека которому должен твой отец, а точнее уже ты. Твой доход нестабилен и не покрывает даже процентов. Статистическая вероятность того, что ты когда-либо выберешься из этой долговой ямы, стремится к нулю.

– Зачем… зачем вы мне все это говорите? Чтобы я окончательно поняла, как глубоко я закопала себя? Я и так это знаю. Я чувствую это каждую секунду. Я вижу эти цифры, когда закрываю глаза. Вы думаете, мне нужно напоминание?

Он молчал секунду, а его ледяные глаза изучали мое лицо. Казалось, он впитывает каждую морщинку страха, каждую дрожь, каждый признак распада.

– Я говорю это, – произнес он наконец, – чтобы ты осознала: твоя старая система координат разрушена. Правила, по которым ты пыталась играть, больше не действуют. Ты находишься за пределами всех обычных решений и теперь у тебя есть два пути. Первый – продолжать падать, пока не достигнешь дна, которое для таких, как Липпер, всегда оказывается могилой. Второй… принять новое правило. Моё правило.

Он снял с правой руки тонкую черную кожаную перчатку и продолжил:

– Ваш посредник мистер Элдридж. Человек болтливый, если найти правильный ключ. И безмерно гордый «своими» мастерами. Он показывал фотографии работ. В частности, те заказные пасхальные яйца Фаберже для анонима. И зеркало леди Хестер.

Я онемела. То самое зеркало, над которым я билась три недели, пытаясь вернуть ему не блеск, а само настроение утраченного утра – мягкий свет, который оно должно было ловить в будуаре XVIII века. Об этом я, конечно же, не писала в отчете. Это было моей чудаковатой целью.

Кай медленно перевел взгляд с инструментов на меня.

– Он сказал: «Она не чинит, она воскрешает». Мне требуется именно твой… специфический взгляд на вещи. Ты работаешь не со стеклом. Ты работаешь с его памятью. Именно такой подход мне и нужен.

Во мне, сквозь толщу страха, что-то дрогнуло.

– Для чего? – спросила я, и голос мой обрел хрипловатую твердость. – Что нужно реставрировать?

– Нечто утраченное, – ответил он уклончиво, и его пальцы в черной кожаной перчатке непроизвольно сжались. – И только тот, кто видит в трещине историю удара, а в потускнении – след взгляда, сможет… вернуть связь.

– Какая связь? Вы говорите загадками.

– Практическими терминами, – он резко выпрямился, отсекая тему. – Мои условия просты и не подлежат обсуждению. Во-первых, это абсолютно секретно. Никто. Ни единая душа не должна знать ни о нашем разговоре, ни о твоем решении. Во-вторых, если ты согласишься, мы уедем сегодня же. Сейчас. Из этого города и из этой жизни. Третье – я назову тебе сумму за работу. Она будет настолько велика, что после её получения ты могла бы начать всё с чистого листа где угодно. Но твоя ситуация требует действий быстрее, чем банковские переводы.

Он сделал едва заметную паузу, давая мне это осознать.

– Поэтому четвертое условие: если ты скажешь «да», я лично покрою все долги Элларда Маррэя перед Гордоном Липпером завтра же. Твой отец будет в безопасности. Финансово – мёртв, но физически – жив. Это произойдет до того, как мы приступим к работе. Как аванс доверия.

– Аванс доверия? Как я вообще могу вам доверять?

– Ты не можешь, – холодно констатировал он. – И это пятый пункт. Мы поговорим о доверии в пути. Сейчас же тебе остается принять на веру один неоспоримый факт: у тебя нет другого выхода. Совсем. А у меня есть то, что тебе отчаянно нужно, чтобы спасти жизнь отца и свою собственную шкуру.

Он наклонился чуть ближе.

– А взамен, у тебя есть то, что мне… необходимо. Отчаянно необходимо. В тебе самой. Так что решай, Лира. Секретность, отъезд сегодня, деньги, свобода для отца – в обмен на тебя и твой дар. Принять или продолжить гореть.

Его слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как всё внутри меня на мгновение провалилось в немую тишину. А потом откуда-то из глубин поднялась дрожь. Я сжала кулаки, чтобы он не видел, как трясутся пальцы.

– Ты должна согласиться, потому что альтернатива – не тюрьма, а крематорий, который уже начал свою работу напротив. Гордон Липпер не остановится. Сегодня он сжег бесхозное здание. Завтра, когда ты не сможешь заплатить даже символического взноса, он сожжет эту дверь. И все, что за ней. Я не угрожаю тебе. Я описываю неизбежное развитие событий, основанное на его предыдущих методах работы.

Он был прав. Черт возьми, как же он был прав. Я чувствовала запах гари, вливающийся в мастерскую, видела, как отблески пламени пляшут на моих инструментах, превращая их в какие-то ритуальные предметы. В груди сжимался ком, и я знала – это не просто страх. Это знание. Знание того, что он говорит правду.

– А если я не справлюсь? Если то, что вы хотите, окажется мне не по силам? Что тогда?

Он не ответил сразу. Он снова посмотрел на меня, и на этот раз его взгляд был иным. Неподвижная гладь его глаз как будто пошевелилась, и в глубине я увидела отражение не только пламени из окна, но и чего-то еще. Тени, которая жила там давно и научилась не показывать себя.

– Ты справишься, Лира, – сказал он тихо, и в его бархатном голосе впервые появилась легкая хрипотца. – Потому что у тебя, как и у меня, больше нет пути назад.

После его слов я сразу же это почувствовала кожей, тем самым внутренним чутьем, которое всегда подсказывало мне, где в стекле скрыта самая глубокая, невидимая глазу трещина. Это было в едва заметном напряжении его скул. В том, как тень легла на его лицо. В том, как он, говоря «как и у меня», неосознанно провел большим пальцем по черному металлу перстня на мизинце, будто проверяя, на месте ли он.

Он носил свою нужду не как я – не как открытую рану. Он носил ее как старый, идеально сросшийся перелом, который все равно ноет перед дождем. Он спрятал ее под слоями льда и контроля. Но она была там. Я ощутила ее.

И это меня погубило.

Это было оно – это внезапное, почти мистическое узнавание. Узнавание в другом потерянном человеке. Иллюзия того, что я не одна. Что есть кто-то, кто говорит на том же язык застывшей боли.

Это была моя первая и непростительная ошибка. Принять холодное эхо за родственный голос. Сплести из случайного созвучия душ целую историю спасения. Перепутать глубину с пониманием.

Я медленно отвела взгляд, уставившись в окно, где синие огни пожарных машин уже смешивались с багровым заревом. Мой старый мир – мир долгов, страха, жалких попыток выжить и теплых воспоминаний об отце – умирал там, в дыму и пламени. Он сгорал на моих глазах. А новый… новый стоял передо мной, предлагая сделку, условия которой я не понимала до конца, последствия которой не могла просчитать.

Я сделала глубокий вдох. Воздух был горьким от гари, едким от дыма и соленым от моих собственных невыплаканных до конца слез. Я сжала кулаки, и почувствовала, как короткие ногти впиваются в ладони.

– Если я соглашусь… – начала я. – Вы заплатите завтра утром? Без условий? Липпер получит свои деньги, и его люди… они отстанут?

– Первым же переводом, как только откроются банки, – кивнул он. – Гордон Липпер получит полную сумму долга с учетом всех своих грабительских процентов. Он и его люди исчезнут из твоей жизни навсегда. Ты получишь от меня два часа, чтобы собрать личные вещи и профессиональные инструменты. Никаких прощаний. Никаких звонков. Никаких записок или электронных писем. Ты исчезаешь из этого мира на некоторое время. Мой водитель поможет донести вещи до машины.

– А мой отец? – вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. – Если вы знаете о нем так много… вы знаете, где он? Жив ли он?

– Он жив. На данный момент – в полном здравии, если не считать обилия алкоголя в крови, – произнес он без тени осуждения или насмешки. – Он у своего очередного собутыльника в привычном для себя состоянии. Искать его сейчас – все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Ты потратишь последние силы и найдешь лишь то, от чего тебе станет еще больнее. Сейчас твоя единственная разумная задача – спасти себя. И это не эгоизм – это необходимость.

В его словах была лишь та же логика, которая, как я с ужасом понимала, была безжалостно верна. Спасать отца сейчас было все равно что пытаться собрать зеркало, разбитое в мелкую пыль и утопленное в вине. Можно годами сидеть над ним, клеить, скреплять, но целого уже не получится. Останутся лишь перекошенные осколки, отражающие только дно бутылки и пустоту. Ты будешь резать себе руки в кровь, пытаясь вернуть форму тому, что давно избрало форму своего падения.

Я молча кивнула, опустив голову. Силы спорить, сомневаться и бояться больше не было. Во мне осталась лишь пустота. И на ее дне – странное, почти неестественное спокойствие. Как у человека, который, наконец, услышал диагноз после долгих месяцев неопределенности. Да, это рак. Да, это смертельно. Но теперь хотя бы понятно, что делать. Или что не делать.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Я согласна.

– Я буду ждать в машине, – произнес он. – У тебя есть два часа. Не задерживайся. Пожарные скоро закончат с очагом и начнут обход близлежащих зданий. Лишних вопросов ни тебе, ни мне не нужно.

Он развернулся и вышел, растворившись в клубящемся у двери дыме.

Сначала я не могла пошевелиться. Стояла, прислонившись к стене, и дышала, пытаясь прогнать дрожь, которая пробегала по всему телу. Потом я зажмурилась, сосредоточившись на ощущениях. Холод кирпича за спиной. Едкий запах гари, смешанный со сладковатым душком пролитого льняного масла. Звук сирен, который теперь казался таким далеким, будто доносился из другого измерения.

Я открыла глаза и оттолкнулась от стены. Первым делом подошла к рабочему столу, взяла пинцет и положила его в старый кожаный рюкзак для инструментов, висевший на гвозде. Потом – кисточки. Я перебирала их одну за другой, проверяя ворс и вспоминая, для какой работы каждая была лучше всего. Одну, с тончайшим соболиным ворсом, для нанесения сусального золота. Другую, пошире, для лаков. Третью, жесткую, для очистки. Каждую я аккуратно укладывала в специальные отделения рюкзака.

Потом пошли скребки, шпатели, скальпели с тонкими сменными лезвиями. Я протирала их тряпочкой, снимая невидимые следы пыли. Банки с химикатами – маленькие, из темного стекла, с плотными крышками. Я читала этикетки, написанные моим же почерком: «Лак, рецепт М.»; «Смола для мозаики»; «Растворитель на основе цитрусовых масел». Я выбирала самое необходимое, самое редкое, то, что нельзя было купить в обычном магазине.

Закончив с инструментами, я подошла к узкому шкафчику в углу, служившему мне гардеробом. Моя жизнь умещалась здесь. Два свитера – тот самый серый, растянутый, и черный, потоньше. Две пары джинсов. Несколько футболок и термобелье. Носки. Все это было старым и поношенным, но чистым. Я сложила вещи в простую холщовую сумку, не глядя. Потом остановилась перед маленьким зеркальцем, прибитым к дверце шкафчика. Мое отражение было бледным и с огромными темными кругами под глазами. Светлые волосы, некогда густые и блестящие, теперь висели тусклыми, неопрятными прядями. Я отвернулась.

На полке лежала та самая фотография в рамке. Я взяла ее, почувствовав, как по пальцам пробегает знакомый холодок стекла. Отец улыбался на меня с того снимка, с того давнего, солнечного дня, когда мир еще казался безопасным, а его руки – самыми надежными на свете. Я вынула фотографию из рамки, погладила пальцем по его лицу, и что-то острое сжалось у меня в груди. Потом сунула снимок во внутренний карман рюкзака, а рамку оставила на полке.

Потом я обошла мастерскую, касаясь предметов, как бы прощаясь. На краю стола лежал тот самый осколок венецианского зеркала, над которым я корпела сегодня. Он был не больше ладони, неправильной формы, с фрагментом причудливого серебряного листа по краю. Я взяла его и сжала осколок в кулаке, чувствуя, как он впивается в ладонь, оставляя четкие отпечатки. Боль была ясной. Она привязывала меня к реальности, к этому моменту и к этому решению. Я разжала пальцы. На коже остались красные полосы, но без крови. Я сунула осколок в карман джинсов, как напоминание о том, что я могу причинять боль. И о том, что я могу ее терпеть.

Я накинула на плечи старую дубленку, взяла рюкзак с инструментами в одну руку, холщовую сумку – в другую. Один последний взгляд вокруг. На потухшую лампу над столом. На тень от стула на полу. На золотистую, уже подсохшую лужу льняного масла. Здесь была вся моя жизнь – бедная, трудная, наполненная страхом, но все же моя. И сейчас я добровольно оставляла ее.

Я потушила свет и вышла, закрыв за собой дверь. Оглядываться я не стала – в этом уже не было смысла.

На улице было холодно и сыро. Туман, смешавшись с дымом, висел едкой пеленой, резавшей глаза и горло. Пожарные уже почти справились с огнем в «Счастливых днях». Вода ручьями стекала по брусчатке, смешиваясь с пеплом, образуя грязную кашу. Синие огни мигали, освещая лица усталых пожарных и редких зевак, собравшихся на другом конце переулка.

И в стороне от всей этой суеты, стоял автомобиль. Его фары, тусклые в тумане, пробивали два рассеянных желтых луча. Задняя дверь со стороны тротуара была приоткрыта.

Я постояла секунду, глядя на эту машину. Она казалась инопланетным кораблем, приземлившимся в моем убогом мире. Последний мост между прошлым и будущим, между тем, кем я была, и тем, кем мне предстояло стать.

Я сделала шаг. Потом другой. Брусчатка под ногами была мокрой и скользкой. Я прошла мимо лужи с отражением багрового неба, мимо обгоревшего куска вывески «…астливые д…», мимо пожарного рукава, из которого еще сочилась вода.

Подойдя к машине, я заглянула внутрь. Салон был погружен в полумрак, освещенный лишь мягкой голубоватой подсветкой приборов и экранов. Кожа сидений была темно-серой и матовой. Я увидела фигуру Кая. Он сидел в дальнем углу на заднем сидении, и смотрел на планшет, зажатый в его изящных пальцах. Свет экрана освещал его лицо снизу, делая резкие черты еще более скульптурными, а глаза – еще более бездонными и пустыми.

Я забралась внутрь, поставив сумку на пол, прижимая к себе рюкзак. Дверь закрылась сама собой, и сразу же внешний мир отступил.

Машина тронулась так плавно, что я почти не почувствовала толчка. Мы поехали, медленно объезжая пожарные машины, выезжая из переулка на пустынную в этот час ночи улицу.

Я прижалась лбом к холодному стеклу окна и смотрела, как мой переулок, моя мастерская и весь мой старый мир уменьшается в тумане и дыме, пока не превращается в смутное пятно света в темноте, а потом и вовсе исчезает.

Кай отложил планшет в сторону.

– Спи, – сказал он просто, без интонации. – Дорога займет много часов.

Я не ответила. Я просто смотрела в его глаза, отражавшие теперь лишь темноту салона и мое бледное лицо в окне. И думала о том, что только что совершила свою первую и, возможно, самую страшную ошибку. Я увидела в глубине его глаз боль и приняла ее за понимание. Я поверила, что холод может быть убежищем. И теперь мне предстояло узнать, какова цена этого убежища.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Дорога в никуда

Проснувшись ближе к полудню следующего дня, машина всё также несла нас по дороге. Кай либо смотрел в свое окно на мелькающую темноту, либо скользил пальцами по экрану планшета, излучавшему мертвенный свет.

Я сидела в своем углу и пыталась не думать. Но мысли приходили сами. У меня в руке был старый телефон – последний амулет из прошлой жизни. Он лежал на моей коленке, и его молчание было громче любого звука. Кай не отбирал его. Этот жест был бы слишком человечным. Он просто создал вокруг себя такую ауру непреложного, что любой мой шаг казался детским и бессмысленным.

Но я не могла больше держать это внутри. Мне нужно было поставить точку. Или услышать, как точка поставлена кем-то другим.

Я набрала номер, который знала лучше своего собственного. Поднесла трубку к уху. В салоне тишина вдруг натянулась. Кай не шевельнулся, но я почувствовала малейшее изменение, будто всё его внимание, недавно рассеянное и всеобъемлющее, сфокусировалось на звуке гудков в моей трубке.

Гудок…

Гудок…

Я закрыла глаза и увидела старую квартиру отца. Телефон звонит на тумбочке, заваленной пустыми пачками из-под сигарет и квитанциями. Он лежит на кровати, отвернувшись к стене, или его уже нет там. Или телефона нет. Или…

Абонент временно недоступен…

Голос автоответчика был вежливым и бесконечно далеким. Я не клала трубку еще несколько секунд, слушала ровное бип-бип-бип разрыва связи. Потом экран погас, отразив мое искаженное лицо. Теперь нить оборвалась окончательно. Я была человеком, который только что сам себя стер из реальности. Я бросила телефон на сиденье. Он отскочил и упал на пол. Я не стала его поднимать.

– Он не ответит, – сказал Кай.

– Вы знаете это наверняка?

– Я знаю тип людей. Они либо прячутся глубже, либо уже нашли способ забыться. И то, и другое делает их недосягаемыми.

– Вы говорите о нем, как о вещи.

– Я констатирую факт. Сентименты не изменят его состояние.

Я снова уставилась в окно. Где-то впереди начало всходить солнце, окрашивая горизонт в грязно-серый, потом в сизый цвет. Очертания холмов проступили четче. Они были голые, покрытые короткой пожухлой травой и пятнами вереска.

– Куда мы едем? – спросила я.

Кай медленно повернул голову. Его глаза в полумраке были просто глубокими тенями.

– На север. В Шотландию.

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки воли, которые еще не растворились в страхе и усталости.

– И что же это за работа? Вы все еще не сказали. Что я буду реставрировать? Месяцы изоляции – это не для починки треснувшего витринного стекла.

Он отложил планшет, сложив пальцы на коленях.

– Ты будешь работать с одним зеркалом. Но его пока нет.

Я уставилась на него, не понимая.

– Его… нет?

– Оно появится. Вскоре. Пока что тебе нужно будет привыкнуть к новому месту, к инструментам. Освежить руку на других предметах. В замке достаточно материала для разминки.

«Замок». Это слово прозвучало так естественно, как будто он говорил о загородном коттедже.

– Вы покупаете его? Это зеркало?

– Это не имеет значения. Важно то, что когда оно окажется у нас, ты должна быть готова. Твое восприятие должно быть чистым и незамутненным предвзятостью. Любое знание о его происхождении сейчас – помеха.

Во мне дрогнуло профессиональное любопытство, заглушаемое тревогой.

– Вы хотите, чтобы я работала вслепую? Как хирург, который не знает, что за орган перед ним?

– Я хочу, чтобы ты почувствовала его. Без ярлыков, без истории, без цены в аукционном каталоге. Как ты чувствуешь все свои осколки. Только так можно вернуть то, что утрачено.

– А что утрачено? – настаивала я. – Вы говорите загадками. Это философия или техника?

На его плотно сжатых губах дрогнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы в ней было хоть капля тепла.

– И то, и другое. Для такого зеркала – это одно и то же. Ты узнаешь, когда увидишь. А пока… – он жестом указал на окно, – смотри. Ты пропускаешь дорогу.

Я снова повернулась к стеклу. Мы уже давно миновали разрозненные огни городов. Теперь за окном плыл другой мир. Холмы, одетые в платья из рыжего вереска и темно-зеленого мха, поднимались к низкому, затянутому облаками небу. Деревья, в основном упрямые сосны и кое-где рощицы дубов, уже начали терять листву; огненные и багровые пятна мелькали в свете фар, чтобы тут же раствориться в темноте. Воздух, даже сквозь стекло, казалось, стал другим – чистым, пахнущим влажной землей, гниющими листьями и далеким дыханием моря, которое где-то там, на севере, уже начиналось.

Потом пошел дождь. Сначала редкие, тяжелые капли, шлепавшие по крыше. А потом он обрушился всерьез – стена воды, смывающая краски мира в одно сплошное полотно серых и оливковых тонов. Стекло запотело от контраста температур. Я провела по нему пальцем, прочертив чистую полосу. За ней мир плясал и расплывался в потоках. Это было гипнотично и печально. Природа прощалась с солнцем, умываясь слезами, и я прощалась со своей жизнью, уезжая в эту слепую неизвестность.

Дождь немного размыл лед внутри меня. Я снова заговорила, не глядя на него, а глядя в свою прочерченную на стекле дорогу.

– А что, если я не смогу? Что, если это зеркало окажется просто… зеркалом? Без души, без памяти? Или если я не найду то, что вы ищете?

– Тогда ты ничего не потеряешь. Ты получишь свои деньги и свободу. Я же не требую гарантий. Я требую только твоего полного погружения и твоего молчания.

– А вы? Что вы потеряете?

Пауза затянулась так долго, что я уже решила, что он не ответит.

– Я потеряю время, – сказал он наконец. – А времени, Лира, у некоторых из нас не так много, как кажется.

В его словах была простая констатация, от которой по спине пробежали мурашки. Мы ехали дальше. Через два часа дождь стих, превратившись в изморось. Туман начал стелиться по низинам между холмами, закручиваясь призрачными клубами и цепляясь за одинокие деревья. Пейзаж становился все более суровым и безлюдным.

Дорога свернула, нырнув в туннель из дубов, чьи ветви с шорохом скользили по крыше, будто пытались удержать нас. И через несколько минут, вырвавшись из этой зеленой мглы, мы выехали на узкий, каменный мост, перекинутый через черную воду. А за ним, в разрыве тумана, стоял одинокий комплекс заправочных колонок и крошечная лавка с тускло горящим желтым светом.

Водитель заглушил двигатель, и тишина, уже не автомобильная, а природная, хлынула внутрь.

– Выдохни немного, – сказал Кай. – Хочешь кофе?

Простое предложение прозвучало как техническая необходимость, но я все равно кивнула, парализованная внезапной возможностью движения. Он вышел, и я, отстегнувшись, последовала за ним.

Я вдохнула воздух полной грудью, и это было похоже на первое дыхание после долгого удушья. Он вернулся через пару минут, протянув два бумажных стакана. Я приняла свой, прижала ладонями к груди, чувствуя, как жар просачивается сквозь картон, пытаясь растопить холод, въевшийся в кости.

Мы стояли, прислонившись к капоту, и смотрели, как туман клубится над ущельем.

– В какой город мы, собственно, держим путь? – спросила я наконец, делая глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе правдивым.

– В Глазго, – ответил он, и его взгляд, казалось, терялся где-то в серой дали, куда вела дорога. – Но конечная точка – не город. Мой дом находится за его чертой.

– Так вы оттуда? Из Глазго? – настаивала я, чувствуя, что этот крошечный кусочек биографии – первая что-то значащая деталь в его безупречно пустом портрете.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным, будто он решал, стоит ли этот факт тех граммов доверия, которые он за собой повлечет.

– Родом оттуда, да, – сказал он наконец, отводя глаза. – Но это было давно. Город изменился. А вот это… – он жестом обвел горизонт, холмы, утопавшие в тумане, – это меняется куда медленнее. Иногда кажется, что совсем не меняется.

– И это вас утешает? Постоянство камней и вереска?

– Это не утешает, а напоминает о масштабе. Наши жизни, наши драмы… они такие короткие и быстрые. А эти холмы видели, как рождаются и умирают целые поколения. Зеркало, с которым тебе предстоит работать… оно из той же категории явлений.

Он допил свой кофе одним долгим глотком и смял стакан. Прозвучал тихий хруст картона. Затем точным, почти небрежным движением он отправил его в урну за несколько шагов.

– Пора, – сказал он, и в этом слове снова зазвучала та самая сталь, что скрывалась под слоем редкой откровенности. – Дорога займет ещё несколько часов.

Обойдя машину, он открыл мне дверь. Этот старомодный жест, исполненный с безмолвной автоматической вежливостью, казался теперь более многозначительным, чем просто этикет.

Я села, и он, убедившись, что дверь плотно закрылась, устроился на своем месте. Мир снова сузился до размеров салона, но теперь в нем витал горьковатый запах кофе и отзвук странно личного разговора.

Мы тронулись. За мостом дорога метнулась вверх, петляя меж скалистых выступов, с которых низвергались хрустальные нити только что прошедшего дождя. В глубоких ущельях, куда едва доставал свет фар, белели и пенились ленты рек, их яростный гул заглушался толщей стекла и стали. Мы поднимались все выше, и каждый новый поворот открывал все более безжалостную и величественную картину – мир, созданный не для людей, а для ветра, камня и вечности. И куда бы мы ни ехали, я понимала, что везем мы с собой не просто молчание.

Через два часа дорога свернула, и через несколько минут мы выехали на узкий каменный мост, а за ним стоял он.

Замок.

Суровая громада из темного камня, отполированного дождями и временем. Две массивные круглые башни по бокам, узкие, высокие стрельчатые окна и крыша, поросшая мхом у основания.

Ни одного огонька в окнах. Только тусклый фонарь у огромных дубовых ворот, отбрасывающий дрожащие желтые блики на мокрую брусчатку внутреннего дворика.

Машина остановилась, а затем открылась дверь, и мне в лицо ударил холодный воздух. Воздух, пахнущий озерной тиной, мокрым камнем и прелой осенней листвой. Я вышла, и камень под ногами показался ледяным даже сквозь подошвы кроссовок. Кай вышел с другой стороны. Он стоял, глядя на замок, и его фигура казалась его естественным продолжением.

– Мой дом, – произнес он. – А теперь и твой на ближайшее время.

Он двинулся к воротам, не оглядываясь, а я последовала за ним. Массивная дверь со скрипом, но удивительно легко уступила его напору, открыв черный провал входа.

Запах ударил в нос первым. Запах веков: старый камень, пыль, воск от тысяч свечей, выгоревших за столетия, и что-то сладковато-терпкое, как аромат увядших роз и сухих трав. Потом я различила слабый свет – теплый и желтоватый, исходящий от бра со свечами на стенах.

И тогда я их увидела. Зеркала.

Они были повсюду. Большие, в резных дубовых рамах, почти во весь рост, висели на каменных стенах. Маленькие, овальные, в серебряных оправах, стояли на массивных темных консолях. Их стекла, поймав дрожащий свет свечей, оживали, превращаясь не в окна, а в глаза. Множество глаз, смотрящих из прошлого. Я замерла на пороге, и мне почудилось, что отражения в них – иная реальность. Что девушка, застывшая там в испуге, входит в замок не сейчас, а давным-давно. И что тени за ее спиной двигаются не в такт моим движениям.

– Это… ваша коллекция? – прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

– Инвестиции. И способ заполнить пространство, – отрезал он, снимая перчатки. – Пойдем, я покажу тебе твои апартаменты.

Он повел меня через холл. Наши шаги глухо отдавались на каменных плитах, покрытых потертыми персидскими коврами с приглушенными красками. Мы прошли под аркой в длинный, слабо освещенный коридор. Стены здесь были отделаны темным деревом, на них висели портреты суровых мужчин и бледных женщин в старинных костюмах.

– Столовая и библиотека справа, – он указывал на двери, не замедляя шага. – Кухня и мои покои – в противоположном крыле. Твое пространство ограничено вторым этажом, этим коридором и восточной башней, где расположена мастерская. Не советую нарушать эти границы.

Мы поднялись по широкой лестнице с дубовыми перилами. На второй этаж выходили высокие окна с витражами в верхней части, сквозь которые лился тусклый свет. Коридор здесь был шире, а двери – массивными, с железными ручками.

Наконец он остановился у одной из них.

– Здесь.

Он открыл дверь, и я зашла первой. Комната оказалась просторной и… странно двойственной. Это был гибрид спальни и гостиной.

Справа от входа располагалась зона для жизни: большая кровать с темным деревянным балдахином и плотными шерстяными занавесями. Рядом – камин из темного камня с кованой решеткой, на подставке лежали аккуратно сложенные дрова. Напротив – книжные полки, пока пустые, и высокое, очень широкое окно, вернее, стеклянная дверь, ведущая на небольшой балкон.

Но главным, что сразу бросилось в глаза, был туалетный столик у стены. Старинный, из орехового дерева, с откидной крышкой и тремя зеркалами – одним большим по центру и двумя меньшими по бокам на шарнирах. Его поверхность была пуста, а чистые зеркала отражали пустую комнату, меня и фигуру Кая в дверях.

– Здесь есть все необходимое, – сказал Кай, войдя и оставшись стоять посередине комнаты, будто не решаясь нарушить мои границы. – Ванная – за той дверью. Вода горячая, котел работает исправно. Дрова для камина пополняются. Еду будут приносить и оставлять у двери в коридоре в установленные часы. Ты не должна испытывать недостатка ни в чем материальном.

Я подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Она открылась с тихим скрипом, и я вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Вид отсюда был одновременно захватывающим и подавляющим. Прямо внизу, за узкой полосой запущенного сада, темнели воды неизвестного мне озера, уходя в туманную даль. Справа высилась мрачная стена одной из башен. Было тихо, пусто и невероятно одиноко.

– А связь с внешним миром? – спросила я, не оборачиваясь.

– Ее нет и не будет. Это часть условий, помнишь? Твои новые инструменты —в мастерской и все твое внимание должно быть там.

Он помолчал.

– Привыкай к тишине, Лира. Она здесь – твой главный союзник. И главный враг.

Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь.

– И что теперь? Я просто жду, когда появится это загадочное зеркало, попутно латая старый хлам?

– Теперь ты ужинаешь, отдыхаешь с дороги, – он повернулся к выходу. – Завтра утром, в девять, я принесу тебе в мастерскую договор и первый объект для работы. Обычное треснувшее зеркало в недорогой раме.

На пороге он задержался, его взгляд скользнул по пустому туалетному столику, потом по моему лицу, а затем он вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним.

Я подошла к столу и открыла свой старый рюкзак. Оттуда пахло лондонской пылью, скипидаром и страхом. Я вынула пинцет с костяными ручками и рядом положила осколок венецианского зеркала. Теперь это единственная знакомая вещь в этом чужом пространстве.

Спустя какое-то время раздался тихий стук в дверь. На полу в коридоре стоял поднос. Дымящаяся тарелка супа, хлеб, кувшин воды. Никаких записок, никакого общения. Я принесла поднос внутрь, поужинала, почти не ощущая вкуса. Потом разожгла камин – больше для света и ощущения жизни, чем для тепла. Огонь оживил комнату, отбросив танцующие тени на стены и… на зеркала. В их глубине теперь плясали отраженные огоньки, словно в них тоже горели крошечные, далекие очаги.

Я подошла к балконной двери и прижалась ладонями к стеклу. Где-то внизу, во тьме, плескалась озерная вода о камни. Где-то в этом же крыле, за многими стенами, находился Кай, человек-загадка, купивший меня за долги, чтобы я «разбудила» зеркало-призрак.

Дорога закончилась. Теперь началось заточение. И первым испытанием была не работа, а эта комната и эта тишина. Я потушила свет, оставив гореть только камин, и забралась в огромную и холодную постель. И лежала там, слушая, как трещит огонь, и чувствуя на себе незримый взгляд множества темных стекол, развешанных по всему замку. Они были свидетелями. А я с этой минуты стала частью того, что им предстояло увидеть.

Глава 4: Первые правила лжи

Будильник прозвенел ровно в семь. Я открыла глаза и долго лежала неподвижно, уставившись в темную бездну под потолком.

Я села, и потянувшись к тумбочке, наткнулась пальцами на холодный фаянс кувшина, и этот прикосновение окончательно вернуло меня в реальность.

Ступив босыми ногами на густой ковер, я все равно ощутила сквозь его ворс холод каменных плит. Я дошла до стеклянной двери балкона и прижалась к идеально прозрачному стеклу, за которым клубился предрассветный туман, пожирающий очертания парка и превращающий озеро в молочное пятно, лишенное горизонта и надежды. Не было слышно ни звука: ни крика птицы, ни шелеста листьев, ни далекого гула цивилизации – лишь тишина.

Ровно в восемь тридцать я вышла в коридор, где на полу у порога уже ждал поднос с завтраком. Я отнесла все это внутрь и ела, сидя на краю кровати.

Замок при дневном свете обрел странную читаемость, проявившись в коридорах с темными панелями, и в тех местах, где он все же прорывался творил чудеса и кошмары. Лучи низкого осеннего солнца падали на каменные плиты пола и стены, рождая кроваво-красные и синие пятна, которые ползли вверх.

Моя ладонь была влажной, когда я взялась за холодный металл, и дверь в мастерскую отворилась.

На полках, в идеальном порядке, были разложены инструменты. Здесь же стояли приборы, о которых я знала лишь понаслышке: ультразвуковой увлажнитель, цифровой микроскоп, набор для инъекционного склеивания с микрошприцами, чьи иглы могли проникнуть в сердцевину поры, – а на отдельном стеллаже за стеклом располагались банки с химикатами, каждая с безупречной этикеткой, содержащей не только название, но и формулу, температуру вспышки и класс опасности.

В центре всего возвышался стол. На нем, прикрытые мягкой серой тканью, лежало несколько предметов, а вокруг разместились зеркала.

– Пунктуальность – достойное начало, – прозвучал голос справа, из зоны тени, и я вздрогнула, не успев заметить его присутствия.

Кай стоял, прислонившись к каменному выступу рядом с сундуком из черного дерева, одетый в костюм цвета пепла и утреннего тумана, без пиджака, в тонком шерстяном жилете и рубашке.

– Я всегда прихожу вовремя, – сказала я. – Это экономит нервы, и клиенту, и мне.

Он кивнул, оттолкнувшись от стены, и сделал несколько плавных шагов в свет, так что между нами легла широкая гладь стола.

– Рациональный подход. Осмотрелась?

– Это… все, о чем можно было мечтать, – призналась я честно, проводя ладонью по краю стола. – И одновременно все, чего можно было бояться. Совершенство обладает свойством давить, напоминая о собственном несовершенстве.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр, так и не став улыбкой.

– Я не верю в полумеры. Пространство должно либо служить безоговорочно, либо исчезнуть. Любой дискомфорт, любая нехватка – это помеха на чистой частоте. А я, как ты помнишь, плачу за чистый сигнал и за концентрацию.

Слово «плачу» повисло в воздухе между нами, потянув за собой шлейф образов: долги, имя Липпера и чек на спасение.

– Прежде чем ты прикоснешься к чему-либо здесь, нам нужно формализовать наши отношения.

Он наклонился, взял с края стола тонкую папку из черной кожи и извлек несколько листов плотной бумаги с водяными знаками.

– Договор. Ты имеешь полное право его прочитать, – произнес он, кладя листы передо мной.

Я опустилась в высокое вращающееся кресло на стальном основании – оно приняло мой вес беззвучно и мягко, обняв спину с комфортом, а Кай остался стоять по другую сторону.

Я погрузилась в текст, написанный сухим, юридическим языком, обязывающий меня к «работе по реставрации определенного объекта на условиях, которые будут оговорены в отдельном Приложении в момент передачи Объекта», к «полной и бессрочной конфиденциальности в отношении личности Заказчика, места проведения работ, содержания работ и любой информации, полученной в ходе их выполнения» и к «невозможности использования любых промежуточных результатов в своих целях», в то время как «Заказчик» со своей стороны обязывался обеспечить «безопасные и надлежащие условия для проведения работ, включая предоставление необходимых материалов, инструментов и проживания», с ключевым пунктом об «окончательном расчете по завершении работ на основании независимой экспертной оценки степени и качества восстановления Объекта». Подняв глаза, я встретила его взгляд.

– Независимая экспертная оценка? Кто будет этим экспертом? Вы?

– Да.

– А если вы сочтете мою работу плохой или недостаточной? Я останусь ни с чем? После всех затраченных сил и времени, после всего… этого?

– Тогда ты останешься ни с чем, кроме спасенной жизни и свободы от долгов, – констатировал он. – Но, повторюсь, я не стал бы инвестировать столько ресурсов – а это не только оборудование, но и мое время, и безопасность этого места – в человека, чья компетенция вызывает серьезные сомнения. Я видел твои работы, даже те, что не попали в каталоги. Я изучал твои методы, твою последовательность. Вопрос не в твоем базовом мастерстве, Лира. Вопрос в том, хватит ли твоего восприятия, твоей… чувствительности к материи. Достаточно ли оно особенное, чтобы справиться с тем Объектом, который я тебе дам. И этот вопрос откроется только в процессе работы. Все, что я могу сделать сейчас, – это создать для тебя идеальные условия и надеяться, что ты их оправдаешь.

– А сумма? – спросила я, снова указывая на лист. – В договоре ее нет.

– Она будет определена мной позже и привязана к рыночной стоимости Объекта после реставрации.

Тут он вынул из папки еще один лист и положил его поверх договора, давая мне рассмотреть.

– А это – аванс доверия с моей стороны. Подтверждение перевода. Чтобы ты не думала, что это игра в одни ворота.

Это была распечатка из банковской системы, не вызывающая сомнений в своей подлинности. Сумма, которая заставила мое сердце на мгновение остановиться, а потом заработать с болезненной частотой – полная сумма долга отца Гордону Липперу со всеми грабительскими процентами.

Я сглотнула внезапно образовавшийся в горле ком. Эта бумажка была одновременно и освобождением, и кандалами.

– Как я могу быть уверена, что это не искусная подделка? Что стоит мне позвонить Липперу, и он не подтвердит, что ничего не получал, и окажется, что я нахожусь здесь по дурости, а он начнет охоту снова?

– Ты не можешь быть уверена на все сто, поэтому ты можешь позвонить и проверить, но я бы не советовал.

– Потому что это «нарушение конфиденциальности»? – с горькой иронией в голосе уточнила я.

– Потому что это глупо и опасно. Гордон Липпер – не банкир, он хищник, питающийся падалью чужих неудач. Получив такую сумму от неизвестного источника в счет долга человека, которого он уже считал своей дойной коровой на годы вперед, он не обрадуется. Он забеспокоится и захочет узнать, откуда у тебя взялись такие деньги или такой влиятельный покровитель. Любой звонок от тебя, особенно сейчас, будет для него сигналом. Он начнет рыскать. Задавать вопросы в тех кругах, где вопросы обычно задают с помощью кулаков и паяльников. А вопросы, Лира, в нашем с тобой положении – последнее, чего нам нужно. Так что да, тебе придется принять это на веру. Как и многое другое в ближайшее время. Ты можешь верить мне или нет, но факт в том, что ты здесь, а он – там. Между нами – сотни миль, юридический документ, который ты только что читала, и мое искреннее желание получить от тебя результат. Все остальное – эмоции. А на эмоциях хорошую реставрацию не сделаешь.

Он протянул мне перьевую ручку.

– Подписывай.

Я взяла ручку, развернула договор к себе и еще раз пробежалась глазами по ключевым пунктам. Все было четко и честно в рамках этой сюрреалистической ситуации. Никаких скрытых пунктов о передаче души, о пожизненной службе и о чем-то откровенно противозаконном.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как холодное дерево впивается в кожу пальцев, и выдохнула, отпуская последние сомнения, которые были здесь такой же роскошью, как и небрежность. Потом наклонилась и вывела свое имя: Лира Маррэй. Затем медленно отодвинула лист к нему.

Кай взял ручку, наклонился над столом и подписался одним энергичным росчерком: Кай Ардерн.

– Отлично, – сказал он, выпрямляясь и кладя ручку рядом с папкой. – Теперь мы официально – стороны договора. Все формал