Нулевой образец

Глава 1

Солнце над мысом Фиолент было не светилом, а расплавленным диском, сминающим мир в золотистую, дымящуюся фольгу. Воздух, густой от запаха полыни, нагретой смолы и далекого, но всегда присутствующего моря, вяз в легких, как сироп. Для Артема Шумилова это был привычный финальный аккорд рабочего дня – медленный подъем по раскаленному серпантину от бухты к остановке, где автобус №9 должен был доставить его из царства древних вулканических скал и византийских руин в каменные джунгли спальных районов Севастополя.

Он шел, чувствуя, как капли пота сбегают по позвоночнику под серой хлопковой рубашкой. В руке болтался почти пустой рюкзак, набитый образцами: несколько гербарных папок с причудливыми растениями-эндемиками, которые умудрялись выживать на скудных почвах обрывов, да пара пробирок с почвой. Артем был биоинформатиком в «Керносе» – частном биотех-стартапе, чья невзрачная лаборатория ютилась на окраине города, в промзоне, но его истинной страстью была полевая работа. Здесь, на Фиоленте, где каждый камень хранил память о геологических катаклизмах, а в воде мелькали тени тюленей, он мог отключить мозг, перегруженный геномными последовательностями и алгоритмами, и просто наблюдать. Наблюдать за живым.

В автобусе пахло соленым потом, дешевым парфюмом и грустью. Артем прижался лбом к теплому стеклу, наблюдая, как пейзаж за окном меняется с дикого на утилитарный. Лавандовые поля сменялись гаражными кооперативами, потом – рядами одинаковых «хрущевок», похожих на выцветшие от солнца коробки. Его мысли, как всегда, метались между двумя мирами. В одном – код жизни, буквы A, T, G, C, выстроенные в бесконечные, полные тайны строки. В другом – конкретная, осязаемая плоть этой самой жизни: упругая кожица листа можжевельника, стрекот цикад в раскаленном воздухе, вкус морской соли на губах.

«Кернос» был его компромиссом между этими мирами. Небольшая компания, основанная выходцем из Москвы, Глебом Сергеевичем Рощиным, позиционировала себя как передовой игрок в области персонализированной медицины и генной терапии. Фасадом были громкие слова о «прорывах» и «революции долголетия», но львиная доля финансирования шла от скучных, но прибыльных контрактов – фармакологический скрининг, разработка тест-систем, заказные исследования для крупных корпораций, в том числе и с грифом «совершенно секретно».

Именно к последним и был приписан Артем последние полгода. Проект «Феникс». Никакой мифологической птицы в исследованиях не было. Был сухой, технократичный язык: «анализ геномной пластичности в условиях экстремального клеточного стресса», «поиск консервативных регуляторных элементов, ответственных за репарацию ДНК», «моделирование гипотетических адаптационных путей». На практике это означало дни и ночи перед мониторами, где нейросети, обученные на терабайтах генетических данных, искали нечто. Что именно – Артему до конца не объясняли. Его задача была в совершенствовании алгоритмов, в «обучении» этих цифровых псов ищеек искать иголки в стоге сена размером со все человечество.

Иногда результаты, всплывавшие на экране, заставляли его замирать. Аномальные паттерны в определенных «мусорных» участках ДНК, которые, вопреки своему названию, демонстрировали пугающую активность в условиях радиационного или химического повреждения. Участки, которые, по всем канонам, должны были быть молчащими. Но они «просыпались». И не просто чинили поломки, а делали это с изумительной, невозможной для обычной клетки эффективностью. Источником данных были образцы, поступавшие в лабораторию в герметичных контейнерах с бирюзовыми биохакерскими логотипами и номерами. Образцы, как поговаривали в курилке, собранные в зонах техногенных катастроф, у выживших после необъяснимых происшествий, даже – шепотом – у долгожителей со странными медицинскими картами.

Рощин, человек в дорогих очках в тонкой титановой оправе и с безупречно спокойным лицом, называл это «работой на опережение». «Мы находим природные механизмы сверхвыживания, Артем. И учимся у них. Представь мир без рака, без старения, мир, где тело можно восстановить после почти любого повреждения». Говорил он это с таким холодным, рассчитанным энтузиазмом, что по спине Артема бежали мурашки. В его устах даже спасение человечества звучало как биржевой отчет.

Артем вышел на своей остановке. Район назывался «5-й километр» – место без лица, транспортная развязка, обросшая панельными домами и торговыми центрами. Его квартира в одной из таких девятиэтажек была стандартной двухкомнатной клеткой, которую он снимал. Уставший, он зашел в подъезд, пахнущий кошачьим кормом и сыростью, и начал подниматься по лестнице (лифт, как всегда, был сломан).

На площадке перед его дверью стоял человек. Это было так неожиданно, что Артем вздрогнул. Незнакомец не походил на соседа. Высокий, сухопарый, в темном, несмотря на жару, костюме дорогого кроя, но немного мешковатом, будто сшитом на более крупного человека. Его лицо было бледным, почти восковым, а взгляд из-под тяжелых век – тяжелым и неотрывным. Он курил тонкую сигарету, держа ее непривычно, словно пинцетом.

– Артем Шумилов? – голос у мужчины был низким, без эмоций, с легким, неуловимым акцентом, который мог быть каким угодно – прибалтийским, может, или даже не славянским вовсе.

– Да. Я. А вы кто? – Артем почувствовал тревогу, липкую и холодную, скользнувшую под кожу.

– Меня зовут Глеб Сергеевич, – мужчина сделал последнюю затяжку и, не находя пепельницы, аккуратно раздавил окурок о подошву туфли, сунув бычок в карман. – Я представляю интересы людей, финансирующих «Кернос». Конкретно – проект «Феникс». Можно на минуту?

Он не спрашивал, а констатировал. Артем, сбитый с толку, молча открыл дверь. Гость вошел первым, бегло окинул взглядом скромную обстановку: книги в стопках, ноутбук на кухонном столе, фотография родителей на тумбочке. Он не стал садиться.

– Ваша работа впечатляет, – начал Глеб Сергеевич, стоя посреди комнаты, как темный монолит. – Алгоритмы, которые вы доработали за последний месяц, показали аномальную эффективность. Вы вышли на новый кластер потенциальных геномных последовательностей. Протокол «Омега».

Артем похолодел. «Омега» – это было его внутреннее название для группы данных, обнаруженной неделю назад. Совпадение паттернов было настолько невероятным, что он счел это ошибкой, артефактом обучения нейросети. Он никому не отправлял эти данные, даже Рощину, планируя перепроверить. Как этот человек мог знать?

– Я еще не завершил валидацию, – с трудом выдавил Артем. – Это может быть шум.

– Это не шум, – отрезал Глеб Сергеевич. Его глаза, казалось, совсем не моргали. – Это цель. Источник этих генетических сигнатур находится в Крыму. Более того, наши данные указывают на возможную активизацию носителя. Живого носителя.

Артем рассмеялся, нервно и сухо.

– Вы о чем? Это же не единорог. Мы говорим о редких генетических маркерах, которые могут быть рассеяны у сотен людей по всему миру. «Живой носитель»…

– Вам будет предоставлен новый пакет образцов, – продолжил гость, игнорируя его слова. – Сверхсрочно. Ваша задача – запустить алгоритм «Омега» в режиме реального времени и дать локализацию. Триангуляцию сигнала. В радиусе не более пяти километров.

– Это невозможно с текущим оборудованием и уровнем данных, – запротестовал Артем. – Нужны…

– Оборудование будет доставлено завтра к 8:00, – Глеб Сергеевич достал из внутреннего кармана пиджака тонкий планшет, провел по экрану и показал Артему. Там была спецификация: компактный геномный секвенатор последнего поколения, о котором Артем только читал в научных журналах, и серверная стойка с невиданными ему чипами. – Вы будете работать напрямую, минуя внутренние сети «Керноса». Отчеты – только мне. Это вопрос национальной безопасности.

Последняя фраза прозвучала так шаблонно, что стало страшно. Артем посмотрел на планшет, на это бледное, нечеловечески спокойное лицо, и ощутил, как почва уходит из-под ног. Это был уже не абстрактный анализ данных. Это была охота. И он, сам того не желая, стал егерем.

– А что с Рощиным? Мое руководство… – начал он.

– Виктор Леонидович в курсе. Это приоритет. Выполните задачу, и ваше финансовое будущее будет обеспечено. Проигнорируете ее… – Глеб Сергеевич не договорил. Он лишь слегка наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что-то настолько древнее и безразличное, что Артему захотелось закричать. – Вы любите Крым, Артем? Его природу? Его тишину? Она очень хрупкая. Ее легко нарушить.

Он повернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Артем остался стоять посреди комнаты, в которой вдруг стало душно и тесно. Сквозь открытое окно доносился шум машин с окружной дороги, смешанный с криками детей во дворе. Обычный вечер. Но что-то сломалось. Ломалось с того момента, как он увидел на своем экране аномальные паттерны «Омеги». Теперь за ними пришли. И пришли те, кто говорил о живых носителях как о цели, о триангуляции как о военной операции.

Он подошел к окну. Внизу, на парковке, у подъезда стоял черный внедорожник «Коммандор» без номеров. К нему подошел Глеб Сергеевич, но перед тем как сесть, он на мгновение поднял голову и посмотрел прямо на окно Артема. Даже с такого расстояния Артем почувствовал этот взгляд – тяжелый, как свинец, лишающий воли. Затем машина бесшумно тронулась и растворилась в вечернем потоке.

Артем отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле. Он взглянул на ноутбук, на стопки распечатанных геномных карт. Буквы A, T, G, C вдруг показались ему не кодом жизни, а клинописью на стене какой-то темной, забытой всеми гробницы. Он участвовал в чем-то, чего не понимал. И это «что-то» уже вышло из цифрового мира и встало на его порог. Бледное, в темном костюме, и пахло не полынью Крыма, а ледяным формальдегидом далеких, стерильных лабораторий и чего-то еще. Чего-то старого. Очень старого.

Шторм собирался. Но пока что это был лишь тихий, невидимый глазу ураган в пробирке, в геноме, в данных. И первый порыв этого шторма только что уехал на черном внедорожнике, оставив после себя вкус страха и абсолютной, беспросветной неуверенности в завтрашнем дне.

***

Ночь не принесла покоя. Артем ворочался на растрескавшемся диване, который служил ему кроватью, и прислушивался к каждому шороху в панельном доме. Скрип лифта (вдруг он все-таки работал?), шаги на лестнице, даже бормотание телевизора у соседей – всё казалось зловещим и имеющим к нему прямое отношение. В голове, словно на закольцованной пленке, прокручивались фразы Глеба Сергеевича: «живой носитель», «триангуляция сигнала», «национальная безопасность». Последнее звучало особенно абсурдно. Какая безопасность могла быть связана с аномалиями в «мусорной» ДНК?

Под утро, когда за окном посветлело до цвета мокрого асфальта, его сморила короткая, нервная дрема. Ему приснился Фиолент. Но не тот, солнечный и пахнущий морем, а какой-то искаженный: скалы были неестественно острыми, как зубья гигантской пасти, а вода в бухте стояла неподвижная и черная, будто нефть. И на самой вершине мыса, у Георгиевского монастыря, стояла одинокая фигура в темном костюме, смотрящая вниз, на него. Не шевелясь. Просто смотрящая.

Артем проснулся в холодном поту ровно в семь. Через час должны были привезти оборудование. Мысль о том, чтобы сбежать, мелькнула, но была тут же отброшена как детская. Куда? К родителям в провинциальный город под Воронежем? Их сразу найдут. Да и что он, собственно, нарушил? Ничего. Ему предложили работу. Странную, пугающую, но работу. Отказаться – значит подписать себе приговор в лучшем случае на карьерную смерть, в худшем… Он вспомнил взгляд Глеба Сергеевича. Холодный, как глубины Черного моря зимой.

Ровно в восемь в дверь постучали. Не звонок, а три четких, негромких удара. За дверью стояли двое. Молодые люди в серых куртках-поло, с безразличными, натренированными лицами телохранителей или военных.

– Оборудование для Артема Шумилова. Где установить? – спросил первый, даже не представившись.

Они внесли несколько антистатических кейсов и одну тяжелую, похожую на сейф, стойку. Действовали быстро, молча и эффективно. Через пятнадцать минут на кухонном столе, потеснив кружки и крошки от вчерашнего печенья, стоял компактный геномный секвенатор «НаноГен-7» – машина, о которой Артем мог только мечтать. Рядом, на полу, гудела стойка с матово-черными блоками. От нее шел единственный кабель – к предоставленному ими же защищенному ноутбуку с матовым экраном и отсутствием каких-либо опознавательных знаков.

– Подключено к выделенному спутниковому каналу. Авторизация по отпечатку и одноразовым кодам с этого токена, – один из курьер-установщиков протянул Артему небольшой ключ-брелок. – Все данные шифруются на лету. Локальное хранилище отсутствует. Инструкции и образцы уже в системе. Вам нужно начать в течение часа.

Они ушли так же бесшумно, как и появились. Артем остался один на один с техникой, которая стоила, вероятно, больше, чем вся его квартира за десять лет аренды. Он сел перед ноутбуком, приложил палец к сканеру. Система загрузилась мгновенно, показав лаконичный интерфейс. Ничего лишнего: «Проект «Омега». Задача №1».

Он открыл файл с входящими данными. И замер.

Это были не просто абстрактные геномные последовательности. Это были результаты панорамного скрининга. Описание метода поразило его: забор проб воздуха, воды и почвы с фильтрами нано-размера, способными улавливать следы биологических материалов – клетки эпителия, волосы, микрочастицы. Метод, применяемый в криминалистике высочайшего уровня или в биологическом шпионаже. Данные поступали не из одной точки, а с сетки, наброшенной на весь Юго-Западный Крым – от Севастополя до Балаклавы, от мыса Фиолент до окрестностей Бахчисарая.

Алгоритм, его собственный алгоритм, уже работал, сопоставляя эти свежие данные с кластером «Омега». На карте вспыхивали точки – слабые, фоновые. Следы. Кто-то с обрывком «омега-паттерна» проехал по трассе. Кто-то другой оставил несколько клеток на рынке в центре города. Фоновый шум, как и предполагал Артем.

Но была и другая точка. Не яркая, но устойчивая. Не мигающая, как фоновые, а ровно горящая. Она появлялась в разных пробах, взятых в одном и том же районе. Горный массив на подступах к Байдарской долине, малонаселенная, глухая местность, изрезанная оврагами и останцовыми скалами. Сигнал был слабым, рассеянным, но повторяющимся. Алгоритм присвоил ему вероятность совпадения 78,3%. Для живой науки – ничто. Для охоты – более чем достаточно.

Артем чувствовал, как его руки становятся влажными. Он должен был нажать кнопку «Инициировать углубленный анализ» и запустить программу триангуляции, которая, используя новые пробы (их, судя по интерфейсу, должны были собирать и доставлять круглосуточно), должна была сузить круг. Но его парализовало.

Что или кто был там, в тех горах? Мутант? Результат чьего-то давно забытого эксперимента? Неужели правда существует человек с такой аномальной, «проснувшейся» ДНК? И самое главное – что с ним сделают Глеб Сергеевич и те, кто за ним стоит, когда найдут? Фраза «национальная безопасность» обретала зловещий, инверсивный смысл: не страна защищалась от угрозы, а угроза определялась теми, у кого была власть. И эта «угроза» сейчас, возможно, просто жила своей жизнью в крымской глуши, даже не подозревая, что ее геном стал мишенью.

Внезапно на экране ноутбука появилось окно входящего видеозвонка. Без номера, без идентификатора. Артем, вздрогнув, принял вызов.

На экране возникло лицо Виктора Леонидовича Рощина. Но это был не тот гладкий, уверенный в себе директор. Он сидел в своем кабинете, лицо его было серым, усталым, глаза бегали. За ним виднелись стеллажи с моделями молекул, которые сейчас казались бутафорскими.

– Артем, – голос Рощина был тихим, прерывистым. – Ты уже в курсе нового задания.

– Виктор Леонидович, что происходит? Кто эти люди? Что за «носитель»?

– Слушай меня внимательно, – Рощин наклонился ближе к камере, понизив голос до шепота. – Выполняй всё, что они скажут. Точно, быстро и без вопросов. Это не шутки. Эти люди… они из совсем другой лиги. «Кернос» для них – ширма, легальный вход в область, куда обычным научным институтам хода нет.

– Но что они ищут? – настаивал Артем.

Рощин помолчал, его взгляд скользнул куда-то в сторону, будто проверяя, не подслушивает ли кто.

– Ты же видел данные «Омеги». Это не просто репарация ДНК. Это… пересборка. Гипотетический механизм, который не просто чинит клетку, а перестраивает её под новые, экстремальные условия. Теоретики говорили о таком. Как квинтэссенция геномной пластичности. Представь вирус, который не убивает клетку, а делает её бессмертной. Или организм, способный выжить в вакууме, под радиацией, без воды. Находка живого носителя – это Святой Грааль. Для кого-то – ключ к бессмертию. Для кого-то – к созданию совершенного биологического оружия. Для них… я даже не знаю. Они платят. Очень много. И они не терпят препятствий.

– Вы боитесь их, – констатировал Артем.

На лице Рощина мелькнула гримаса, похожая на боль.

– Я боюсь за проект. За сотрудников. За себя. Они забрали все исходные данные. Все бэкапы. У них есть доступ ко всему. Артем, они выбрали тебя, потому что ты лучший в том, что делаешь. И потому что ты… управляем. У тебя нет здесь семьи, мало связей. Работай. Найди этот сигнал. И, возможно, они оставят тебя в покое.

Связь прервалась так же внезапно, как и началась. Рощин исчез с экрана. Артем откинулся на спинку стула. Его страх начал медленно, как лава, превращаться в гнев. Управляем. Да, он был управляем. Запрограммированная пешка в чужой игре. Его знания, его любовь к науке, к тайнам жизни – всё это обратили в инструмент для поимки. Для чего? Для вскрытия на столе какого-нибудь секретного института? Для превращения в образец в колбе?

Он посмотрел на карту. Точка в горах все так же ровно светилась. Она была уже не просто аномалией. Она стала личностью. Жертвой.

В этот момент пришло уведомление: «Образцы сектора 7-Гамма доставлены. Начинайте триангуляцию. Ожидаем отчет через 6 часов».

Артем сглотнул ком в горле. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он мог нажать кнопку. И стать соучастником. Или… он мог попытаться сделать что-то другое. Что-то безумное.

Он открыл лог-файлы системы, начал изучать их структуру. Шифрование было серьезным, но система отчетности, интерфейс – всё это имело уязвимости. Любая сложная система имела их. Он был не хакером, но он понимал логику. Алгоритм отправлял не только результаты триангуляции, но и сырые данные, мета-информацию о пробах – координаты, время, тип образца.

А что, если немного «подправить» эти данные? Не отключать систему, не саботировать работу – это бы сразу заметили. Но можно было попытаться встроить в отчет «шум». Создать несколько ложных, призрачных точек-отражений в других районах. Чтобы истинный сигнал затерялся среди десятка таких же вероятных. Это требовало ювелирной работы – нужно было понять, как алгоритм интерпретирует данные, и аккуратно, на самом низком уровне, подменить часть из них, сделав это так, чтобы не сработали проверки на целостность.

Это была гонка со временем. И с невидимыми надзирателями, которые, он был уверен, могли в любой момент получить доступ к его экрану. Артем сделал глубокий вдох, почувствовав странное, леденящее спокойствие. Страх отступил, его место заняла сосредоточенная, острая решимость.

Он начал работать. Одним окном он запустил официальную триангуляцию, чтобы система фиксировала активность. В другом – начал копаться в коде и данных, ища слабое место. Он думал о том живом сигнале в горах. О человеке или существе, которое, возможно, просто хотело, чтобы его оставили в покое. Так же, как и он сам.

За окном медленно разгорался крымский день. В квартире пахло озоном от работающей серверной стойки и страхом, который теперь трансформировался в тихое, опасное сопротивление. Артем Шумилов, биоинформатик, любитель полевых выездов на Фиолент, в одночасье стал диверсантом в своей собственной миссии. Он не знал, удастся ли ему обмануть систему. Не знал, что ждет его в случае провала. Но он знал, что нажатие одной лишь кнопки «подтвердить» стало для него актом морального выбора. И он этот выбор сделал.

***

В горной пещере над Байдарской долиной, куда не доносился шум машин, а только шелест крыльев ночных птиц и шепот ветра в расщелинах, старый охотник по имени Данила пил крепкий, горький чай из походного котелка. Он не знал, что такое ДНК. Но он знал, что последние дни по ночам над долиной иногда, без звука, пролетали не те самолеты. И что по лесным тропам стали попадаться слишком чистые, слишком городские люди с рюкзаками, в которых не было ни еды, ни спальников. Данила чувствовал, как сжимается круг. Как что-то, живущее здесь испокон веков, что было частью этих скал и лесов, стало мишенью. Он положил руку на холодный камень пещеры. Камень, под которым в глубокой расселине, если верить семейным преданиям, спал тот, кого его прадед называл «Хозяином горы». Спал долгим, тяжелым сном, который, похоже, подходил к концу.

А в Севастополе, в своей клетке на пятом километре, Артем, стиснув зубы, вводил первую строку кода, которая должна была запутать следы. Игра началась. И ставки в ней были куда выше, чем он мог предположить.

***

Прошло шесть часов. Шесть часов напряженного молчания, прерываемого только тихим гулом серверной стойки и яростным стуком клавиш. Артем работал на грани своих возможностей, разрываясь между двумя реальностями. В одной – он добросовестный аналитик, чьи алгоритмы методично сужали круг поиска на карте. Истинный сигнал из района Байдарской долины упрямо сохранял стабильность, но теперь вокруг него, как ложные огоньки болотных духов, вспыхивали и гасли шесть других точек-призраков. Артем создал их, искусственно «загрязнив» часть сырых данных метками слабого сходства с паттерном «Омега». Это была сложная, изматывающая работа – нужно было не просто подделать данные, но сделать это в рамках вероятностной модели, чтобы не вызвать подозрений у системы проверки.

Во второй реальности он пытался понять, с чем имеет дело. Он углубился в историю проекта, в те немногие открытые (или взломанные им за эти часы) служебные файлы. Он искал любые упоминания о подобных феноменах. И нашел. Не в официальных отчетах «Керноса», а в зашифрованном архивном каталоге, доступ к которому, судя по всему, имел только Рощин. Артему удалось подобрать ключ – это была дата основания компании. В архиве хранились сканы пожелтевших, напечатанных на машинке страниц, протоколы полевых исследований конца 80-х, начала 90-х. Они были подписаны организациями, которых уже не существовало: «Специальная биофизическая лаборатория №8», «Комиссия по аномальным биологическим явлениям при АН СССР».

И там, среди сухих отчетов об изучении телекинеза у «особо одаренных детей» и влияния геопатогенных зон на рост растений, он нашел то, что искал. Небольшую папку с грифом «Крым. Категория «Призрак». В ней было несколько кратких записок.

«…образцы тканей, полученные от местного контактера (кличка «Страж»), демонстрируют аномальную резистентность к факторам некроза. Регенерация in vitro превышает контрольные показатели в 30-40 раз. Механизм неизвестен…»

«…попытки локализации источника, описанного контактером («место силы» в районе горы Спилия), успехом не увенчались. Группа столкнулась с явлением необъяснимой потери ориентации, отказов техники. Два члена группы получили нервные расстройства… Рекомендую прекратить полевые работы. Феномен не поддается классическому научному изучению…»

«…контактер «Страж» погиб при невыясненных обстоятельствах. Все биоматериалы утеряны. Дело по категории «Призрак» подлежит закрытию и передаче в архив на хранение до появления новых методических возможностей…»

Дата последней записи – 1991 год. Месяц – декабрь. Страна, финансировавшая эти странные изыскания, умирала. Но кто-то сохранил архивы. Кто-то, как Рощин, увидел в них не мистический бред, а сырую, необработанную руду данных. И теперь, с появлением современных геномных технологий и алгоритмов машинного обучения, эта руда пошла в переплавку. Алгоритм Артема стал тем самым фильтром, который отделил «золото» – конкретные генетические маркеры – от «пустой породы» советских мифов.

«Страж». «Место силы». Гора Спилия. Артем быстро нашел ее на карте. Это была одна из вершин в том самом массиве, где сейчас светилась его целевая точка. Ледяной ком сжался в его желудке. Это не было случайностью. Охота шла не первый год. Она началась десятилетия назад, затихла и теперь возобновлялась с новой, технологичной жестокостью.

На ноутбуке всплыло предупреждение: «Первичная триангуляция завершена. Формирование отчета». Через пять минут система автоматически отправит данные Глебу Сергеевичу. В отчете будет семь точек с разной степенью вероятности. Истинная будет лишь одной из них, замаскированной его собственным «шумом». Он молился, чтобы этого хватило. Чтобы команда Глеба Сергеевича бросила силы на проверку всех семи точек, потратила время, дала шанс. Кому? Безымянному «носителю»? Самому себе?

Он нажал кнопку «Отправить». Данные ушли в черную дыру защищенного канала. Артем почувствовал страшную усталость, будто выжатый лимон. Он встал, подошел к окну. Начинались сумерки. Небо над спальными районами горело грязновато-оранжевым от света фонарей. Где-то там, в этих сумерках, двигались люди Глеба Сергеевича. Или уже нет? Может, его обман раскрыли мгновенно?

Его телефон, личный, вдруг завибрировал в кармане. Неизвестный номер. Сердце Артема упало. Он медленно поднес аппарат к уху.

– Алло?

– Артем? – женский голос. Тихий, сдержанный, но в нем чувствовалась стальная жила. – Говорит Ирина из геномики. Мы встречались на корпоративе.

Артем с трудом вспомнил. Ирина. Высокая, строгая женщина лет сорока, заведующая сектором секвенирования. Умные, пронзительные глаза. Они обменялись парой фраз о новых методах библиотек.

– Да, привет, Ирина. Что случилось?

– Мне нужно с тобой встретиться. Срочно. Не по рабочим вопросам. Вернее… по тем, которые стали слишком рабочими.

Артем насторожился.

– О чем ты?

– О твоем новом оборудовании. И о том, что ты отправил пять минут назад. Я не могу говорить по телефону. Приходи в «Старую гавань». Кафе на проспекте, напротив памятника Солдату. Через сорок минут.

– Почему я должен… – начал Артем, но связь прервалась.

Он остался стоять с телефоном в руке. Ирина. Отдел секвенирования. Если кто и мог заметить аномалии в потоке данных из его квартиры, так это она. Все образцы, даже те, что шли к нему напрямую, должны были проходить предварительную подготовку в ее лаборатории. Она видела сырье. Она могла сопоставить объемы, типы проб. И, судя по всему, сопоставила.

Быть на улице было страшно. Но оставаться в квартире, которая превратилась в цифровую ловушку, было еще страшнее. Он накинул куртку, выключил основной свет, оставив только дежурный, и вышел.

«Старая гавань» была типичным севастопольским кафе с темными деревянными столами, запахом жареной рыбы и дешевого кофе. Артем увидел Ирину сразу. Она сидела в углу, спиной к стене, пила чай и смотрела в окно. На ней был простой свитер и джинсы, но осанка выдавала внутреннюю собранность.

Он подошел, сел напротив. Она кивнула, оглядев зал профессиональным, быстрым взглядом.

– Спасибо, что пришел, – сказала она без предисловий. – У нас мало времени. Я вижу образцы, которые идут на твой адрес. Панорамный экологический скрининг высочайшей чувствительности. Военные или спецслужбы. И я вижу твои отчеты. Вернее, вижу, как после начала твоей работы к нам пришли люди в штатском и изъяли все журналы регистрации проб, все резервные копии. Под расписку о неразглашении государственной тайны.

– Что ты хочешь сказать, Ирина?

– Я хочу сказать, что ты влип, Артем. И влип по уши. Я работаю в этой сфере пятнадцать лет. Видела контракты и с Минобороны, и с ФСБ. Но это… это что-то другое. Люди, которые приходили, были не из наших ведомств. У них другая выправка. Другая тишина вокруг. И вопросы они задавали не о методологии. Они спрашивали о «паттернах регенерации» и «возможности внеклеточного переноса признаков».

Артем похолодел.

– И что ты им сказала?

– То, что знаю. Что среди образцов есть аномалии. Следы биологического материала с уникальными, не встречающимися в глобальных базах, маркерами. Но что выделить чистый источник невозможно – слишком мала концентрация, слишком сильны помехи. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Но твои алгоритмы, судя по всему, могут. Или они так думают.

– Они думают, – мрачно подтвердил Артем.

– Артем, ты должен понять, что происходит. Это не просто научный поиск. Они охотятся. И ты стал их легавой. Я видела, как сегодня днем со склада забрали партию портативных автономных секвенаторов и дронов-пробоотборников. Это полевой комплект. Они готовятся к выезду. К поимке.

– Куда? – спросил Артем, хотя уже знал ответ.

– Координаты я не видела. Но логистику оформляли на грузовик с повышенной проходимостью. Маршрут – в сторону Байдарской долины. Завтра утром.

Значит, его «шум» не сработал. Или сработал не до конца. Они все равно вычислили приоритетный район. Возможно, у них были свои данные, свои источники. Те самые советские архивы.

– Почему ты все это мне рассказываешь? – спросил Артем. – Ты рискуешь.

Ирина усмехнулась, без веселья.

– Потому что я биолог. И то, что они делают – не наука. Это вивисекция в чистом виде. Поимка уникального биологического объекта, возможно, разумного, для того, чтобы разобрать его на части. Меня наняли изучать жизнь, Артем, а не помогать в похищении. И потом… – она потянулась за сумкой, – кое-что я не отдала.

Она вынула маленькую пробирку-эппендорф, запаянную в пластиковый пакет с биологической опасностью. Внутри был крошечный, почти невидимый осадок.

– Это остаток от промывки фильтра одной из проб. Той, что дала самый сильный сигнал. Я отложила его до официальной регистрации, а потом пришли они. И я «забыла» о нем. Это не ДНК в чистом виде. Это что-то на грани. Частицы, покрытые органической оболочкой, с включениями металлов. Похоже на экзосомы, но в тысячу раз сложнее. Это не просто клеточный мусор. Это послание. Или оружие. Я не знаю. Но это ключ.

Она протянула пакет Артему. Он взял его, чувствуя, как крошечная пробирка жжет ему ладонь.

– Что мне с этим делать?

– Беги, – тихо, но четко сказала Ирина. – Беги туда. Предупреди того, кого они ищут. Или найди его первым. И уничтожь это. Или отдай ему. Но не допускай, чтобы это попало в их руки. Потому что если они смогут воспроизвести то, что закодировано в этих частицах… – она не договорила, только покачала головой. – Мир к этому не готов. Никто не готов.

– Это безумие. Они меня найдут.

– Они найдут тебя здесь, через день-два, когда поймут, что ты пытался их обмануть с триангуляцией. Ты думаешь, они не проверят все точки лично? И не увидят твою «рукотворную» работу? У тебя есть шанс, пока они готовят большую экспедицию. Один шанс. На машине ты можешь быть там к полуночи.

– А ты? – спросил Артем.

– У меня семья. Дети. Я сделала, что могла. Теперь твой ход. – Она встала. – Кафе контролируется, Артем. Нас уже могли заметить. Уходи первым. И не возвращайся домой.

Она вышла, не оглядываясь. Артем сидел, сжимая в кулаке пробирку. Мир рушился. Карьера, безопасность, привычная жизнь – все это утекало сквозь пальцы, как песок. Перед ним был выбор: стать жертвой, стать соучастником или стать предателем в глазах тех, кто обладал властью. Но предателем во имя чего?

Он вспомнил глаза Глеба Сергеевича. Бездушные, как у рептилии. Вспомнил папку «Призрак» и погибшего «Стража». Вспомнил ровно горящую точку на карте. Она была не мишенью. Она была живой. И, возможно, последней надеждой на то, чтобы остановить то, что запустил «Кернос».

Он вышел на проспект. Вечерний воздух был прохладен. Он посмотрел на свою дешевую, десятилетнюю «Шкоду» Октавию, припаркованную у тротуара. Ключи в кармане. Дома – рюкзак, палатка, спальник с его полевых выездов. Деньги в кошельке. Карта.

Он не пошел домой. Он сел в машину, завел двигатель и выехал на пустынную ночную дорогу, ведущую из города, в сторону темного массива гор. Навстречу шторму, который уже не был тихим. Он гремел в его крови, в его страхе, в безумной решимости, которая росла с каждым километром.

А в это время в промзоне, на территории «Керноса», в зале оперативного управления, Глеб Сергеевич смотрел на карту с семью метками. Его тонкие пальцы провели по экрану.

– Шум, – произнес он без эмоций. – Искусственный. На 67% вероятности. Умный мальчик. Но слишком умный для своего блага.

Он повернулся к одному из своих людей.

– Основная группа выдвигается по координатам Альфа (истинная точка). Группа прикрытия проверяет остальные шесть. И найдите Шумилова. Доставьте его. Живым. Он нам понадобится, чтобы расшифровать то, что мы найдем.

Внедорожники с затемненными стеклами, груженые техникой и людьми в камуфляже без опознавательных знаков, тронулись в ночь. Охота вступила в финальную фазу. Но дичь, сама того не ведая, уже не была пассивной. Навстречу охотникам, по темным серпантинам, мчался человек с пробиркой в кармане и отчаянием в сердце. И где-то в глубине пещеры под горой Спилия что-то, наконец, по-настоящему открыло глаза. Древние, отяжелевшие за десятилетия сна веки приподнялись. И в кромешной тьме загорелись два холодных, голодных и бездонно-печальных глазка света. Кто-то потревожил Хозяина горы. И теперь всем предстояло узнать цену этого беспокойства.

***

Ночь поглотила его. Дорога из Севастополя сначала была знакомой – свет фонарей, редкие встречные машины, силуэты придорожных кафе. Потом цивилизация начала редеть, отступая в темноту. Он свернул на трассу, ведущую вглубь Крыма, к Байдарской долине. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись ледяной, почти машинальной концентрацией. Он стал действовать по алгоритму, который сам же и писал в отчаянии: бегство, маскировка, цель.

Он остановился на заброшенной заправке за двадцать километров от города, в месте, где не было камер. Старой пластиковой картой счистил номера с передней и задней пластин, оставив лишь грязную размазню. Это было мелкое преступление, но теперь он был вне закона. Вне закона тех, кто сам стоял над ним. Мысль, казалось бы, парадоксальная, но теперь – единственно возможная.

Рюкзак с полевым снаряжением, старый GPS-навигатор с топографическими картами Крыма, фонарик, нож, немного еды и воды. И главное – пробирка, завернутая в салфетку и спрятанная во внутренний карман куртки, рядом с сердцем. Она была его пропуском, его оправданием, его проклятием.

Он ехал без музыки, прислушиваясь к ночи и к стуку собственного сердца. Дорога пошла вверх, петляя среди темных, угрюмых холмов. Сосновые леса по бокам казались черной, непроницаемой стеной. Луны не было, и звезды, обычно яркие в горном Крыму, были скрыты набежавшей высокой облачностью. Он ехал почти вслепую, ориентируясь по призрачному отсвету фар на асфальте. Каждый встречный свет вдалеке заставлял его сжимать руль до хруста в костяшках. Никто не должен был его увидеть. Никто.

Он свернул на грунтовку, ведущую к предполагаемому эпицентру – горе Спилия. Машина, подскакивая на кочках, протестовала скрипом подвески. Еще пара километров, и дальше можно было только пешком. Он заглушил двигатель. Тишина, налетевшая сразу, была оглушительной. Не было ни ветра, ни шелеста листьев, ни уханья совы. Абсолютная, мертвая тишина, будто сама природа затаила дыхание. Лишь где-то далеко-далеко, на окраине слуха, слышался тонкий, едва уловимый вой – то ли шакала, то ли чего-то другого.

Артем надел рюкзак, взял фонарик, но не включал его. Нужно было дать глазам привыкнуть. И он привыкал. К темноте, к страху, к одиночеству. Он посмотрел на GPS. До точки, которую дал алгоритм, было около пяти километров по прямой через лес и скальные выходы. Ночью, по незнакомой местности – часа три, если не больше.

Он сделал первый шаг с дороги в черноту леса. Ветви цеплялись за куртку, как костлявые пальцы. Он шел, почти нащупывая путь ногами, полагаясь больше на ощущение пространства, чем на зрение. Мысли метались. Что он скажет, если найдет… Этого? «Здравствуйте, меня прислала Ирина с пробиркой, за вами охотятся»? Звучало как бред. А если это не человек? Если это животное, мутант, монстр из советских отчетов? Пробирка в кармане внезапно показалась раскаленной. Частицы с включениями металлов. Экзосомы, переносящие информацию. Или яд.

Внезапно тишина сменилась звуком. Не громким, но явным. Сухой треск ветки. Не под ногой, а справа, метрах в тридцати. Артем замер, затаив дыхание. Животное? Кабан? Олень? Но животные в таком мертвом лесу должны были спать или, наоборот, шуметь больше.

Треск повторился, уже ближе. И еще один – слева. Его окружали.

Он медленно, чтобы не выдать движения, опустил руку в карман и нащупал складной нож. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

– Шумилов, – раздался голос прямо перед ним, из темноты. Низкий, безэмоциональный. Не Глеб Сергеевич, но из той же породы. – Брось рюкзак. Иди на голос.

Они нашли его. Как? Следили за машиной? У GPS был маячок? Ирина выдала? Неважно. Он был в ловушке.

Артем не бросил рюкзак. Он рванулся назад, туда, где, как ему казалось, оставался просвет. Но нога провалилась в невидимую промоину, он с грохотом рухнул на землю, чувствуя, как боль пронзает голеностоп. Фонарик вылетел из руки и, ударившись о камень, мигнул и погас.

Над ним встали две темные фигуры, блокируя слабый свет неба. У одного в руке был не пистолет, а какой-то продолговатый предмет, похожий на шприц-пистолет.

– Успокоительное, – пояснил тот, что говорил. – Не дергайся, будет больнее.

Артем отползал назад, упираясь в землю локтями. Он видел только их силуэты, слышал их ровное, спокойное дыхание. Профессионалы. Им было все равно, кто он. Он был объектом, который нужно изъять.

В этот момент сзади, из глубины леса, донеслось новое звучание. Не крик, не рык. Это был… шепот. Но такой громкий, насыщенный и многоголосый, будто шептали сразу тысячи уст, сливаясь в один поток нечеловеческой речи. Шепот, полный древних, забытых слов, шипящих согласных и гласных, растянутых до скрипа. От этого звука по коже побежали ледяные мурашки, а в ушах зазвенело.

Охотники замерли, мгновенно развернувшись к источнику звука. Их профессиональное спокойствие дало трещину.

– Что это? – тихо спросил второй.

– Неведомо. Не по инструкции, – ответил первый, поднимая шприц-пистолет уже в сторону леса.

И тут лес ожил. Но не так, как должен был. Не зашумел листьями, не захрустел ветками. Он… задвигался. Тени, казавшиеся стволами деревьев, отделились от своих основ и поползли по земле, сливаясь в единую, черную, бесформенную массу. Воздух стал густым, вязким, им стало трудно дышать. Запахло озоном, сыростью подземелья и чем-то сладковато-приторным – как разложившаяся роза.

– Отходим к машине! Немедленно! – скомандовал ведущий, и в его голосе впервые прозвучал страх.

Но было поздно. Черная тень накрыла того, что был левее. Не было крика. Был лишь короткий, влажный звук, похожий на хлопок, и тишина. Второй охотник открыл огонь – не из шприц-пистолета, а из настоящего пистолета с глушителем. Вспышки выстрелов на миг осветили сумасшедшую картину: деревья с искривленными, почти гротескными стволами, клубящийся черный туман и… фигуру.

Человеческую? Да, но не совсем. Высокую, невероятно худую, одетую в лохмотья, которые могли быть когда-то плащом или рясой. Лица не было видно, только бледное пятно в рамке темных клочьев. И руки. Длинные, с непропорционально большими кистями и пальцами, которые заканчивались не ногтями, а чем-то вроде темных, острых когтей.

Охотник выстрелил еще раз. Фигура дернулась, но не упала. Она, казалось, впитала пули, как вода впитывает капли. И двинулась вперед. Не бегом. Она просто плыла над землей, не касаясь ее, растворяясь и появляясь в клубах движущейся тени.

Артем, забыв о боли в ноге, отползал, уткнувшись спиной в холодный камень. Он не мог оторвать глаз. Это было не из его мира. Не из мира науки, данных, логики. Это было из древних кошмаров, из тех самых советских папок «Категория «Призрак».

Второй охотник понял, что его оружие бесполезно. Он бросился бежать. Но ноги его будто увязли в трясине. Черная тень настигла его, обвила, и он просто… исчез в ней. Без звука.

Тишина вернулась. Но теперь она была иной. Насыщенной, тяжелой, внимательной. Артем сидел, прижавшись к камню, не в силах пошевелиться. Он видел, как та черная масса отступила, втянулась обратно в лес, как вода в песок. А та фигура осталась. Она стояла, неподвижная, в двадцати метрах от него, повернув бледное пятно лица в его сторону.

Артем почувствовал не взгляд, а давление. Физическое, как рука, сжимающая череп. В голове что-то зашевелилось, запротестовало. Он хотел закрыть глаза, отвернуться, но не мог.

Фигура сделала шаг. Потом еще один. Теперь она шла по земле, но ее шаги были бесшумными. Она приближалась. Артем видел детали. Лохмотья, сотканные из тьмы и древней пыли. Бледную, как мрамор, кожу, покрытую сетью тончайших, почти невидимых трещин, как на старом фарфоре. И глаза. Когда она подошла достаточно близко, он увидел глаза. Они не светились. Они были темными, глубокими, как колодцы, уходящими в бесконечность. Но в их глубине мерцали отражения – не звезд, не огня, а каких-то далеких, чужих воспоминаний. Страданий. И неутолимого, вечного голода.

Она остановилась в двух шагах. Артем задыхался. Воздух вокруг нее был холодным, вымороженным, и пахло теперь только старой кровью и пылью заброшенных склепов.

Сухое, похожее на шелест пергамента, движение. Она подняла руку. Длинный, костлявый палец с темным когтем медленно протянулся к его лицу. Артем зажмурился, ожидая конца.

Но конец не наступил. Коснулись не его кожи, а куртки. Там, где лежала пробирка. Палец замер, будто ощупывая что-то невидимое. Потом раздался голос. Не шепот, как раньше, а настоящий голос. Сухой, скрипучий, будто не использовавшийся веками, но безупречно правильный, старомодно-книжный русский.

– Ты несёшь частицу Крови Камня. Откуда?

Артем не мог говорить. Его горло было сжато.

– Говори. Пока я еще помню человеческую речь.

– Ла… лаборатория, – выдавил Артем. – Её взяли… из воздуха. Вас ищут. Охотятся. Много людей. С оружием. Они уже в пути.

Глубокие глаза, казалось, вглядывались в него, через кожу, через кости, прямо в смятенную, трепещущую душу. В них промелькнуло что-то вроде понимания. И усталой, бесконечной печали.

– Охота… – проскрипел голос. – Всегда охота. Столетия. Они никогда не учатся. Никогда не оставляют в покое.

Она опустила руку.

– Встань. Твоя нога сломана. Но это сейчас не важно.

– Кто вы? – хрипло спросил Артем, не в силах сдержаться.

Существо – вампир, ведь это мог быть только он, мысли о чем раньше казались бредом, – на миг задумалось.

– Имена… стерлись. Осталось только место. Хранитель. Или Узник. Смотря с чьей стороны. – Он (теперь Артем чувствовал, что это «он») повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то вдали. – Они близко. Машины. Металлический запах. Огонь в жилах. Они придут сюда.

– Что будем делать? – спросил Артем, и сам удивился этому «мы».

Хранитель посмотрел на него с едва уловимой, горькой усмешкой, исказившей его бескровные губы.

– «Мы»? Ты принес им след. Ты часть охоты. Почему я должен тебе доверять?

Артем, неожиданно для себя, выпрямился, опираясь на камень. Боль в ноге пронзила его, но и она была лучше того леденящего страха.

– Потому что я испортил их данные. Потому что я бежал, чтобы предупредить. Потому что… – он потянулся к внутреннему карману, с трудом вытащил пробирку в пакете. – Потому что я принес это. Чтобы вернуть.

Он протянул пакет. Хранитель не взял его. Он лишь смотрел на крошечную пробирку, и в его темных глазах что-то вспыхнуло. Не голод. Не ярость. Что-то вроде… тоски по дому.

– Кровь Камня, – повторил он. – Моя кровь. Но уже не совсем. Они разобрали её, да? На частицы. На буквы. На секреты, которые им не принадлежат.

Он внезапно резко поднял голову. Его тело напряглось, как струна.

– Они здесь.

Вдалеке, сквозь лес, пробился луч мощной фары. Потом еще один. Послышался рокот двигателей внедорожников, лязг железа.

– Пещера, – скрипуче сказал Хранитель. – В скале за моей спиной. Вход скрыт. Иди туда. Не зажигай свет. Не касайся стен. Сиди и не дыши. Если хочешь жить.

– А вы?

– Я отвлеку их. Охота должна иметь цель. – В его голосе снова прозвучала та же сухая, страшная усмешка. – И охотники должны знать, на кого вышли.

Он повернулся, и его лохмотья вдруг затрепетали, хотя ветра не было. Он начал меняться. Его контуры поплыли, он будто растворялся в окружающей темноте, становясь её частью, её олицетворением. Черная, холодная аура вокруг него сгущалась, и из нее снова проступили те самые многоголосые, леденящие душу шепоты.

– Иди! – прозвучал уже не голос, а прямо в его сознании, властно и не терпяще возражений.

Артем, хромая и спотыкаясь, пополз за скалу. Он нашел узкую, почти невидимую щель, ведущую вглубь каменного массива. Он протиснулся в нее, чувствуя, как холодный камень обнимает его. Он не оглядывался.

Снаружи раздался первый крик – человеческий, полный невыразимого ужаса. Потом треск веток, гулкий, нечеловеческий рык, в котором смешались ярость и боль, и беспорядочная стрельба, короткими очередями.

Артем забился в глубь узкого прохода, который вывел его в небольшую пещеру. Пол был усыпан костями. Не человеческими. Оленьими, кабаньими. И другими, чьих форм он не узнавал. В воздухе висел тот же сладковато-гнилостный запах. Он сел на холодный камень, прижал колени к груди, зажал уши, чтобы не слышать звуков бойни снаружи. Но он чувствовал ее. Через вибрацию камня. Через леденящий холод, который пробивался даже сюда.

Он сидел так, не зная, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Стрельба стихла, сменилась тишиной, еще более страшной. Потом до него донесся новый звук – методичный, технологичный. Жужжание дронов. Шаги многих людей. Голоса, отдающие приказы, уже без паники, с ледяной профессиональной четкостью. Глеб Сергеевич прибыл на место.

Артем затаился, превратившись в часть камня. Он слышал, как они работали снаружи: собирали образцы, ставили датчики, говорили о «нелетальном подавлении», о «сетях», о «генетическом коде цели».

Потом, совсем близко от входа в щель, раздался голос, который заставил его кровь застыть.

– Он здесь. Шумилов. Его машина в километре отсюда. Следы ведут сюда. И следы крови. Его кровь. – Это был Глеб Сергеевич. Его голос был аналитический, как у хирурга. – И есть второй набор следов. Нечеловеческий. Глубокие царапины на камне. Он контактировал с Целью. Возможно, внутри пещеры. Проверьте все расщелины.

Артем понял, что ему конец. Его найдут. Вытащат. И тогда он станет либо инструментом, либо образцом на соседнем столе с Хранителем.

В этот момент из глубины пещеры, откуда, казалось, вела только каменная стена, донеслось едва слышное шипение. Как песок, сыплющийся по камню. И снова тот голос, уже слабый, будто истощенный, прозвучал прямо в его голове:

Глубже… За мной…

Часть стены в дальнем углу пещеры, которую он принял за сплошную, дрогнула. Это был не камень, а наслоение вековой пыли и паутины, скрывающее еще один, более узкий лаз. Оттуда тянуло таким холодом, таким древним запахом бесконечного подземелья, что дышать стало невозможно.

Снаружи уже слышались шаги, луч фонаря скользнул по входу в его убежище.

Выбора не было. Сломанная нога страшно болела, но адреналин еще не отступил. Артем пополз на четвереньках в черную дыру нового прохода. Он пролез метра три, когда сзади раздался голос:

– Здесь! Лаз! Он там!

Артем отчаянно прополз еще немного. Проход расширился. Он оказался в небольшом гроте. И здесь, прислоненный к стене, сидел Он. Хранитель.

Вот увидеть его вблизи, в слабом свете, просочившемся извне, было истинным ужасом. Его левая рука была странно вывернута, из груди сочилась темная, почти черная жидкость, которая, казалось, испарялась, не достигая земли. Его лицо было еще бледнее, а глубокие глаза потускнели. Он был ранен. Но не пулями. На его теле, на лохмотьях, были следы ярких, химических ожогов, и в них мерцали крошечные частицы какого-то фосфоресцирующего вещества. Метка.

– Они пометили меня, – скрипуче прошептал Хранитель. – Их новое оружие жжет. Старую кровь.

Он поднял на Артема ослабевший взгляд. – Они возьмут меня. Сети, которые они принесли… они из титановых нитей. С нанопокрытием. Я слишком слаб, чтобы разорвать. После того как они взяли мою кровь (он кивнул на пробирку в руках Артема), они научились.

– Что мне делать? – отчаяно прошептал Артем.

– Беги. Этот проход ведет вниз. В старые ходы. Глубоко. Там… другие. Спящие. Но они не проснутся для тебя. Для тебя они – просто камень. Иди. Или останься и умри.

Сзади уже слышалось шуршание, в лаз полез кто-то из людей Глеба.

Хранитель вдруг поднял свою нераненую руку и резко, когтями, провел по собственной груди, рядом с химическим ожогом. Темная кровь брызнула. Он собрал ее на ладонь и, прежде чем Артем успел отпрянуть, с силой провел рукой по его лицу, по губам.

Мир перевернулся. Вкус – медный, леденящий, полный немыслимой энергии и древней, чужой памяти – заполнил его рот, горло, проник в каждую клетку. Артем почувствовал, как боль в ноге исчезает, сменяясь странным, пульсирующим жаром. Его чувства обострились до невыносимого предела: он услышал, как бьется сердце каждого человека снаружи, учуял десятки запахов крови, пота, металла, ощутил движение воздуха в пещере как физический поток.

– Это защита на время, – голос Хранителя был уже чуть слышен. – И печать. Теперь ты тоже в игре. Беги. И помни –   ищи исток. Там, где кровь течет из камня. Там ответы на вопросы, которые ты еще не задал.

Сильные руки схватили Артема за ноги и потащили назад из грота. Он не сопротивлялся. Он видел, как в проход вставляют стволы с сетями, как на Хранителя набрасывают сверкающую паутину, которая шипит при касании его кожи. Он видел, как Глеб Сергеевич входит в грот, и на его бесстрастном лице появляется выражение холодного, научного триумфа.

Их взгляды встретились на мгновение. В глазах Глеба промелькнуло удивление, затем расчет. Он кивнул одному из своих людей в сторону Артема.

Последнее, что увидел Артем, прежде чем его вытащили на свет, где уже стояли прожектора и разворачивалась полевая лаборатория – это как Хранитель, опутанный сетями, медленно поднимает голову. Не на своих похитителей. А на него, Артема. И в тех бездонных глазах, полных боли и гнева, он прочел не проклятие, а поручение. И прощание.

Потом укол в шею. Ледяная волна, пожирающая тот странный жар, что бежал по его венам. И чернота, на этот раз – беспросветная и без сновидений.

Когда он пришел в себя, он лежал не в кузове внедорожника, а в знакомом помещении. Стеллажи с оборудованием, белые стены. Это была одна из чистых комнат «Керноса». Над ним склонился Глеб Сергеевич. В руках у него была та самая пробирка.

– Интересно, – мягко сказал Глеб Сергеевич, глядя не на Артема, а на темный субстрат в стекле. – Он дал тебе свою кровь. Чтобы спасти? Или чтобы сделать своим? Мы выясним. Теперь у нас есть и образец, и живой свидетель трансформации. Начальной её стадии.

Он наконец посмотрел на Артема. Его глаза были холодными, как всегда, но в них горел новый, жадный огонь.

– Добро пожаловать в проект «Феникс», Артем. Теперь уже по-настоящему. Ты больше не оператор. Ты – объект исследования. И, возможно, ключ к пониманию того, как приручить бессмертие.

Дверь чистой комнаты закрылась с тихим щелчком. Артем остался один, привязанный к кушетке. Но он не чувствовал отчаяния. Внутри него, под слоем химической заторможенности, пульсировала новая, чужая сила. И в памяти, как настойчивый сигнал, горели последние слова, услышанные не ушами, а чем-то иным:

Ищи исток. Там, где кровь течет из камня.

Глава 2

Сознание возвращалось к Артему волнами, каждая из которых приносила новое, непривычное ощущение. Сначала – звуки. Не просто гул вентиляции или далекие шаги. Он слышал скрежет металлической задвижки на двери лабораторного холодильника за двумя стенами. Слышал тихий диалог двух техников в коридоре, говоривших о результатах футбольного матча. Словно кто-то выкрутил регулятор громкости мира до предела, и теперь все звуки накладывались друг на друга, создавая оглушительную какофонию. Он застонал и попытался закрыть уши, но руки были мягко, но неумолимо зафиксированы ремнями у боков.

Затем пришли запахи. Резкий, едкий антисептик. Сладковатый запах пластика. Металлический привкус крови – своей? Чужой? И еще что-то тонкое, знакомое. Запах страха. Он исходил от него самого, пропитывая воздух вокруг. Но и другой запах, чуждый и пугающий – холодный, безэмоциональный запах Глеба Сергеевича, смешанный с дорогим лосьоном после бритья и чем-то еще, химически-стерильным.

Он открыл глаза. Ослепительный свет безламповых панелей на потолке заставил его зажмуриться. Больно. Слишком ярко. Он повернул голову – движение далось с трудом, мышцы были ватными, будто после долгой болезни. Он лежал на медицинской кушетке в знакомой чистой комнате «Керноса». Но теперь она была оборудована дополнительно: над ним нависали датчики на штангах, на груди и голове были закреплены электроды, а в вену на левой руке был введен катетер, подключенный к автоматическому инфузомату.

Его взгляд упал на стеклянную стену. За ней, в соседнем помещении, стоял Глеб Сергеевич, изучавший данные на планшете. Рядом с ним была Ирина. Она выглядела уставшей и напряженной, ее взгляд был прикован к мониторам, на которых пульсировали графики – ЭКГ, ЭЭГ, что-то еще.

Глеб заметил, что Артем проснулся. Он что-то сказал Ирине, та кивнула, не глядя, и Глеб вышел из соседней комнаты. Через минуту дверь в чистую комнату открылась, и он вошел. Он был в защитном халате, но без маски и перчаток.

– Доброе утро, или, точнее, добрый вечер, Артем, – сказал он своим ровным, лишенным интонаций голосом. – Как самочувствие?

Артем попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он сглотнул. Голос звучал чужим, низким.

– Что… что вы со мной сделали?

– Мы стабилизировали ваше состояние, – ответил Глеб, подходя ближе. Он смотрел на Артема не как на человека, а как на интересный образец. – После контакта с Целью у вас наблюдался сильный тремор, тахикардия, скачки температуры. Вводили седативные и электролиты. Ваша биохимия сейчас необычна. Но стабильна.

– Он… Хранитель… – прошептал Артем.

Глеб едва заметно оживился.

– Хранитель? Он сам так себя назвал? Интересно. Мы пока обозначаем его как Объект Ноль-Один. Но «Хранитель»… Это многое объясняет.

– Где он?

– В безопасном месте. На специальном режиме содержания. Он представляет огромную ценность. Как, впрочем, и вы теперь.

Артем потянулся к воспоминаниям. Пещера. Темная кровь на его губах. Жар, сменившийся ледяным уколом.

– Его кровь… что она со мной сделала?

Глеб взял со столика планшет, провел по экрану.

– Пока рано делать окончательные выводы. Но изменения есть. Скорость регенерации тканей повысилась в несколько раз. Лейкоцитарная формула изменилась. Активность определенных участков мозга, отвечающих за обработку сенсорной информации, зашкаливает. Вы это, наверное, уже почувствовали. Слух, обоняние.

– Выключите свет, – хрипло попросил Артем. – Он режет глаза.

Глеб кивнул, не отрываясь от планшета.

– Гиперчувствительность к ультрафиолетовому спектру. Еще один маркер. – Он что-то ввел в планшет, и свет в комнате приглушился до мягкого, тусклого свечения. Артему стало легче.

– Ирина, – позвал Глеб, не оборачиваясь. Через стекло было видно, как она вздрогнула и подошла к интеркому. – Приготовьтесь к забору образцов для ПЦР и полного геномного секвенирования. И проверьте уровень порфиринов.

Ирина кивнула, ее лицо было каменным. Она не смотрела на Артема.

– Что дальше? – спросил Артем, чувствуя, как холодный ужас медленно заполняет его, несмотря на седативные. – Вы превратите меня в подопытного кролика?

– Нет, Артем, – Глеб отложил планшет и скрестил руки на груди. – Вы нам нужны в сознании и сотрудничающем. Вы – единственный, кто напрямую контактировал с Объектом Ноль-Один и получил инфицирование, если можно так назвать. Ваши субъективные ощущения, ваше восприятие мира теперь – бесценные данные. Вы – проводник в его природу.

– А если я откажусь сотрудничать?

Глеб снова взял планшет, вызвал на экран какой-то файл и показал его Артему. На экране была видеозапись с камеры наблюдения. Его квартира. Люди в черном, те самые, что приходили с оборудованием, проводят обыск. Один из них находит под ковриком фотографию – снимок его родителей, сделанный прошлым летом на даче под Воронежем.

– Ваши родители, Алексей Петрович и Людмила Семеновна, проживают по адресу… – Глеб зачитал точный адрес. – Пенсионеры. Живут скромно. У вашего отца проблемы с сердцем. Был микроинсульт два года назад. – Он поднял глаза на Артема. – Мир хрупок, Артем. Особенно для пожилых людей. Нестабильное давление, неожиданные падения… Аварии на дороге. Вы же не хотите, чтобы с ними что-то случилось из-за вашего непонимания ситуации?

Артем почувствовал, как все внутри него сжимается в тугой, болезненный комок. Это был не просто шантаж. Это была холодная, расчетливая демонстрация силы. Они знали всё. И могли всё.

– Я понял, – тихо сказал он.

– Отлично, – Глеб улыбнулся тонкими, бескровными губами. – Тогда начнем. Первый вопрос: что вы чувствовали в момент, когда он дал вам свою кровь?

***

Дни слились в однообразный, мучительный поток. Его перевели из чистой комнаты в нечто среднее между лабораторией и гостиничным номером где-то в глубине комплекса «Кернос». Комната без окон, с кроватью, душем и тонной оборудования для постоянного мониторинга. Он был подопытным, но с привилегиями «ценного актива». Ему приносили еду – пресную, диетическую пищу, которую он теперь едва мог есть. Вкус был отвратительным, как бумага, только некоторые продукты с высоким содержанием белка и железа вызывали слабый, едва уловимый интерес. Жажду утолял водой, но и она казалась безвкусной. Он начал понимать, что его тело меняется на фундаментальном уровне.

Ирина была его основным «смотрителем». Она приходила брать кровь, делать сканы, проводить тесты. Она была профессиональна, холодна и молчалива. Сначала Артем пытался встретиться с ней взглядом, передать что-то – благодарность за предупреждение, вопрос о том, что теперь. Но она избегала контакта. Лишь однажды, когда Глеб ненадолго вышел, а она настраивала УЗИ-сканер, она быстро, почти беззвучно шевельнула губами: «Терпи. Не провоцируй».

Его обучали контролировать новые чувства. Это было похоже на кошмар. Звуки сводили с ума, пока он не научился как-то фильтровать их, сосредотачиваясь на одном источнике. Запахи рассказывали целые истории о каждом, кто входил в комнату: страх, усталость, болезнь, ложь. Он чувствовал биение их сердец, как далекие, навязчивые барабаны. Сильнее всего билось сердце Глеба Сергеевича – медленное, ритмичное, как метроном.

Однажды ночью его разбудил новый импульс. Не звук и не запах. Это был импульс. Глухой, слабый, полный боли и ярости. Он исходил снизу, из-под земли. Он длился несколько секунд, а потом затих, оставив после себя ощущение пустоты и холода. Артем понял: это Хранитель. Он был где-то здесь, в этом же комплексе. И он страдал.

На утро Глеб пришел в приподнятом, насколько это было возможно для него, настроении.

– Сегодня важный день, Артем. Мы проведем первый контролируемый эксперимент по стимуляции ваших новых рецепторов.

Его привели в другую лабораторию, больше похожую на операционную. В центре стояло кресло, похожее на стоматологическое. Над ним – массивная установка с линзами и излучателями.

– Спектральный анализ показал аномальную активность в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, – объяснил Глеб, пока техники пристегивали Артема ремнями. – Мы начнем с малого.

Первые опыты были со светом разной длины волны. Яркий белый свет вызывал физическую боль, словно ожог. Но когда перешли к глубокому красному и затем к инфракрасному (который он, по идее, не должен был видеть), мир преобразился. Стенная панель, скрывавшая оборудование, стала для него полупрозрачной – он видел контуры труб и проводов за ней. Тела людей в комнате обрели призрачные ореолы разной интенсивности вокруг головы и груди – тепловые сигнатуры. Но это было не просто тепло. Он видел энергетические паттерны. Тусклые, едва заметные у техников. Более яркие и сложные у Ирины. И у Глеба был странный, ровный, холодный фон, будто его тело плохо излучало тепло, но при этом было насыщено какой-то иной, искусственной энергией.

– Феноменально, – прошептал Глеб, глядя на данные с датчиков, прикрепленных к Артему. – Он не только воспринимает ИК-спектр, но и интерпретирует его на уровне, недоступном обычным приборам. Его зрительная кора обрабатывает информацию, как тепловизор шестого поколения, совмещенный со спектрометром. Ирина, увеличиваем интенсивность. Дай чистый ультрафиолет, волна 320 нанометров.

– Это может повредить сетчатку, – тихо возразила Ирина.

– Его сетчатка уже не человеческая. Включай.

Мир снова перевернулся. Приглушенный свет лаборатории сменился ослепительным, невыносимым сиянием. Но не от ламп. Сияли следы. На полу, на ручках кресла, на халатах медиков – везде, где была органика, где были следы жизни, даже микроскопические, светились призрачные, переливающиеся пятна. Это было похоже на люминесцентную краску, но невероятно сложную. Он видел отпечатки пальцев, капли пота, частички кожи. И видел нити. Тонкие, светящиеся нити, тянущиеся от каждого человека в комнате. Они вились вокруг них, как туманная аура, но некоторые, самые яркие, уходили вниз, в пол. И одна из них, самая толстая и яркая, цвета старой меди и темного вина, уходила от него самого, пронизывала пол и терялась в глубине. Она пульсировала слабым, болезненным светом.

Артем закричал. Не от боли, а от перегрузки, от невозможности осмыслить этот новый, страшный слой реальности.

– Выключай! – скомандовал Глеб.

Свет погас. Артем тяжело дышал, перед глазами плыли цветные пятна. Но образ светящихся нитей, особенно той, что связывала его с чем-то внизу, не исчезал. Он теперь знал, что это было. Связь. С Хранителем. Кровная связь.

– Что вы увидели? – спросил Глеб, придвигаясь ближе, его глаза горели любопытством ученого, нашедшего новую закономерность.

– Свет… следы… нити, – выдохнул Артем.

– Нить? – Глеб нахмурился. – Опиши.

– Она идет от меня. Вниз. Она связана с ним. С Хранителем.

На лице Глеба Сергеевича появилось выражение глубочайшего удовлетворения.

– Парабиотическая связь. Энергоинформационный канал. Теории были верны. Ирина, немедленно готовим протокол «Ариадна». Мы будем картировать эти связи.

Вернувшись в свою комнату, Артем был опустошен. Они не просто изучали его. Они использовали его как инструмент, как сканер для поиска Хранителя и, возможно, других таких же. Его новая чувствительность была оружием в их руках.

Ночью он снова почувствовал импульс снизу. На этот раз не боль, а… призыв? Нет. Скорее, пробуждение внимания. Он сел на кровати, прислушиваясь уже не ушами, а чем-то внутри. И тогда, сквозь бетонные перекрытия, до него донеслась Мысль. Не слово. Образ. Вспышка.

Пещера. Глубоко. Вода, капающая с потолка. Камень в форме сердца. И трещина в нем, из которой сочится темная влага. Исток.

Образ был ясным, как память. И он сопровождался ощущением направленности. Не карты, а тяготения. Как стрелка компаса, которая вдруг ожила и указывает не на север, а на что-то иное, более важное.

Артем понял. Хранитель, даже будучи пленником, в камере, под воздействием каких-то подавителей, пытался что-то передать. То самое место, о котором говорил в пещере. «Ищи исток. Там, где кровь течет из камня».

Дверь в его комнату открылась. Вошла Ирина с подносом. Не с едой, а с набором пробирок и шприцев для вечернего забора крови. Она молча начала готовиться.

Артем смотрел на нее. В тусклом свете его «ночного» режима он видел ее тепловой ореол. Она была напряжена, ее сердце билось чаще обычного. И он видел нечто новое. Тонкую, едва заметную нить страха, что тянулась от нее к двери. К Глебу. Она боялась его.

– Ирина, – тихо сказал Артем.

Она вздрогнула, не глядя на него.

– Не разговаривайте со мной. Протокол.

– Он шантажирует меня родителями. А вас?

Ее руки на миг замерли. Она быстро, почти незаметно, покачала головой, продолжая набирать что-то в шприц.

– Ваша дочь, – продолжил Артем, полагаясь на интуицию и на те обрывки разговоров, что он слышал сверхчувственным слухом.

– Аня. Учится в медицинском в Питере. Красивая девушка. Посты в соцсетях о правах человека. Это может быть опасно. Особенно если кто-то намерен оказать на вас давление.

Ирина замерла. Потом медленно подняла на него глаза. В них был ужас, гнев и безнадежность.

– Что вы хотите? – прошептала она.

– Я хочу знать, где я. Где он. И как отсюда выбраться.

– Это невозможно. Комплекс находится под землей, на глубине двадцати метров. Есть только один лифт и одна лестница, ведущая наверх. Всё охраняется людьми Глеба. Они не обычные охранники. Они другие. Как вы. Но больше контролируемые.

– Другие? – Артем почувствовал ледяной укол.

– Объекты ранних стадий. Те, кто получил синтетические аналоги крови Объекта Ноль-Один. Они сильнее, быстрее, слушаются беспрекословно. Но они нестабильны. Им требуются регулярные инъекции стабилизатора. Без него они впадают в безумие и умирают. Глеб – их источник. Их бог. И тюремщик.

Артем понял масштаб. «Кернос» был не просто лабораторией. Это был инкубатор. Глеб создавал армию. Или инструменты.

– А Хранитель? Где он?

– На уровне минус три. Там специальный изолятор. Криогенная камера с титановыми стенками и полем, которое подавляет его активность. Он в состоянии анабиоза. Но не совсем. Его мозговая активность фиксируется. Иногда происходят выбросы. Как сегодня.

Сегодня. Значит, образ «истока» был не случайным.

– Он пытается что-то передать. Мне.

Ирина нервно оглянулась на дверь.

– Я ничего не знаю. И знать не хочу. Моя задача – следить, чтобы вы не умерли и не превратились в одного из них. – Она показала на шприц. – В этом – антидот. Частичный. Он замедляет трансформацию, подавляет некоторые побочные эффекты. Глеб приказал колоть вас ежедневно. Чтобы вы оставались вменяемым инструментом.

– А что будет, если не колоть?

– Вы начнете меняться быстрее. Возможно, сойдете с ума от голода. Или почувствуете истинный вкус крови. И тогда вас либо убьют, либо превратят в раба, как других.

Она быстро подошла, взяла его руку, протерла спиртом кожу над веной.

– Это ваш шанс, – прошептала она так тихо, что даже он с его слухом едва расслышал. – Пока вы вменяемы, пока вы можете думать. Найдите способ. Используйте то, что они в вас разбудили. Но будьте осторожны. Глеб знает всё. У него есть доступ к каждому датчику, каждой камере. Он почти не спит. Он всегда наблюдает.

Она ввела препарат. Холодная волна разлилась по вене, притупляя острые углы восприятия, приглушая внутренний голос, который шептал о голоде и о тянущей вниз нити. Мир снова стал более привычным, более плоским. Более безопасным и более тюремным.

Ирина собрала свои вещи и ушла, не оглядываясь.

Артем остался один. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как холодный антидот борется с огнем в его крови. Образ истока не исчез. Он был выжжен в его памяти. И он знал, что это не просто картинка. Это была цель. Ключ.

Но как выбраться из этой подземной тюрьмы? Как пройти мимо охранников-полувампиров, мимо камер, мимо всевидящего ока Глеба?

Он закрыл глаза, пытаясь уловить ту самую нить, что связывала его с Хранителем. В состоянии приглушенного восприятия она была едва заметна – тонкая, холодная струна, уходящая сквозь пол. Он мысленно потянулся к ней.

И в ответ получил не образ, а чувство. Древнее, как сами крымские горы. Терпение. Бесконечное, каменное терпение. Хранитель ждал. Ждал столетия. Он мог подождать еще. И еще одно чувство – слабая, едва мерцающая надежда. Надежда на то, что отмеченный, тот, кто получил кровь добровольно, а не через шприц, сможет сделать то, что не мог сделать он сам, скованный камнем и древними обетами.

Артем открыл глаза. В темноте его зрачки, адаптируясь, расширились, поглощая тот скудный свет, что был. Он видел каждую трещинку на потолке, каждую пылинку в воздухе.

Побег был невозможен. Пока. Но подготовка к нему начиналась сейчас. Ему нужно было учиться. Учиться понимать свое новое тело, свои новые чувства. Учиться скрывать их от датчиков и от Глеба. Учиться слушать не только мир вокруг, но и тихий, древний голос крови, что текла в его жилах. Голос, который шептал о свободе, о мести и о тайне, скрытой в самом сердце Крымских гор. Там, где кровь текла из камня.

Дни уплотнились в рутину, где границы между экспериментом, сном и кошмаром были стерты. Артем стал механически выполнять то, что от него требовали: сидел в кресле под лучами спектрометров, описывал возникающие видения, давал бесконечные образцы крови, пота, слюны, клеток кожи. Он научился приглушать свои реакции, фильтровать сенсорный шум, чтобы не сойти с ума. И главное – он учился скрывать.

Он понял, что изменения в нем были не хаотичными. Они подчинялись некой логике, древней и чужой, но логике. Чувства обострялись вечером, достигая пика в глухую ночь, а к утру притуплялись. Его внутренние ритмы сместились. Дневной свет, даже приглушенный, вызывал вялость и раздражение. Ночью же он чувствовал прилив странной, холодной энергии. Именно ночью была отчетливей видна та самая нить, связывающая его с Хранителем. Она пульсировала, как слабый пульс, и иногда по ней пробегали всполохи – отголоски боли, ярости или воспоминаний.

Именно через эти смутные, чужие воспоминания он начал понимать. Он видел обрывки: горные тропы под звездами, которых уже не было на небе; лица людей в одеждах давно исчезнувших эпох, смотрящих на Хранителя со страхом и благоговением; каменные алтари, где дымилась жертвенная кровь не животных, а людей; и бесконечное одиночество, тянущееся сквозь века. Хранитель не был чудовищем из сказок. Он был реликтом, последним представителем древней, угасшей расы или биологического вида, который когда-то делил эту землю с людьми. И ему было больно. От ран, от плена, от воспоминаний.

Ирина была его единственным контактом с реальностью. Ее визиты стали ритуалом. Она приходила утром и вечером, делала укол «стабилизатора», брала анализы. Ее молчание было красноречивее слов. Но Артем научился читать микродвижения ее лица, улавливать изменения в запахе – легкую нотку тревоги, когда в коридоре были лишние шаги, или едва уловимую дрожь в руках после разговора с Глебом.

Однажды вечером, когда она вводила препарат, ее палец случайно дрогнул, и шприц вошел под неправильным углом. Артем вскрикнул от резкой боли – необычной, пронзительной. Ирина побледнела, ее глаза расширились от паники.

– Простите, я… – она замерла, глядя на каплю крови, выступившую на его коже.

В этот момент Артем почувствовал нечто новое. Боль быстро утихла, но на ее месте возникло влечение. Не сексуальное. Первобытное. Запах его собственной крови, смешанный с химикатами стабилизатора, ударил в нос, вызвав мгновенный, животный отклик во всем теле. Слюна наполнила рот, а в горле запершил странный, неутолимый голод. Он с трудом оторвал взгляд от капли, чувствуя, как его зрачки расширяются против воли.

Ирина отпрянула, прижав шприц к груди. В ее глазах читался чистый, неприкрытый ужас. Ужас перед тем, во что он превращался.

– Я… я сейчас принесу пластырь, – прошептала она и почти выбежала из комнаты.

Этот момент стал переломным. Не для него – для их молчаливого альянса. Она увидела монстра. И он увидел это в ее глазах. Когда она вернулась, ее профессиональная маска была восстановлена, но между ними повисло новое напряжение.

На следующий день Глеб объявил о новом этапе экспериментов.

– Мы переходим к фазе активного взаимодействия, Артем. Ваша связь с Объектом Ноль-Один – ключ к пониманию его когнитивных процессов. Мы будем усиливать ее.

Его перевели в другую комнату, смежную с огромной, герметичной камерой из толстенного стекла. За стеклом, в свете тусклых красных ламп, лежал Хранитель. Вернее, то, что от него осталось. Его поместили в крио-саркофаг, но не заморозили полностью. Он был прикован титановыми наручниками к столу, его тело покрывала сеть датчиков и трубок, по которым медленно циркулировала густая, темная жидкость – смесь седативов, миорелаксантов и чего-то еще, что подавляло его метаболизм. Его лохмотья сняли, обнажив тело, покрытое теми же мелкими трещинами, что и лицо, словно фарфоровая статуя, побывавшая в огне. Он был жив, но в состоянии глубокого, искусственного сна. Только его глаза, скрытые полупрозрачными веками, иногда двигались, следя за кошмаром, в который он был погружен.

Артема охватила волна такой ярости и жалости, что он едва не бросился на стекло. Его собственное тело отозвалось – та самая нить, соединяющая их, натянулась струной, и по ней хлынул поток чужой боли, унижения и древней, нечеловеческой скорби. Он схватился за голову, застонав.

– Видите? Реакция немедленная, – с удовлетворением отметил Глеб, наблюдая за показаниями датчиков на обоих. – Эмоциональный резонанс. Телепатическая составляющая. Ирина, увеличиваем подачу нейроблокатора Н-7 на Объекте Ноль-Один. Посмотрим, как это повлияет на связь.

Ирина, стоявшая у панели управления, кивнула. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, но Артем уловил тончайший запах ее пота – запах отвращения. Она нажала кнопку.

Хранитель на столе дернулся, как от удара током. Его рот беззвучно открылся в крике. И в голове Артема что-то взорвалось белой, обжигающей болью. Он рухнул на колени, оглушенный, слепой от чужих мучений.

– Интересно, – раздался голос Глеба где-то сверху. – Болевой порог субъекта снижается пропорционально воздействию на источник связи. Доза недостаточна, увеличьте на 0,3 миллиграмма.

– Глеб Сергеевич, это может повредить нейронные связи у… – начала Ирина, но Глеб резко оборвал ее.

– Выполняйте приказ.

Вторая волна боли была хуже. Артем почти потерял сознание. Он видел, как тело Хранителя выгибается в неестественной судороге, как темная жидкость в трубках пузырится. И тогда, сквозь боль, он услышал. Не образ. Слово. Одно-единственное, прошептанное прямо в его разум, слабое, как последний вздох:

…спящие…

И все. Связь оборвалась. Боль отступила, сменившись пустотой и ледяным холодом. Хранитель замер, его глаза перестали двигаться под веками. Мониторы показывали критическое снижение активности.

Глеб хмуро изучал данные.

– Перестарались. Снижайте дозу до базового уровня. Ирина, приведите субъекта в чувство.

Ирина подошла к Артему, помогла ему подняться на дрожащих ногах. Ее прикосновение было холодным. Она протерла ему лицо влажной салфеткой. И в этот момент, наклонясь, она прошептала так тихо, что даже микрофоны в комнате не могли уловить:

«Он сказал что-то. Что?»

Артем, всё еще оглушенный, только кивнул, едва заметно. Она отвела взгляд и отошла.

С тех пор их молчаливое взаимодействие обрело новую цель. Ирина стала осторожно, под предлогом взятия анализов или проверки датчиков, передавать ему информацию. Она делала это с величайшей осторожностью, зная, что Глеб просматривает записи. Она писала на стикерах, которые потом съедала, цифры – коды доступа к неосновным системам вентиляции. Она оставляла на своем планшете, «забыв» его на столике, схемы нижних уровней комплекса на несколько секунд. Она научила его особым образом дышать и напрягать определенные мышцы, чтобы временно изменять показания датчиков сердечного ритма и энцефалографа, создавая «нормальный» фон, когда его разум был занят чем-то иным.

Артем, в свою очередь, пытался передать ей то, что чувствовал. Не словами, а жестами, взглядами. Он указывал глазами на пол, когда чувствовал всплески активности Хранителя. Он следил за ее реакцией, когда Глеб говорил о «спящих» в других местах, и видел, как она напрягается. Она знала больше, чем показывала.

Однажды, когда Глеб уехал на сутки в Москву «для отчетности перед советом директоров», атмосфера в подземном комплексе изменилась. Охранники, те самые «ранние объекты», стали чуть более расслабленными, хотя дисциплина не ослабевала. Ирина пришла на вечерний обход позже обычного. В руках у нее был не только медицинский набор, но и небольшой планшет.

– Сегодня проводим расширенный мониторинг, – громко сказала она, включая запись. – Нужно проверить реакцию на новый состав питательной смеси.

Она подала ему знак глазами. Артем кивнул, понимая, что это прикрытие. Пока она возилась с капельницей, она положила планшет на стол рядом с ним, открыв на схеме комплекса. Красным кружком был обведен один из технических отсеков на уровне минус два, недалеко от главного лифта.

– Вентиляционный тоннель Т-7, – прошептала она, отворачиваясь, будто проверяя что-то в холодильнике с пробами. – Забор воздуха для крио-изолятора. Проверка раз в неделю, завтра утром. Датчики движения отключаются на время профилактики. На двадцать минут.

Артем быстро запоминал схему. Тоннел шел вдоль внешней стены изолятора Хранителя. Было ли это совпадением? Нет. Она предлагала путь. Краткий, рискованный, но путь ближе к нему.

– Зачем? – так же тихо спросил он, глядя в сторону.

– Он умирает, – ее голос дрогнул. – Настоящей смертью. То, что они делают… Это не исследование. Это вскрытие на живую. Его система не восстанавливается от их ядов. Она адаптируется, но адаптация убивает его суть. Он становится пустым. Как они. – Она кивнула в сторону двери, за которой патрулировали охранники. – Если он умрет, Глеб сосредоточится на тебе. Или на других источниках. Он уже готовит экспедиции в другие точки, отмеченные в старых архивах. Нужно что-то сделать. Пока не поздно.

– Что я могу сделать? Я в клетке.

– Ты связан с ним. Может, ты сможешь достучаться. Узнать что-то, что поможет. Или просто дать ему знать, что не все здесь враги. – Она закрыла планшет, убрала его. – Завтра, в 04:30. Уборщик-автомат будет проходить по коридору к тоннелю. Он создает акустическую помеху на три минуты. Этого может хватить, чтобы проскользнуть в сервисный люк. В тоннеле есть решетка, через которую видно изолятор. Ближе нельзя. Но может быть достаточно.

Это был безумный план. Но это был план.

***

Ночь перед «свиданием» была самой долгой в его жизни. Стабилизатор, введенный Ириной, казалось, почти не действовал. Его чувства были на пределе. Он слышал, как по металлическим воздуховодам гудит вентиляция, как капает конденсат где-то в трубах, как бьются сердца двух охранников за дверью – медленные, синхронизированные, как у хорошо отлаженных механизмов. Он чувствовал холод, идущий от пола, и слабый, слабый зов той самой нити. Зов не боли, а ожидания.

Он думал о том, что скажет. Что может сказать древнему существу, прикованному к столу? «Мне жаль»? «Держись»? Бессмысленно. Но Ирина была права. Если Хранитель умрет, Глеб получит все, что хотел: геном, данные о физиологии, возможно, даже какие-то образцы нервной ткани. И тогда охота на других «спящих» начнется с новой силой. Артем, ставший «отмеченным», будет либо следующим экспонатом, либо инструментом для их поимки.

Он должен был попытаться.

Ровно в 4:25 он, лежа на кровати, начал применять дыхательную технику, которой научила его Ирина. Медленный вдох, задержка, напрячь мышцы живота и грудной клетки, медленный выдох. Датчики на его теле показывали ровный, спокойный сон. Его сердцебиение замедлилось до почти медитативного ритма.

В 4:29 он услышал мягкое жужжание – уборщик-робот, скользящий по коридору. В 4:30 раздался щелчок – сервисная дверь в его комнату была разблокирована Ириной на ее посту наблюдения. Она рисковала не меньше него.

Артем бесшумно поднялся с кровати. Он был одет только в больничные брюки и футболку, но босиком. Холод пола был ему даже приятен. Он прислушался. За дверью, поверх жужжания робота, он уловил ровное дыхание охранников. Они не двигались.

Он надавил на ручку. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Коридор был пуст, освещен тусклыми аварийными лампами. В дальнем его конце, у стены, зиял открытый люк вентиляционного тоннеля. Робот-уборщик, похожий на большую шайбу, медленно двигался к нему, полируя пол, его двигатели заглушали любые другие звуки.

Артем скользнул в коридор и, прижимаясь к стене, пошел к люку. Каждый шаг казался ему невероятно громким, но жужжание робота покрывало все. Он добрался до люка, заглянул внутрь. Тоннель был узким, метра полтора в диаметре, обшитым перфорированным металлом. Вдаль уходил темный туннель, и оттуда тянуло потоком холодного, почти ледяного воздуха.

Он вполз внутрь. Люк за его спиной автоматически закрылся, щелкнув замком. Теперь он был в ловушке. Но впереди была цель.

Он пополз по тоннелю на четвереньках. Металл звенел под его руками и коленями, но звук гасился мощным потоком воздуха, выходящим из многочисленных решеток. Он ориентировался по схеме в памяти и по тому внутреннему компасу, который все сильнее тянул его вперед – к концу нити.

Через несколько минут он увидел в полумраке прямоугольник света справа. Решетка. Он подполз к ней и заглянул вниз.

Он смотрел прямо в крио-изолятор. Сверху, с высоты около четырех метров. Комната была залита тем же багровым светом. Хранитель лежал на столе, как и раньше. Но теперь Артем видел больше. Видел, как его иссохшая грудь едва поднимается. Видел, как по щекам из закрытых глаз стекают темные, почти черные слезы, которые испарялись, не достигая стола. Видел тончайшую паутину светящихся трещин на его коже – те самые «нити», которые Артем видел в УФ-спектре, но теперь они были видны и так, тускло мерцая, как угасающие звезды.

Сердце Артема сжалось. Он хотел крикнуть, постучать по решетке, но знал, что это бессмысленно и опасно. Вместо этого он снова сосредоточился на той внутренней связи. Он мысленно потянулся к ней, стараясь не передавать эмоции, только внимание. Тихий зов: «Я здесь».

Прошло несколько секунд. Ничего. Артем уже начал думать, что все напрасно, что Хранитель слишком глубоко под наркозом, но тут веки на бледном лице дрогнули. Медленно, с нечеловеческим усилием, они приподнялись.

Глубокие, темные глаза, полные бездонной боли и усталости, устремились вверх. Они нашли его в решетке, в темноте вентшахты. Взгляд был осознающим. Узнающим.

И снова в сознании Артема, тихо, как шорох сухих листьев, пронеслось:

…ты пришел, отмеченный…

Артем кивнул, хотя не был уверен, видит ли его Хранитель. Он прижал ладонь к холодной решетке, пытаясь передать хоть каплю человеческого тепла, сочувствия.

Слушай… мало времени… их яды… туманят разум…

– Что я могу сделать? – прошептал Артем, забыв об осторожности.

Исток… ключ… не в крови… в памяти камня… Они хотят кровь… но сила… в ином…

– Где исток? Как его найти?

Следуй… за нитью… когда вырвешься… Она приведет… к сердцу гор… Там… спящие… и страж… у входа… Он… не проснется… для тебя… но для того… что ты несешь… в крови… может быть…

Мысли Хранителя становились все более обрывистыми, путанными.

…голод… я забыл… вкус солнца… так давно…

– Держись, – отчаянно прошептал Артем. – Я постараюсь. Я найду способ.

Не для меня… для них… для спящих… чтобы не попали… в руки… к этим… червям… в белых халатах…

В «голосе» послышалась горькая, бессильная ярость.

Они сделают… оружие… из нашей смерти…

Внезапно глаза Хранителя расширились. Его тело напряглось, датчики запищали тревожно.

Уходи… они идут… чувствую…

Артем услышал шаги за дверью изолятора. Голоса. Он отпрянул от решетки, сердце бешено колотясь. Последняя мысль, слабая, как эхо, донеслась до него:

…возьми… с пола… под решеткой… мою… слезу… она укажет… путь…

Артем судорожно ощупал металлический поддон под решеткой. Его пальцы нащупали что-то маленькое, твердое и холодное, как черный лед. Кристаллик засохшей, темной слезы. Он схватил его, чувствуя, как по пальцам пробегает странное, леденящее покалывание.

Шаги приближались. Он пополз назад по тоннелю, изо всех сил стараясь двигаться бесшумно. Кристаллик сжимал в кулаке, и ему казалось, что он ведет его, тянет к выходу, как стрелка.

Он добрался до люка. Сзади, из-за решетки, донесся голос Глеба Сергеевича. Он вернулся раньше срока.

– Увеличить дозу стабилизатора. И подготовить аппарат для забора образца ликвора. Пора заглянуть поглубже.

Артем, сжимая кристаллик так, что тот впивался в ладонь, проскользнул в свой коридор, едва успевая за крышкой люка. Он прижался к стене, затаив дыхание. Робот-уборщик уже уехал. Коридор был пуст. Но дверь его комнаты была закрыта. Ирина не успела ее разблокировать обратно? Или не смогла?

Он подошел к двери. Панель считывания отпечатка. Его отпечаток, конечно, был в системе. Но если дверь была заблокирована изнутри командного центра, сканер не сработает. Он приложил палец.

Индикатор мигнул красным. Доступ запрещен.

Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Он был в ловушке в коридоре. В любой момент мог выйти охранник из соседнего поста или, что хуже, появиться Глеб.

И тогда он почувствовал. Не звук, а вибрацию. Легкую, едва уловимую дрожь в металлической стене рядом с дверью. Внутри стены проходили трубы. И одна из них дрожала сильнее. Он сосредоточился, наложив на реальность тот самый «тепловой» взгляд, которому его научили. Он видел сквозь гипсокартон: труба с холодной водой. И на одном из соединений – мокрое пятно. Конденсат. Течь.

Он не думал. Он действовал инстинктивно. Прижал ладонь к тому месту на стене, где была протечка. Сосредоточился не на тепле, а на холоде. На той ледяной энергии, что иногда пробегала по его жилам после укола стабилизатора. Он представлял, как холод из его руки проникает в стену, в трубу, в воду.

Сначала ничего не происходило. Потом он почувствовал, как кончики его пальцев немеют. А на стене, вокруг его ладони, начал расползаться иней. Тонкий, хрупкий узор из кристалликов льда. Он слышал, как внутри трубы что-то заскрипело, затрещало. И вдруг – глухой удар, и струя ледяной воды под давлением хлестнула из-под гипсокартона прямо на панель управления дверью.

Раздалось короткое замыкание, искры, запах гари. Дверь, издав жалобный скрежет, отъехала на сантиметр и замерла.

Артем отдернул обледеневшую, почти нечувствительную руку и изо всех сил рванул дверь на себя. Механизм, поврежденный водой и холодом, поддался с ужасным скрипом. Он втиснулся в щель и рухнул в свою комнату как раз в тот момент, когда в дальнем конце коридора появилась фигура охранника.

– Эй! Что здесь происходит? – раздался окрик.

Артем, лежа на полу, из последних сил толкнул дверь, и та, скрежеща, кое-как закрылась, заблокировавшись в поврежденном, но закрытом состоянии. Он слышал, как охранник подошел, попытался открыть ее, потом заговорил в рацию.

Артем отполз от двери к кровати, судорожно дыша. Его рука горела холодом и болью. Он разжал кулак. На ладони лежал маленький, черный, как обсидиан, кристаллик. И вокруг него – следы обморожения на коже, которые, на его глазах, начинали медленно, но верно затягиваться.

Он спрятал кристалл под матрас. Его сердце бешено колотилось, но не только от страха. От осознания. Он только что намеренно использовал силу. Чужую силу. И она сработала.

За дверью послышались голоса. Голос Глеба, резкий и требовательный. Потом звук отпирающейся двери – они использовали аварийный ключ.

Глеб вошел первым. Его глаза мгновенно нашли Артема, затем скользнули к мокрому пятну и обломанной панели у двери, к инею на стене.

– Что произошло? – спросил он мягко, слишком мягко.

– Я проснулся от холода, – хрипло сказал Артем, показывая на лужу на полу. – Увидел, что течет вода. Попытался закрыть дверь, чтобы заткнуть. Она ударила током, и я упал.

Глеб медленно подошел, изучая стену, следы инея. Он провел пальцем по замерзшему гипсокартону, потом посмотрел на свою влажную, холодную подушечку.

– Любопытно, – произнес он. – Температура в комнате +22. Труба с холодной водой, +4. Образование инея требует точечного охлаждения до минус двадцати, как минимум. И происходит это за считанные секунды. – Он повернулся к Артему. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим. – Вы что-то скрываете, Артем. Прогресс вашей интеграции с полученным материалом идет быстрее, чем мы фиксируем. Это нехорошо. Для вас.

Он кивнул охранникам.

– Переведите его в камеру повышенной изоляции. Без окон, с усиленным мониторингом. И отмените все контакты с персоналом, кроме минимально необходимых. Ирину Владимировну отстранить от этого субъекта.

Ирина, стоявшая в дверях, побледнела, но не сказала ни слова.

Артема подхватили под руки. Когда его вели мимо Ирины, их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах он прочел страх, но и нечто иное – уважение? Или предостережение? Он сделал то, на что отважилась она. Теперь они оба были в опасности.

Его увели. Последнее, что он видел – как Глеб Сергеевич стоит на коленях, собирая с пола осколки льда в стерильный контейнер, а его лицо озарено не раздражением, а жадным, ненасытным интересом.

Камера повышенной изоляции была именно такой: металлический ящик два на три метра, без мебели, только слив в полу и прикрепленная к стене койка. Свет никогда не выключался. Камеры наблюдения в каждом углу. Датчики на каждом сантиметре тела.

Но у него под матрасом, вернее, теперь уже зажатый в кулаке, был черный кристаллик. И в памяти – карта к вентиляционному тоннелю и слова Хранителя: «Следуй за нитью».

Побег из этой новой клетки казался невозможным. Но теперь у него была цель. И первая, крошечная искра силы, которую он мог назвать своей. Или его – чужой, но послушной.

Глеб думал, что изолировал угрозу. На самом деле он только загнал ее в угол. А загнанный в угол зверь, даже наполовину превратившийся в нечто иное, опаснее всего. Особенно когда у этого зверя в кармане лежит слеза вампира, указывающая путь к его древнему, спящему сердцу.

***

Металлический ящик камеры не просто изолировал от мира – он искажал время. Без смены света, без звуков, кроме гулкого дыхания вентиляции и собственного сердцебиения, Артем начал терять ощущение длительности. Часы? Дни? Он не знал. Его кормили через люк в двери – пресную питательную смесь в тюбике и воду. Все контакты были механизированы. Человеческое прикосновение исчезло. Глеб не появлялся. Наверное, изучал те самые осколки льда.

Но изоляция имела и обратную сторону. Без постоянных уколов «стабилизатора», без экспериментов со светом и звуком, его собственные, чужие чувства начали обостряться в новом, тихом ключе. Боль от их подавления ушла, сменившись странной, холодной ясностью. Он начал различать не просто шумы, а их структуру. Циклы работы систем комплекса: каждые шесть часов – усиление вентиляции, каждые двенадцать – диагностика энергосетей, раз в сутки – отдаленный гул лифта, везущего кого-то на поверхность.

И он чувствовал Нить. Теперь, в тишине и одиночестве, она была не тонкой струной, а скорее канатом. Тугим, холодным, протянутым сквозь бетон и сталь вниз, к тому же изолятору. По нему передавалось не так много – лишь смутное ощущение присутствия и постоянная, фоновым шумом, боль. Но и этого хватало, чтобы не сойти с ума. Он был не один.

Кристаллик слезы он прятал под языком. Странно, но он не таял. Он был холодным, как ментол, и при контакте со слюной отдавал в сознание слабые, обрывочные импульсы – не мысли, а скорее ощущения: тяжесть горной породы, запах влажного мха в пещере, шелест крыльев летучей мыши. И чувство направления. Как будто в его мозгу был встроен компас, стрелка которого не дрогнув указывала на юго-восток, вглубь гор.

Он тренировался. Тихо, лежа на койке, делая вид, что спит. Он пытался сознательно управлять тем холодом, что заморозил трубу. Сначала ничего не выходило. Ощущение было похоже на попытку пошевелить ампутированной конечностью: где-то в глубине память о движении есть, а связи нет. Но он упорствовал. Он сосредотачивался на кончиках пальцев, представляя, как из них вытекает холод, как энергия покидает тело, забирая с собой тепло. Сначала это вызывало лишь головную боль и слабость. Потом, однажды, он заметил, как его выдох в прохладном воздухе камеры стал видимым, не белым, а каким-то сизоватым туманом. И на металлической стойке койки, к которой он неосознанно потянулся, остался четкий отпечаток пальцев, покрытый тончайшим слоем инея. Он быстро стер его.

Он учился и другому – контролировать свои витальные признаки. Техника, которой научила Ирина, теперь работала лучше. Он мог замедлить пульс до 30 ударов в минуту, ввести себя в состояние, близкое к гибернации. Датчики, вероятно, передавали тревожные данные, но, судя по тому, что за ним не врывались, Глеб счел это частью «интеграции» или просто наблюдал, собирая информацию.

Однажды, во время одного из таких «сеансов», он уловил новый звук. Не через уши. Сквозь Нить. Это был не импульс от Хранителя. Это был диалог. Приглушенный, искаженный, как радиопередача через помехи. Два голоса. Один он узнал – холодный, аналитический, Глеба. Второй – низкий, хриплый, полный скрытой боли и злобы. Охранник? Один из тех «ранних объектов»?

…образцы стабильны, но адаптация идет медленнее, чем у субъекта Шумилова… – голос Глеба.

…нужна доза… вы обещали… боль… – второй голос, срывающийся на животный рык.

…контроль прежде всего. Вы получите стабилизатор после того, как проведете инъекцию Н-9 Объекту Ноль-Один. Двойную. И проследите, чтобы субъект Шумилов в изоляторе не проявлял активности. Если заметите что-то… необычное, немедленно доложите.

…понял…

Связь оборвалась. Артем вышел из транса, обливаясь холодным потом. Значит, охранники, эти полувампиры, были не просто бездушными роботами. Они страдали. Они зависели от Глеба, как от наркодилера. И один из них, судя по тону, был на грани срыва. В его голосе была ненависть. Не к Артему, а к Глебу. Это можно было использовать.

Мысль была безумной, но других вариантов не было. Ирина отстранена. Выход один – найти слабое звено в системе Глеба. И этим звеном мог стать один из его же «детей».

Следующий цикл кормления. Люк открылся, просунулась рука в черной перчатке с тюбиком. Артем, уже стоявший у двери, действовал быстро. Он не взял тюбик. Вместо этого он схватил запястье руки и с силой прижал его к краю люка.

– Слушай, – прошипел он, вкладывая в голос всю убедительность, на которую был способен. – Я знаю, что тебе больно. Что ты голодаешь по-настоящему. Глеб держит тебя на коротком поводке, как собаку.

Перчатка дернулась, попыталась вырваться. Сила была огромной, но Артем, подпитываемый адреналином и той странной энергией, удержал хватку.

– Я могу быть выходом, – продолжал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, уверенно, как голос Глеба, но без ледяной жестокости. – Он изучает меня, чтобы сделать вас лучше. Безболезненными. Свободными. Но если я сдохну здесь от скуки и голода, вы никогда этого не получите. И будете вечно зависеть от его шприца.

Движение за дверью прекратилось. Слышалось тяжелое, хриплое дыхание.

– Что ты хочешь? – прозвучал голос из-за двери. Тот самый, хриплый, полный боли.

– Информацию. Имя того, кто сегодня дежурит на уровне минус три, у изолятора Ноль-Один. И способ связаться с ним. Не через общие каналы.

Последовала долгая пауза. Рука в перчатке обмякла.

– Зачем?

– Чтобы предложить сделку. Ему – облегчение. Мне – информацию. Тебе – благодарность и, возможно, шанс на лучшую долю, когда все это закончится.

Артем понимал, что играет ва-банк. Он говорил, как герой плохого шпионского боевика. Но что еще оставалось? Логика и наука здесь не работали. Работали только инстинкты: боль, голод, страх, надежда.

– Его зовут Лыков, – наконец прошептали за дверью. – Сергей Лыков. Он хуже всех переносит трансформацию. Он почти не спит. Слышит голоса. Глеб увеличил ему дозу, но это не помогает, только усиливает боль. – В голосе сквозь хрип пробивалась странная человеческая нота – может, жалость, может, страх оказаться на его месте.

– Как с ним связаться?

– Канал 7 на внутренней связи. Зашифрованный, для экстренных случаев. Но он под прослушкой Глеба.

– Не обязательно говорить, – сказал Артем. Он отпустил запястье. – Скажи ему, чтобы сегодня, в 02:00, он посмотрел на монитор камеры в моей камере. Я передам сообщение. И… возьми.

Артем сунул руку в рот и, к своему отвращению, собрал немного слюны на палец. Слюны, в которой растворялась крупинка слезы Хранителя. Он протянул палец через люк.

– Это не стабилизатор. Но это облегчит боль. На время. Проверь.

Рука неуверенно взяла его палец, провела по нему перчаткой, словно пробуя на вкус через ткань. Последовал резкий вдох.

– Холод… – прошептали за дверью. – Тишина в голове… Как?

– Это ключ, – сказал Артем, отдергивая руку. – Скажи Лыкову. 02:00.

Люк захлопнулся. Артем отступил к койке, дрожа всем телом. Он только что вступил в сговор с одним из монстров Глеба. И отдал ему часть… чего? Эссенции Хранителя? Будет ли это работать? Не убьет ли его? Не было ответов. Только риск.

Оставшееся время до «сеанса связи» тянулось мучительно. Он репетировал, что покажет. Нужно было передать простой, понятный сигнал. Сигнал понимания и предложения.

Ровно в 02:00 по его внутренним часам Артем встал перед одной из камер наблюдения в углу. Он знал, что Глеб, возможно, тоже смотрит. Но надеялся, что в это время он спит или занят другими делами. А Лыков, страдающий от бессонницы и голода, будет на посту и увидит.

Артем посмотрел прямо в объектив. Затем медленно, очень медленно, поднял руку и приложил палец к своему виску. Не жест угрозы. Жест, обозначающий боль, мысль, голову. Потом он перевел палец на свои губы – символ молчания, тайны. И наконец, он разжал кулак другой руки и показал на ладонь. Пустую. Но он сосредоточился, представляя, как на ней возникает тот самый черный кристаллик. Он не ожидал, что это сработает, но ему нужно было показать намерение.

Он проделал эту последовательность трижды. «Боль. Тайна. Что-то, что я могу дать». Затем он указал пальцем вниз, на пол – «здесь, на этом уровне», и сделал жест, будто открывает невидимую дверь. И закончил, приложив руку к груди, где билось сердце, и кивнув.