Плохая компания. Пьеса в 2-х действиях

Действующие лица

Доктор – Патологоанатом в морге. Утонченная фигура, вызывающая некоторое отторжение. Человеку, не чуждому кинематографа, он напомнит маньяка, или же безумного ученого, здесь всё – от предпочтений. Доктор являет собой голос автора сего дня – трезвого и здравомысленного, однако все же не в полной мере социального человека. Он рассказывает о событиях, о том, где, когда и почему те происходят. Персонаж мечтателен, он – эстет, он любит свою работу и относится к ней как к искусству.

Я и Он – трупы. Символизируют неизбежность, ждущую человека зависимого, идущего путём употребления всякого рода ядовитой химии. Они выглядят одинаково, то есть – как трупы в морге. Бледны, худы, имеют грубые швы от вскрытия и всякие прочие атрибуты, естественные в их нынешнем бытии. Здесь они отыгрывают диалоги из прошлого, рассказываемого Доктором. Я и Он мертвы лишь отчасти, являясь тенями дня минувшего и для самого автора, и для ближайшего его друга, так же втянутого в круговорот гибельных событий.

Музыканты – они не разговаривают, лишь еле различимо шепотом переговариваются меж собой. Одеты одинаково, так что сразу ясно – приехали играть на похоронах и к скорбным событиям имеют отношение совершенно далекое, даже сказать никакое вовсе.

Хор – одеты в белые сорочки до пят. Они – херувимы… взможно.

Сцена

На сцене – комната морга, какие знакомы каждому образованному человеку из опыта ли, из кинофильмов, либо же просто из богатой фантазии человека читающего.

Задним планом будет нам кафельная стена до потолка. Под потолком – сводчатое окно, зарешеченное с обратной стороны, с толстыми старыми кирпичными стенами, кладка казематная, внушающая и видом, и древностью своею хладный трепет.

Сразу же у стены справа стоит стеклянный шкаф, в нем – различные принадлежности из разряда неясного и пугающего врачебного инструментария, как-то бутыли, бутылки и бутылочки, склянки, всякого вида лотки, поддоны и прочее добро, назначение коего ни автору, ни читателю, ни заядлому посетителю театров знать нужды нет, и, даст Бог, не будет.

По бокам видимой нам сцены стоят две металлических каталки, покрытые серо-белыми простынями, на них сложены в стопки саваны все того же скорбного серо-белого цвета не третьей уже давно даже свежести.

Прямо по центру, но всё ж у стены стоит металлический стол, рядом с этим столом – три стула. На столе известный с детства каждому изогнутый и блестящий своею нержавейкой лоток-плевательница, с ним рядом – наваленная небольшой горкою ветошь и желтый эмалированный таз с водой. Слева пространство стола заняли какие-то документы в старых картонных некрашеных папках, сложенные стопкой. То есть, каждому с первого взгляда ясно – вот он, стол патологоанатома.

Со стороны правой кулисы установлена дверь, простая обычная советского времени фанерная дверь, белая – белой краской крашенная, с простой казенной ручкой. Дверь может открываться и закрываться, издвая скрип.

Над всем видимым нам пространством висят газоразрядные лампы, они так же стары, из тех, что запускались с характерным гудящим звуком и хлопком в конце. Они подвешены здесь создавать белый хирургически холодный стерильный гудящий свет и атмосферу некоего запустения, или же фильма ужасов, этот выбор мы снова оставим читателю и зрителю.

В начале действия на сцену выходят музыканты. Выходят из-за левой кулисы сразу к краю сцены слева и начинают расставляться, настраиваться, тихонько неразборчиво для зрителя переговариваясь между собой. Это их музыкантская деятельность, они здесь для нее собраны.

Затем включается свет газоразрядных ламп, и зритель видит в круге света эти каталки, всю обстановку сцены – обстановку морга.

Открывается белая дверь, и заходят двое – трупы, Я и Он. Они наги, лишь в грязно-белых застиранных набедренных повязках, босиком. Они жмутся как от стыда и холода, на телах их видны шрамы – свежие швы от вскрытия, зашитые.

Эти двое заходят, нерешительно озираются, подходят к каталкам, берут с них лежащие там сложенные стопками серо-белые, как и все прочее тряпье, балахоны. Они надевают их на себя и садятся на каталки. Все это в молчании, в тишине.

Вновь открывается дверь, и заходит Доктор. Он смотрит на трупы, он кивает им, как будто здороваясь, проходит к столу, там чем-то шелестит и погромыхивает, делает что-то рутинное и живому обывателю незнакомое, это какие-то докторские дела. Отходит от стола, выходит чуть вперед, ближе к зрителю, и начинает действие.

Действие первое

Доктор: (Он держит в руках книгу в бумажной обложке и с полминуты читает еще, потом, обращаясь к трупам): Вот, смотрите-ка (он усмехается и начинает читать вслух) “Эта книга – история народа и Змея. Отдаленный народ, столь же многочисленный, сколь и гады морские, веками погружался в пучины невероятного приключения. Эти люди дали змеям ужалить себя, и их приключение, исполненное сложных тайн и божественной простоты – это поиск вечности через отравление. A потому они имеют мало общего с другими народами мира. Это порода старых моряков, они продолжают традицию тех, чей парус бороздил моря до Потопа. B то же время это и народ горцев, сохраняющих секреты вершин. В общем, это народ, отмеченный касанием богов. И теперь я вместе с ними. С ними прошел по пыльным тропам, защищаясь посохом от змей, что пересекали дорогу. Я пускался в паломничества в компании нищих прокаженных. Змеи и гады крались в пыльных обочинах троп, но не вредили нам, пока мы не наступали на них.

Только тогда они отравляли нас, сковывая ритмичный пламень дыхания, и фатально сгущая жидкое солнце в нашей крови. Но так случалось лишь когда мы наступали на них: если мы беседовали с ними, пели для них, или играли им на флейте Кришны, змеи становились нашими друзьями, и танцевали с нами”.

Мигель Серрано – «Змей Рая».

Знакомо, верно? (Он смеётся нервически). Конечно же знакомо! Но каков этот Мигель затейник! Дали змеям ужалить себя! (Снова смеется). Это уж точно, дали! (Откладывает книгу и обращается в пустоту: и к трупам, и к залу, и ни к кому) Познакомимся? Меня зовут… (вдумчивая пауза) … Хотя какая разница? В этих стенах имена теряют своё исходное значение, (он оглядывается на трупы на каталках и словно бы обращается к ним) да?

Меня зовут Доктор, просто Доктор. Я наркоман и алкоголик, и я никогда не мечтал уничтожить свою жизнь! В детстве я мечтал стать путешественником, и я стал путешественником, исследователем, кладоискателем. Я путешествовал по рюмочным и реабилитационным центрам, я искал по лесам клады, исследуя свою жизнь на прочность.

Исполнилась ли моя мечта? Что ж, моя жизнь действительно стала одним сплошным приключением, как в любимых книжках далёкого детства. Я действительно ходил по тонкой грани жизни и смерти, бегал от закона и порой просто умирал от голода. Я играл только ва-банк, а моя ложь стала так хороша, что я сам зачастую в неё верю.

Но исполнилась ли мечта? Я не знаю… Я не знаю, что такое мечта. Мечты я давно променял на грёзы, иллюзии и банальный самообман. Я уничтожил свою жизнь! Так что можно сказать, что я получил то, о чём даже не мечтал (смеётся).

А вот моя мама всегда боялась, что я свяжусь с плохой компанией и оступлюсь. Она боялась, что дружба с единственным на тот момент моим другом меня убьёт. Что ж, материнское сердце чуяло беду, но, чистое и наивное, не видело подвоха.

Я сам сломал свою и не только свою жизнь, прости меня, мамка – это я! Я и есть та самая плохая компания! Но я жив, и у меня пока ещё есть надежда… У меня… У меня есть… А сколько их, других, (показывает на трупы на каталках у себя за спиной) у которых уже ни надежды, ни шанса, ни жизни? (Поворачивается к трупам и вопрошает) Сколько вас?! Сколько ещё?! Каждый божий день!..

Ладно, братцы, пока суть да дело, не в тишине ж нам работать… (усмехается). Вот послушайте, как со мною было, если что на ум придет – вы подпевайте. Не это ль наша общая песня? (Смеётся, словно хорошей шутке, и начинает работу: смотрит бирки на ногах трупов, мочит и отжимает ветошь, начинает обыкновенные свои рабочие действия. А с тем – и рассказ. Сначала медленно, тихо и вроде бы не придавая значения словам, которые произносит, потом уже постепенно расходится, вовлекается, в голосе появляется живость, прорезаются интонации).

Доктор: Город Саратов. Зима. Наши дни. Не вчера, не сегодня, не завтра, а всё вместе и ничего из этого в то же время. Я бы, наверное, даже начал вспоминать, где и когда так было, если бы не знал наверняка, что это «Как будто» (выделяет голосом эту фразу). Как будто бы у него дома (показывает рукой в сторону трупа «Он»), в той огромной квартире. В реальности, этого никогда не происходило. Субъективно же оно происходит до сих пор вот здесь (он стучит в себя пальцем по голове), вот здесь (разводит руками вокруг себя, обозначая пространство) день за днём.

Вот здесь (снова стучит в себя пальцем по лбу) – квартира где-то в Саратове. Пустынно и не убрано. Кругом бутылки и упаковки от наркотика, дым и полумрак. Под потолком вразнобой горят несколько лампочек, но они словно бы не справляются с сумраком. Так бывает во сне, когда хочешь убежать или ударить со всей силы, но никак не можешь, вот и электросвет не может.

Сквозь годами немытые окна в задымлённое, насквозь провонявшее безысходностью пространство дремотно сочится слякотный январский полусвет. Двое сидят друг напротив друга в старых обшарпанных креслах. (Он усаживает трупы на каталках и с видом скульптора, или ж дизайнера интерьеров перемещает каталки, как бы воссоздавая картину из собственной памяти). Одеты неопрятно (он оглядывает их и кивает сам себе, словно бы соглашаясь с тем, что видимое совпадает с воспоминанием). Лица похмельные, пустые, полупрозрачные. Гнетущая обстановка отчаяния. (Укладывает обоих обратно на каталки и возвращается к работе).

(Декламация доктора всё время происходит, пока он занимается какими-то своими рабочими делами. То есть, он крайне редко стоит лицом просто к зрителю и что-то вещает. Нет, он занят своей работой, зрителя для него будто бы и не существует. Почти.

Лишь в некоторые моменты прозрений, всегда непредсказуемые даже для него самого, ещё, делая вдох, он пока не знает, что это вот сейчас будет происходить, в эти моменты обращается он к зрителю, словно бы зная, что есть зритель.

В остальное время это – просто патологоанатом, одинокий слегка безумный человек, наркоман и алкоголик, который сейчас по каким-то своим причинам не употребляет ядов и тому, кажется, рад, своею тихой радостью безумца).

Доктор: За окнами метет пурга,

А мы не знаем, что нам делать.

И город, вязнущий в снегах,

Лежит немым промёрзшим телом

На берегу неспешных вод,

Среди холмов в низину втиснут.

Здесь мы давно не первый год,

Меж небом и землёй зависнув,

Ни жизнь, ни гибель выбирать

Как будто не имеем воли

И молим с ночи до утра:

«Избави нас от этой доли!».

Но вязнут в жидких небесах

Слова неистовой молитвы,

И все слабее голоса,

И солнце дня острее бритвы.

И очевиден наш удел –

Истлеть в прокуренных квартирах

Под гнетом гибельных идей –

Отбросы на задворках мира.

Нас двое здесь, но мы – одно,

Давно уже почти родные.

Нас степь свела, спаяло дно

На годы быстрые хмельные…

Доктор: Да-а… (Он смакует это «да» как старый хоббит Бильбо, начавший рассказ о своих приключениях). А как все начиналось! Легко и солнечно! Казалось, жизни не будет конца, казалось, впереди только бескрайнее июльское небо, стрижиный гомон и музыка! Музыка…

Этому воспоминанию уже около 30 лет… Да-а… Окрестности города Саратова, дачный массив. Лето! Степь качается на серебряных волнах ковылей, благоухает пылью, полынью и солнцем. Раскалённый густой воздух июля неспешно обтекает бронзовое от загара тело, оставляя на коже и волосах ощущение заботы ласковых рук. На плече гитара в заношенном чехле, в нем же – тетрадка с кучей стихов и песен. Я лёгок и созерцателен. Крылатый, я перетекаю с холма на холм, почти не касаясь земли. А мне на встречу влюблённый в лето, в себя и в музыку – мой будущий друг. Он неотразим в своей красной рубахе и неподражаемой манере держаться, смеяться, говорить! Мы словно встретились после долгой разлуки в тот день, впервые встав друг у друга на пути.

Доктор: Прекрасна степь при свете дня,

Благоуханна летней ночью,

Живя в степи легко понять,

Принять и поменять, что хочешь.

Здесь юность верит в чудеса,

Преград не видя и сомнений.

Когда-то верил я и сам,

И ждал волшебных изменений.

Я верил в магию дождя,

Знал о коварстве ветра юга,

Дорогой средь холмов бредя,

Я встретил будущего друга.

Не помню слов, не помню лиц,

Но помню песни над обрывом.

Мы словно стайка райских птиц,

Порхали вольно и красиво.

Не зная слёз в объятиях грёз,

Мы пели вместе годы. Годы

Под небом средневолжских звёзд

На юг текли неспешно воды…

(Доктор останавливается на миг и, словно нырнув в свои воспоминания, а затем всплыв оттуда на поверхность, начинает новый рассказ).

Летняя ночь под Саратовом, окрестности дачного массива. Тьма над волжским обрывом прозрачна и светла от звёзд. В золе и углях ещё пляшут язычки пламени, костёр верно служил нам эти несколько часов свободы. Гитаре вторят звонкие голоса. Мальчишки и девчонки, музыка, алкоголь и звёзды – идеальный коктейль для юных сердец!

И мы не знали себе равных в своем упоении каждой секундой безмятежного существования. Мы упивались июлем, как Олимпийцы – амброзией. Пьяные и бессмертные, мы были искрящимися богами звёздного лета.

(Доктор кладёт одному из двоих трупов, тому, который «Он», на живот гитару, и тот её берёт, не вставая с каталки, лишний раз не шевелясь. Трупы не встают, они лежат на каталках, но начинают свой диалог):

Я: Играй ещё, дружище, ночь тревожна!

Мы – словно в омут неба с головой,

И тело сводит этой сладкой дрожью…

Брат, я живой! Как в первый раз живой!

Я всё бродил по этим пыльным склонам,

Всегда один, всегда в плену тоски,

И рвал стихами сердце на куски,

Мечтая быть живым и в жизнь влюбленным,

Как те герои старых детских книг.

И вот мы здесь, и я дрожу от счастья…

Он: Ты не подумай, что смеюсь сейчас я,

Но показалось мне всего на миг,

Что голос твой как старческий надтреснут

И дребезжит разорванной струной.

Ты словно вечно споришь с тишиной…

Что за тоска? Ведь жизнь и так чудесна!

К чему мечтать о ней? Живи и пой,

Люби, играй…Кому все эти слёзы?

Я: Я счастлив, друг! Ты знаешь, этот воздух,

Всё дело в нём, я только в нём живой!

В густом и вязком воздухе июля,

Глотая горькую, как слезы фей лесных,

Куря, рыдая, только так живу я,

А завтра утром – труп среди живых!

На завтра меж людей я снова буду

Инакости своей дичиться и бежать,

Но позже – ночь, стакан-другой и – чудо! –

Опять живу, от счастье чуть дыша!

Я только ночью жив.

Он: Ты пьян, дружище!

Ты как с цепи сорвался – пьёшь и пьёшь,

И, что ни повод, виноватых ищешь!

Я: Не нужно! Ты мне – не отец. Хорош!

(Доктор смеётся явно над последней фразой, забирает гитару, несет ее к столу на специально стоящую для этого стойку, затем вновь начинает декламацию):

Доктор: Юны, беспечны и пьяны,

Мы верили, что мы бессмертны.

В холодном серебре луны

Все ждали тишины рассветной.

При свете дня мы ждали ночь,

И у костра под звуки песен

Нам было словно бы не в мочь,

Нам целый мир казался тесен.

Наш голод был неутолим,

Лихая удаль непокорна,

Мы в полуметре от земли

Порхали вольно и задорно!

Беспечный день, хмельная ночь –

Так десять лет умчались прочь.

(Доктор снова обращается к мертвецам):

Ну, вам-то можно рассказать… Вы-то такие же, вы поймёте… Ага…

Мы ненавидели алкоголь и наркотики. Хотя и не признали бы этого даже под расстрелом. Мы люто ненавидели их за то, что не могли спокойно пить и уделываться вусмерть, оставаясь при этом “хорошими” (Показывает кавычки пальцами). Хорошими для других, разумеется.

Мы хотели праздника, но не могли себе позволить потерю лица… Хотя, о чём это я?! (Нервически смеётся, фамильярно похлопывая «пациентов»). За десять лет мы успели немало потерять. Но мы надеялись, мы не теряли надежду, и мы поклялись (делает заговорщическое лицо, оглядывая пациентов, и громко финиширует фразу) Перед Богом!!! Поклялись оставаться трезвыми ради близких, любимых, ради веры бла-бла-бла и чего-то там ещё… (Снова замолкает и уходит в мысли, смеётся сам с собой).

Ну, вам-то не надо объяснять, каких мучений стоит трезвость?! А?! Не надо? Вот и я знаю это, как никто другой. Теперь знаю… А тогда, чуть менее двадцати лет назад (снова ненадолго задумывается)…

Квартира в Саратове. Середина лета. Мы с побратимом смотрим на мир сквозь чисто вымытые окна лоджии. День катится в закат, а мы умираем от скуки, сохраняя трезвость сообразно обету уже несколько невыносимо долгих лет.