Этюды в вопросительных тонах

Э

Назар Малышев

этюды в вопросительных тонах

Вишня во дворе или уроки французского

Солнце просыпалось. Потягиваясь, оно простирало свои лучи по земным просторам как-то по-детски будто скользя рукой по свежему хлопку одеяла. И как любой путь не бывает гладким постоянно, так же скольжение солнечной руки не может обойтись без препятствий. Первыми за утреннюю шаль хватаются травы и цветы. Они стоят смирно, каждый на своём месте и каждый получает этот свет. Вначале задевший их макушки и только позже удостоит своим теплом всё их тело до самых корешков. У деревьев с корней всё только начинается. До крон свет и тепло доберутся далеко не сразу, но это не страшит деревья. Природа наградила их могучим станом, показав миру, как выглядит терпение.

В то время, как солнце обнимает только одну четверть статных дубов, тополей, ив, маленькая вишня окруженная ровным, по-солдатски выстриженным газоном, уже излучала озорство, поигрывая листьями на лёгком ветерке. Для других древ она была совсем крохой, и они искренне радовались, когда в её детскую непослушную шевелюру запускались солнечные пальцы и только ворошили их, играясь с каждым листочком.

Но не прекращало солнце путь своих рук. Стены и крыши домов обволакивает утренняя позолота, заглядывая любопытно в каждое окно, возвещая собой новый жизненный виток, подаренный космосом.

В одном из таких окон виднелся из-под белого одеяла каштановый чубчик. Он ворочался из стороны в сторону, то вовсе пропадал, как хорёк под снегом, и всё же он отпрянул от своего ложа и приветствовал солнце.

Давид потирал поочередно глаза, жмурился, потягивался, зевал. Он подошёл к окну в надежде увидать что-то новое или может даже необычное, но увы – всё та же вишня. Дерево не огорчало Давида своим присутствием. Наоборот – оно ему нравилось, но отсутствие каких бы то ещё деревьев или хотя бы цветов во внутреннем дворе стареющего дома, навевали на мальчика скуку.

Комната Давида находится на втором этаже. Двойная оконная рама, хоть и старая, но надёжная как автомат Калашникова, с потрескавшейся и местами отлетевшей краской чем-то напоминавшая берёзу, выходила во внутренний двор. А там только вишня и газон.

“Прошу, прошу! Проходите м-м-мадам”. Это значит, что вернулась мама. Она женщина с характером и поэтому соседи её уважали (даже если не всегда этого хотели). Но, не смотря на все тяготы её характера, она обладала даром превращать обычных мужчин в джентельменов и рыцарей. Одним из таких “преображённых” был дядя Женя. Худой, лысеющий, со впалыми глазами и щеками, высокими скулам, носом, походящим на клюв и “очаги вспышек тестостерона”, которыми сам дядя Женя именовал свою щетину. Он не отличался активной трудодеятельностью. Сколько Давид его помнил, дядя Женя или курит на лавочке близ границы между его участком и участком мамы Давида (причём, с каждым месяцем лавочка скрытыми переползаниями устремлялась ближе к нашему участку), которую он без конца чинит, или выглядывает из окна своего дома, пытаясь завести беседу со всяким, кто осмелиться пройти мимо в оный час и только лишь своим появлением вдруг напомнить дяде Жене какой-нибудь анекдот (не редко похабный). Равносильно, что выглядывает из окна целого участка, так как дом занимал почти всю площадь, оставляя две грядки и место для машины (на которой машина никогда не стояла), переднюю часть и бок, смотрящий на дом мамы Давида отделял какой-то метр. Ещё его можно было заметить в рабочей одежде, которая менялась с завидной периодичностью. Давиду казалось, что работа – она как школа: ты туда поступаешь, работаешь сколько-то времени и заканчиваешь её, потому что всё на ней сделал. Потом – новая работа. И так по кругу. Учитывая, как часто дядя Женя менял работу, Давид подумал, что он очень умный и талантливый работник. Да оно и видно. Почти каждый вечер бедный дядя Женя возвращался с работы почти ползком. Говорить даже не мог внятно. А на этом ведь не всё. Бывало, вот так вот возвращаясь, он будто нарочно натыкался на маму Давида и, замечая её агрессивно вопросительный взгляд, тут же, как по волшебству, выпрямлялся во весь рост (стараясь при этом не ухватиться в одном движении за больную поясницу), растягивался, как гамак, в улыбке и начинал говорить почти что по-французски: “М-м-м-мадам, прошью, вас, пожалуетэ в вашь земельный надель”. К эффектной реплике приплетались движения, отдалённо напоминающие реверанс в исполнении жирафа на водопое.

Обычно мама Давида только язвительно улыбалась и шла мимо ни на долю не снижая темпа шага. Но в этот раз она остановилась, медленно вдыхая окружающий кислород и обводя глазами все доступное ей мироздание, и одним снайперским взглядом из-под очков в кроваво красной оправе потушила свет на лысине дяди Жени: “Же-еня-я, ты, дубина. Я же тебе говорила, что я мадмуазель! Запомнил? Мад-муа-зель. Запомнил… Ай! Что ты вообще помнишь?”

Она не ждала ответа, а сразу рванула с места, возвращая дяде Жене возможность пригреть своё “озерцо” на голове в лучах закатного солнца. После этого случая, Давид думал, что его мама колдунья и умеет превращаться в тучу, но при этом оставаться в человеческом облике.

А что же дядя Женя? Он стоял, не шелохнувшись, и ни одна жилка на лице его не дрогнула. “Его дубиной назвали, а он всё равно улыбается, будто ен про него или понимает, что про него, но виду не подаёт, чтобы маму не обидеть. Наверное, именно так и должен себя вести настоящий мужчина, – думал Давид, – много работать и много где работать, уметь чинить, например, лавку, помогать красивым женщинам, говорить им комплименты, улыбаться, знать французский”.

Вот и список, получается, готов. Надо теперь определиться, с чего начать. Давид решил, что первым делом нужно научиться улыбаться и он, полный решимости и впервые за долгое время улыбнулся вишне.

Улыбка эта больше напоминала насильственный воспитательный процесс. Давид чувствовал, что со стороны может выглядеть глупо. Даже на приёме у зубного врача его сомкнутые челюсти и разведённые в стороны уголки рта выглядели на порядок привычнее и даже правильнее, чем та пантомима, что застыла на его лице. Но улыбка – главное оружие мужчины и Давид был в этом уверен.

Сегодняшний день обещает быть насыщенным, так как новая школа и новый класс – это всегда насыщенно. Уже че́м насыщенно – другой вопрос. Давид тренировал улыбку перед зеркалом почти весь август. Искал кадр, можно сказать. В общем, утренняя улыбка для маленькой, набившей оскомину, вишни – это не спонтанный посыл, а результат упорного труда.

Только, прошу вас, не думайте, что Давид был хмур, сер и неприветлив как слякоть в конце ноября. Отнюдь. Но улыбка мужчины – это что-то особое, что заставляет женщин останавливать свой победоносный шаг, глубоко дышать и обращать при этом на тебя всё возможное внимание. Да, оно минутное, но оно всё́.

– Ну красивый, красивый! Харэ с зеркалом глазами лабызаться. Тее, маманя уже задолбалась пайку греть. Давай, напяливай штаны с рубахой – и за стол.

“Сегодня даже без мата”, – подумал Давид. – А ведь раньше образцовый мужик был. Но как с мамой жить начал – пропал тот дядя Женя и появился Жендос.

Жендос почти не улыбался, комплименты маме говорил только в двух случаях: “Солнце (томно, почти шёпотом, тепло), мы отскочим с пацанами не на долго в гараж?” и “Слыш, сонц (будто на дно глубочайшей ямы упал камень), а чё пожрать есть?”. Если что-то чинил, то через неделю (в лучшем случае) перечинивал. На работу ходил редко (Давид поначалу думал, что вся работа везде сделана дяде Женей и теперь уже Жендос почует на лаврах), но если шёл, то упахивался как дядя Женя, а не Жендос. По-французски не говорил.

В общем, Давид не оставлял веру в то, что дядя Женя ещё вернётся. Для этот нужно лишь напомнить Жендосу каким он был, но не словами, а собственным примером. Думая об этом, Давид не заметил, что минут так пять простоял перед зеркалом с одним носком в руке, и как в комнату, будто через все возможные поры и щели, протянулся аромат свежеиспечённых оладушек. Невидимое облако сливочного цвета с нотками ванили моментально вернуло Давида в реальный мир и будто запустило ход времени так беспардонно остановленный.

– Ах, ну наконец-то вы соизволили нас почтить своим присутствием, юноша, – сказала мама с нескрываемой театральностью, – сильно не затягивай. Сейчас чай с оладушками. Сметана, варенье – всё на столе. После линейки сходим к бабушке. Там уже поешь нормально.

Пока мама говорила, она не смотрела на Давида. Вся она была в намазывании масла на батон размером с Давидову ладошку.

После завтрака, пока Давид мыл за собой посуду, мама спешно накинула самое поглаженное платье, подвела слегка глаза, расчесалась, схватила сумку, и, подобно низкому старту, направилась в сторону школы, ведя под руку своё чадо, которое семенило ногами как по воздуху, периодически переходя на мелкую рысь. При всей этой скачке, Давид умудрялся тянуть улыбку на почти на приделе возможности своих щёк и скул, то обнажая, то убирая в природные ножны белоснежные кинжалы (часть из которых, в скором времени, суждено будет потерять).

Давид застал построение учеников на линейку почти в полной готовности. Осталось, как последнему пазлу, найти своё место и “обосновавшись”, раздаривать улыбки направо-налево. Давид перебрал глазами почти всех своих новых одноклассников и одноклассниц. Улыбался всем без разбора, особенно лучи добра прилетали тем, чей взгляд успевал словить на себе. Но, как только его глаза дошли до девочки, которая оказалась вплотную его правой руки, улыбка Давида канула в бездну. И дело было не в девочке. Сама-то она писанная сероглазая, с цвета пшеницы колосками, маленьким носиком и лицом как миндаль красавица. Всё дело в том, что было на голове это девочки. Прямо вверх от ушка красовалась заколка… с вишней. Давид подумал, что вишням сегодня он улыбался достаточно – можно и отдохнуть.

Жаль, что он никак не мог высказать эти мысли вслух, так как в тот самый момент, когда уголки губ Давида начали своё сошествие с лучезарной высоты и стал закрываться ангар с белыми эмалиевыми зарядами добра, вишнёвая заколка ушла по дуге назад и вот пара серых глаз вплотную замечает кадр с исчезновением улыбки “новенького”.

– Я не красивая? Я тебе не нравлюсь? – спросила она. Прямо, мягко и в самое сердце.

К такому нападению Давид готов не был. Понятное дело, ведь никогда ещё его не обвиняли в подобном. А отсюда и сердце начало стучаться в грудь с намерением выйти и как-то оправдать эту неловкую ситуацию. Он начал перебирать возможные ответы в голове как ускоренной перемотке раз так в тридцать и вдруг что-то, тёмное и таинственное без лица и образа вообще спросило: “А что сделал бы дядя Женя?”

В эту секунду Давид уверовал в Бога, – ибо кто же ещё мог послать ему эту гениальную мысль? Бабушка говорила, что всё хорошее от Бога. И чем тут не оно? Может и оно, но на хвалебные псальмы времени не было. На счету каждый миг!

Давид спешно перечисляет в голове весь арсенал приёмов красноречия дяди Жени. Улыбка (профукали). Что-то починить (нет). Французский (не знаю). Комплимент (есть!). Какой? О чём? У неё же просто серые глаза и светлые волосы? Что сказать? БЫСТРЕЕ, ПОКА НЕ ОТВЕРНУЛАСЬ НАВСЕГДА!

Тут случилось второе снисхождение благодати на разум Давида и он вспомнил два дня из своего недавнего прошлого и сложил в одно нечто: “М-м-мадмуаузель (вроде так), вы своим появлением напрочь снесли мне чердак”.

Давид произнёс это как смог уверенно и тут же зажмурился про себя, чтобы хоть где-то спрятаться от смущения в темноте, создаваемой толпой школьников, где не видны его покрасневшие щёки. Но за ним, как Москва за Красной армией, была мама – значит шагу назад нет. Сказал – отгребай. Что он сказал? Как можно “чердак” снести? Чем? Да и чердака у Давида нет.

У мальчика не было времени решать эти вопросы. Спросить бы у дяди Жени раньше. Да повода не было. А как он переехал к ним, то почти сразу превратился в Жендоса.

Единственным аргументом в поддержку сказанного на ум пришло, что после этой фразы улыбалась мама. А если так, то и эта сероглазая должна.

Давид не успел уйти глубоко в себя и свои переживания. Тонкий и будто под облаками девичий смех, как тот самый сливочный цвет с нотками ванили, вернули Давида в реальность.

Светловолосая девочка с заколкой-вишенкой смеялась! Мир спасён! Слава дяде Жене!

– Меня Света зовут! А тебя?

– Давид …

– Понятно. А ты новенький? Не видела тебя просто… Далеко живёшь отсюда?

– Да, новенький-готовенький. Живу не далеко. Там, где дома частные, за Универмагом. Туда вот. Поняла где?

– А, ну да, вроде…

– Если вдруг будешь там гулять, то мой дом который с маленькой вишней на заднем дворе, а спереди растёт каштан.

– Ну, хорошо, Давид. Приятно познакомиться.

Они с минуту молчали, потом заиграла торжественная музыка, вышла директор школы. Долго и нудно рассказывала про новые знания и новые успехи. Это всё, конечно, замечательно, но директор говорила о будущем, а Давид уже стоял и понимал, что у него уже случился успех: с серыми глазами, волосами цвета пшеницы и заколкой с вишней.

***

В какое-то лето на одиноком дереве появились ягоды. Давид уже не мальчик, но глядя на эти первые несмелые бусины, невольно вспоминал и ту заколку, и то появление, которое “чердак снесло”. Она припоминает ему это до сих пор. Кому-то уже наскучило, а Давида лишь умиляло.

Света приходила почти каждые выходные. Это уже была своего рода традиция. Детьми они проводили время под этим одиноким тонким деревцем. Вся их жизнь возле него, будто помогала расти и не погибать. От такой близости, вишне даже думали дать имя. Но это была единоразовая акция и ничем, кроме как смехом, она закончиться не могла. У вишни Давид и Света прошли, можно сказать, основные чекпоинты детства: от резвых догонялок, до первого романтического пикника при свете луны. Даже свечи были. Церковные правда, но всё же лучше быть слегка освещёнными и освященными, чем просто объятыми сумраком и лёгким холодком. Давид этот финт ещё у дяди Жени заприметил, когда тот его маму на romantic позвал к себе на соседний участок. Забор был не высокий и много где просвечивал. Всё было видно. Ну а в дальнейшем жизненный опыт наглядно показал Давиду, что образ дяди Жени в его памяти не посоветует ерунды.

И вот. Вечер. Покрывало. Фрукты. Церковные свечи. И всё это под кроною вишни. Позже Света вспоминала это с тонкой отсылкой на фильм с Джулией Робертс: “Помнишь, Давид, наше первое “Ешь. Молись. Люби”?” И сразу искренне смеялась.

Все эти кадры жизни были у Давида всегда на заднем дворе. Хватало лишь взглянуть на вишню и сразу, как в сериале, выбирай серию и смотри.

Он вспоминал, как учился брать девушку за талию перед медленным танцем: по счастливому стечению обстоятельств, талия Светы была примерно по обхвату как ствол этой юной вишни. Поцелуй он тренировал там же. Ягоды всё-таки не зря часто сравнивают с губами. А вишнёвый цвет. Это всегда что-то из нуарных детективов или просто образ чего-то шикарного. Ведь всегда за вишнёвыми губами шли томные, туманящие рассудок глаза, медленный голос, который снимает с тебя душу как кожуру с банана. Давид понимал, что со стороны выглядит, мягко говоря, странно: стоит, обнявши дерево за ствол и пытается проскользнуть своими губами между двумя алыми ягодками. А пытается, между прочит, по-французски!

“Идиот я? Конечно! Ну и что… Я же влюбился. Это нормально. А вдруг первый поцелуй, а я не умею? И всё! Только “Ешь. Молись” и всё на этом”.

Они поцеловались под этой же вишней, перед летними каникулами. Света уезжала на всё лето из города, и Давид своим долгом счёл исцеловать ей губы до полуонемения. Он был категорически счастлив и во многом благодаря дяде Жене. Тому обаятельному, юморному, вечно ремонтирующему скамейку у забора на границе своего участка и, кончено же, джентельмену.

Задавая себе вопрос: “А что бы сделала дядя Женя?”, Давид почти ни разу не садился в колошу. Он был бы ещё успешнее, если бы дядя Женя не исчез и не появился Жендос. Косноязычный, озабоченный, неуклюжий алкаш.

***

За пару дней до выпускного вечера, сон Давида сошёл на нет. Он видел один и тот же сон, который чем-то напоминал ту самую назойливую рекламу, которая так и норовит выскочить в самый неподобающий момент серии. В этом сне он подходит к окну и видит, как вишня уходит. В прямом смысле. Даже не оборачиваясь на прощание (будто у дерева есть лицо). Только, уже почти скрывшись за поворотом, её лиственная кисть с маленькой парой вишенок взмахнётся, будто отгоняя назойливое насекомое и исчезнет вслед за стволом. Давид же недвижим и вообще ничего сделать не может. Он только ждёт конца этого кошмара, чтобы, вернувшись в реальность, очередной раз не принять тот факт, что Света уезжает учиться в другой город. Давид понимал, что это означало конец, но всеми силами не соглашался с ним: “она плакала, когда получила ответ из универа, она тоже не хочет уезжать и не хочет, чтобы всё вот так вот … и всё… И ВСЁ!!! закончилось”. “Но что с того? – тут же ловил он себя за хвост мысли, – уже ничего не изменить… остаётся только смириться и, может быть, верить в чудо. Какое? Сам не знаю…”

Выпускной был, что День Победы – со слезами на глазах. Девушки плакать не стеснялись (хвала науке и водостойкой туши), парни делали вид, что рады окончанию школы. Почему делают вид? Потому что большинство было в ситуации как у Давида. Меньшинству – повезло. А меньшинству из большинства было плевать – дурачки.

Когда, ближе к ночи, начались танцы, то Давид, как опытный охотник, ждал медляка, чтобы за время звучания первых нот, оказаться у Светы и как бы в такт подать ей руку, обхватить за талию и медленно выводить на позицию для романтической атаки. Вы не подумайте, Давид – не стратег. Они со Светой давно мечтали об этом танце. Сидели тогда на покрывале под вишней, на покрывале и уже танцевали, уже были близки еще до первого поцелуя.

Поэтому, не смотря на всю сентиментальность и волнительность, Давид был спокоен – всё шло по давнему плану, как они и мечтали. Поцелуй на каждом припеве и в конце танца. По-французски. И так всю ночь. До рассвета.

Давид вернулся домой к десяти утра. В дом сразу не пошёл. Он ещё думал куда идти, будто вспоминал. Его потянуло на задний двор. Он обнял вишню перед долгой разлукой. Поцеловал пару листьев. Всё-таки Света была для него не только девушка. “Раз прощаться, – думал он, – то и с телом, и с духом. Чтобы не тяготило сердце в разлуке”.

После этого было четыре дня перед отъездом. Два дня искали Жендоса (как сквозь землю провалился). Другие два дня готовились к заселению в общежитие: документы, справки и прочее.

***

Спустя всего пару дней на новом месте, Давид впервые почувствовал себя настолько одиноким. Привычный мир, оставленный за чертой родного города, прибрал к своим рукам всё, что для Давида было домом и Родиной вообще. Сейчас есть лишь его собственное “я” на пару с “я” дяди Жени.

Годы учёбы тянулись медленнее, чем полярные полугодия. Несколько раз Давид был близок к отчислению по собственному стечению обстоятельств. Попыток были не одна. Путь к деканату Давид уже мог на спор найти вслепую. Но каждый раз подходя к той старой фанерной двери, его отдёргивала одногруппница Надя. Разворачивала его от бездумного шага к ней. Но едва ли вечер приступал границу романтики, Давид спешно уходил, ссылаясь то на ранний подъём на пары или работу, то просто ему “не здоровилось”.

Надя ведь и бледной тенью красавицы с серыми глазами не была. Она была просто другая, а другую Давид не то чтобы не хотел – даже не видел. Хотя видеть там было чего. Всё в ней было в меру и без лишнего блеска. Весь шик прятался за взлахмоченым хвостом на “крабике”: стоило распустить ей волосы и происходило нечто вроде того фокуса, с мгновенным переодеванием девушки. В данном случае одежда оставалась та же, а вот девушка была совсем другая. Одними пышными тёмно-каштановыми волосами можно было из тихони Нади, которая даже к лету носила длинный рукав, ворот и юбку до стоп, стать жгучей Надеждой. Она не умела стрелять глазами или томно говорить. Её попытки сексуального поведения напоминали больше пародию. И не понятно – флирт это или троллинг. Чтобы точно это различать нужно достаточно хорошо знать Надю, чтобы однажды понять, что она даже на дружеский подкол не способна. Какой там троллинг? Что там вообще может зацепить? А вот и ничего и всё сразу. Что-то одно в Наде не бросалось в глаза, даже если бросить глаза в неё. Отдельные черты были обыденными, как из запросов к нейросети. Но стоило собрать весь её облик в нечто целое и неделимое – другой человек. Таких ещё не видели. Жаль, что и Давид не видит. Единственное, что мешало ему избавиться от Нади, послать её – она не мешала.

***

На железнодорожную станцию прибывал поезд. Через пару минут после его полной остановки, на пироне оказался молодой человек, который жадно вдыхал родные просторы. Будто тянулся по ароматному следу, который оставляет та самая, давно не слыханная мелодия, что звучит на таком отдалении, что лишь обломки мотива долетают, но уже это значило, что разлука подходит к концу и сердце начинает биться сильнее.

Вишня всё так же была одна, но будто не только лишь во дворе, а всей Вселенной. Единственная и неповторимая, стройная и манящая, скромная, но с характером.

Давид долгое время не мог сойти с места и всё представлял себе чудо: вдруг его зовёт знакомый голос, зовёт по имени, чуть растягивая. Так тянут, когда что-то спрятали интересное за спиной. Ты ведь знаешь, или хотя бы догадываешься, нет, пытаешься догадываться, что там такое. Вкусное или просто приятное. И вот держатель сюрприза близок. Но он ещё ближе. Ты даже немного чувствуешь его дыхание. Восторг сжимает твои мышцы и наматывает сухожилия как на катапульту. И первое, будто без умысла, “смотри”, как команда залпа, срывает тебя с места, вот ты уже изливаешь свою любовь к дарителю разрываясь между желанием поцеловать и задушить от радости.

Но чуда не происходило. Уже шёл второй месяц. Сродни тому моменту, когда пора перестать верить в Деда Мороза и ждать, что на утро под ёлкой окажутся подарки. Ты ложишься спать – под ёлкой пусто. Ты просыпаешься, веришь, надеешься – а там пусто. Вот так и с душой Давида. Он ждал некого подарка, но каждый раз обращаясь к себе внутрь, видел пустоту. Даже дядя Женя будто ушёл. Сказал: “Ну, старик, теперь давай самостойна. Тут мои полномочия уже всё”. Одиночество стало верной спутницей Давида. Спутницей с вишнёвым привкусом.

Через пару дней он устроился на работу. Мало-помалу начал восстанавливать дом. Что называется – принял хозяйство. Учитывая, что всё в доме было целым, не шаталось, не отваливались куски от чего бы то ни было и более-менее работало, говорило о том, что Жендос, как пропал четыре года назад, так и не вернулся. Другое дело – исчезновение мамы. Это больше походило на некий триллер, но всё-таки было реальностью. Мама не звонила и не писала SMS. Просто оставила ключи под ковриком у выхода на задний двор и исчезла со всеми вещами.

Давид её не искал, ссылаясь на взрослость матери и уверенность в осознанности её поступков. Раньше, по крайней мере, эта мысль оправдывала себя.

“Пусть путешествует. Зато дом свой есть”. Этот одинокий дом одинокий Давид привёл в полный порядок за месяца два. Одна только генеральная уборка растянулась на три недели. Вычищены все углы и комнаты, где-то даже заменены пол или плинтуса, кухня несколько дней напоминала место действия пенной вечеринки. В общем, весь набор очищающих ритуалов был проведен в соответствии с традициями древних предков. И чем-то также напоминал не столько мероприятие гигиенического характера, сколько способ привлечения добрых сил. Дескать, вот как у меня тут хорошо. Налетай!

Но не приходили никакие силы. Даже злых не было. Пустота.

Подобно любой аскезе, монашеству, когда человек якобы добровольно отрекается от всего обыденного и мирского, например скидок в магазине, Давид, утратив веру в чудо неожиданного сюрприза, как раз-таки в это обыденное и мирское ушёл, как в монастырь. Он отдал себя на растерзание цикличности и рутине, лишь бы более никогда не тешить себя надеждой на неожиданный приятный сюрприз. Не бывает чудес и всё тут. Пока Давид мечтал, жизнь складывалась сама по себе. Складывалась как придётся. Как получается. Как складывали все и всем вокруг.

Каким-то днём Давида посетила мысль спилить вишню и выкорчевать пень. Сровнять газон и на том месте выкопать пару-тройку грядок. Всяко больше пользы будет чем от этого дерева. Но “ирония судьбы”, как это иногда бывает, посетила Давида раньше посыла к конкретному действию. Он попросил у соседа по улице, бывшего одноклассника, бензопилу. Операцию запланировал на завтрашний вечер. Туда же и выкорчёвывание пня, и сожжение в печи. Медленно и систематически.

Этот день настал. Давил обвёл взглядом этот тонкий ствол, эти листья, эти ягоды. Всё в этом образе уже не имело ни цвета, ни запаха, ни вкуса, ни даже привкуса. Медляк отзвучал в его памяти последними шагами уже без музыки. Сладкая кислинка поцелуя растаяла и давно была проглочена, где-то в душе.

Давид надвинул козырёк кепки на глаза, ухватился за ручку запуска и только лишь сильнее её сжал.

“Что я тут посажу? Зачем спиливаю? Может хоть пень оставить?”

Минутного раздумья вполне хватило, чтобы “ирония судьбы” свершила свой неожиданный пассаж и повернула историю в иное русло.

– Давид? Ты? Давид, это я, Света. Узнаёшь?

Был бы это выстрел – не обернулся бы и даже уши не закрыл бы. А тут как контузило. Сердце било во все набаты. Кровь рвала виски. В ушах – звон. В душе – агония. В руках – бензопила.

Сильнее сжать рукояти инструмента не было сил. Но держать слёзы мужчине всегда проще, когда он, хоть сам себе, но демонстрирует свою физическую мощь. Сжатые до предела впивания ногтями в кожу кулаки, стиснутые до скрипа зубы, напряжённые, как на прицеле, веки, стеклянный, как у статуи, взгляд – всё лишь бы ни одной слезы.

У Давида не было на это сил. Но и слёз не было. Только желание убедиться в отсутствии шизы и толкнули его на этот роковой разворот.

– Давид, всё хорошо? Ты себя неважно чувствуешь? Всё в порядке?

А как ему ответить? С какого вопроса начать? Хорошо – нет. Неважно – да. Порядок – где? Порядок ли, когда от радости хочется убить ту, которая была, как видение все эти пять лет. Ту, что была во всем и во всех. Ту, что даже погоду напоминала. Не упасть ли на её глазах на колени и не бить ли лбом землю от такого вот “сюрприза”?

– Давид, я может, позже зайду?

– НЕТ!

Никогда не державший в руках оружие, Давид, смог-таки выстрелить. Словом. В самое “яблочко”. Света застыла. Давид положил бензопилу. Сбросил кепку и потёк к забору. Он отказывался верить глазам. Глазам! Последнему, чему он думал будет в этой жизни верить. Тут даже они, как ему казалось, его предали. Зачем им такую злую шутку с ним делать? Он их обидел разве чем? Давида можно к ране прикладывать! И вообще!..

Он подошёл так близко, что уже может протянуть к ней руки. Обнять. Хотя бы понять: она мираж или нет. Но мираж, обычно, это то, что хочешь видеть, а не то, что предпочёл бы никогда даже и близко замечать, где или в чем бы то ни было.

Давид подходил медленно. Как на приманку дикий зверь. Лишь в метре от неё он вдруг вспомнил, про главное оружие мужчины. Он улыбнулся. Он нёс её как знамя победы над всем одиночеством, над всеми предрассудками, над всем бредом.

Только вот знамя было сорвано, скомкано и выброшено через золотое кольцо на безымянном пальце.

– Давид… Ты так изменился, возмужал и, смотрю, дом сам держишь. Умничка! Слушай… я ведь чего приехала… представляешь, мне … ну… предложение сделали в общем. Не спрашивай кто и как. Ты всё равно его не знаешь. Рассказывать долго. Там всё… долго короче. Я завтра уезжаю самым утром. Всех уже своих обошла и дай, думаю, к тебе зайду, попрощаюсь. Откуда узнала, что ты вернулся? Ты у Валика бензопилу брал. Его жена, прикинь, это Ленка Конева. Подруга детства моя. Вот так как-то… Ты, вижу, что-то сказать хочешь, но, прошу, не надо. Давай наше прекрасное прошлое останется в прошлом. Пожалуйста. Мне правда было хорошо… И вишня эта… Ты её не пили, Давид. Хорошо? Ради меня хотя бы… (а из-за тебя, кстати, всё и пилится). Представь: время пройдёт… лет десять, может, больше; встретимся, обнимемся, заварим чайку или винишка нальём, и будем вспоминать наши детские, с молочными зубами.

Давид был на грани возможного. Он чувствовал, как тяжелело и будто стало тоньше нижнее веко. Не в голос, так хоть глазами кричать начну. Это предательство организма! О, эта бренная слабость открывать залп душевными обломками по всему миру, когда разум требует собрать все силы и удержать разрушительную стихию. Где же теперь разум? Почему пост оставлен? Природа берет своё и вот-вот вскроются подкожные потоки. И разольётся характер. И падёт гордость.

Он дождался пока Света скроется за поворотом и только потом, как брошенный с Небес, ударился всем своим телом о землю и придал себя на растерзание всем тем демонам, что так жаждали вырваться на её глазах, но раз им не дали, то теперь они будут эти глаза показывать Давиду, пока он не сойдёт с ума. Или всё-таки не спилит вишню.

Не спилил. Ушёл в себя. Ушёл по спирали в рутину и повседневность.

***

Время шло и не лечило, а лишь раскраивало рану, подобно капле точащей камень. Давид долго ругал и винил себя в некой бесхребетности. Он сказал только “нет” и всё. Она же, просто уходя за поворот, бросила в лицо это, уже никому не нужное, “прощай”.

Давид готовился праздновать тридцать лет. Не по своей воле. Коллеги, они же друзья, уговорили. Видели, что скисает парень и надо бы подспасти. Хороший ведь человек. Улыбается, комплименты дамочкам отвешивает, анекдоты классные травит. Рубаха-парень. Вот всё при нём, как говорят, а до сих пор один. Вот и пришла товарищам идея, если не отношения подкинуть, то хотя бы кислоту с лица вывести хорошим празднованием юбилея. Традцатник как-никак!

Компании было человек двенадцать. На дворе июль и все расположились, включая стол и стулья, на заднем дворе. Вишня, как и было обещано, находилась на своём месте.

Звучало много поздравлений и вспоминались чудные истории прошлого. Музыка, танцы, шашлычки. Казало, что Давид начал ощущать давно забытый вкус жизни – со сливочными нотками. Некий импульс намекал ему на присутствие в этом моменте крохотной щёлки, через которую возможен побег из “дня сурка”. Он отошёл к забору, увлекаемый этими мыслями. Хотелось всё понять, убедиться, что это взаправду. Успокоиться.

Луна на небе была добра и нежна. Особенно ярко сияли звёзды, будто по случаю. Давид даже увидел падение двух из них. Или это ему так показалось. Ведь для такой идиллии только и не хватало, что звездопада. Кой-где стрекотал сверчок, а другой ему отвечал, но на пару тонов выше. Стремительно кроили ночной воздух летучие мыши. Весь городской шум и суета ушли вслед за той самой, ушли за поворот…

– Эй, красавчик, огоньку даме не будет?

Давид вздрогнул и чуть не пролил вино на новую рубашку. Испугала не сама неожиданность просьбы, а её проситель, её голос. Знакомый, но будто искажённый через старую и полуживую электронику.

Давид не сразу узнал Свету. Сложно было под тоннами косметики, скрывающей образ жизни, разглядеть ту писанную красавицу с серыми глазами и волосами цвета пшеницы. Её больше нет, как нет Жендоса, как нет мамы. Давид ответил, что не курит и ушёл от забора к столу около вишни. Ему не хотелось знать, почему она вернулась и стала заниматься тем, чем занимается. Разве дядя Женя захотел бы знать? Очень вряд ли. Очень.

***

Давид проснулся около шести утра и долго не мог найти себе место. Он допивал вторую чашку кофе и всё бросал взгляды на вишню. Да, обещал не спиливать, но обещал ведь Свете, а не той, что вчера просила огня. Верно?

Вчера Давид был счастлив и вроде даже приглянулся той брюнетке с ресепшена. Почему нет? Надо лишь сделать одно маленькое, но важное дело…

Давид всё смотрел на вишню. Не на дерево, а на ягоду. На одну маленькую ягодку. Пытался увидеть там всё то, что с ней было связано, что в этом было такого, что связало его жизнь вообще… Он увидел конец той спирали, по которой решил идти когда-то вглубь. Что там было? А там одинокая и наскучившая вишня, мама, дядя Женя, сероглазая Света. Все вместе они и были Давидом. А собой он никогда не был. Всё, что в нём есть – по очереди уходило или менялось до неузнаваемости. Но теперь он сам с собой. В некоем новом одиночестве. Там он чист, как белый лист. Как задний двор… без вишни.

Как ударом, снесло Давида с места. Снова взял бензопилу у бывшего одноклассника. На обратном пути только сейчас заметил, разглядел ту самую скамейку, которую без устали чинил дядя Женя. Она уже почти развалилась, а без рук дяди Жени, можно сказать, умирала. Когда дядя Женя переехал в дом Давида и его мамы, то свой участок со всем причитающимся продал. Новым хозяевам эта маленькая скамейка на границе участков никак не мешала. Вот и оставили её на произвол судьбы.

Давид распилил скамейку. Обрезки затащил на задний двор. Позже участь скамейка коснулась и вишни. В этот раз даже не колебался.

К обеду был сложен знатный, почти пионерский, костёр, а ввечеру он вспыхнул новой надеждой.

С дымом улетали не только серые глаза, волосы цвета пшеницы и заколка-вишенка. Улетали натруженные улыбки, неловкие и невпопад комплименты, пошлые анекдоты и обломки “французского” языка.

“Что теперь?” – спросил себя Давид.

Теперь на месте вишни новый саженец-малютка, рядом новая скамейка, а в понедельник первый урок французского языка.

Светлогорск-Минск

06-08. 2024

Гений

У Станислава было завидное детство. Вундеркинд. Это слово он слышал часто, даже слишком. Значения этому слову он никогда не придавал, но знал чётко, что вслед за этим шла похвала его таланту, которым его наградил какой-то бог: или поход в кафе, где ему заказывали фруктовый салат, при чём без мороженного или сиропа; или, что бывает очень редко, ему разрешали провести так как он хочет. На выбор давалось несколько сценариев. Первый – просмотр мультфильма из “правильного” (как говорили родители) списка; второй – игра в “правильные” настольные игры лёгкого, развлекательного характера, исключающие любое даже упоминание насилия или соперничества; третий – организованная “правильная” встреча с “правильными” друзьями в “правильном” месте с “правильной” программой; четвёртый – поход на концерт или спектакль, и ещё с десяток подобных “радостей”.

Жизнь Станислава напоминала жизнь очень красивого помидора, который один-единственный красовался на всём кусте, затмевая своими румяными, как раскалённая сталь, боками другие томаты – тоже красные, но чуть никчемнее. У тех других и куст беднее и такой шикарной ограды нет.

Ощущение ценного катышка в пупке Земли ничуть не стесняло Станиславого эго. Оно росло и крепло, как добротное вино в добротной бочке: имело добротные цвет, запах, вкус и осадок. В Станиславе росло всё

Когда амбиции юного гения перестали вмещаться в рамки камерного зала, то задумались снять зал большой, на восемьсот мест. Распихать места в замшевые лотки – дело не хитрое. Станислава знали и любили всем городом. От мала до велика приходили посмотреть, что же на этот раз отыграет юный гений.

И вундеркинд не подводил. Что ни концерт – фурор, цветы, бисы и “бравы”. Казалось, что Станислав взял Бога под руку и совершал в таком виде свой победоносный марш. И кто знает, сколько бы это всё длилось, если бы не изумительная способность нашего мира заканчивать всё то, что когда-то было начато?

Первым “противотанковым ежом” на пути этого венценосного локомотива стали признаки полового созревания. Каких-то двух недель на море хватило, чтобы над верхней губой выросла черта, отделяющая мальчика от юноши. Статус “вундеркиндера” начал одним боком клониться к бездне. Тут же в распорядок дня вклинилось посещение косметолога. Поначалу всё обходилось лишь бритьём пуха над верхней губой и тех пяти волосин на подбородке. Позже стали наноситься всевозможные маски, дабы заполонить здоровыми клетками те котлованы и вулканы, которые начали обильно произрастать на ангельском личике Станислава.