Прозрачные горы
В оформлении обложки использован фрагмент картины Питера Брейгеля Старшего «Обращение Савла». 1567. Музей истории искусств, Вена.
© В. Пуханов, текст, фото, 2025
© Д. Давыдов, предисловие, 2025
© И. Дик, дизайн обложки, 2025
© ООО «Новое литературное обозрение», 2025
* * *
Антропология ада
В предисловии Станислава Львовского к книге Виталия Пуханова «Школа милосердия» (2014) отмечено: «О Пуханове много говорят – но сколько-нибудь внятные критические тексты о его стихах можно пересчитать по пальцам одной руки»[1]. За прошедшие двенадцать лет положение мало изменилось, несмотря на выход еще нескольких пухановских книг, и вышеупомянутое предисловие остается едва ли не лучшим текстом о поэте. Непростая задача сказать что-то внятное после этого текста отчасти компенсируется тем, что за прошедшие годы некоторые стороны в поэтике Пуханова, более того – в его стратегии письма стали более явственными, хотя никак не могу сказать, что их нельзя было бы увидеть и раньше.
Рискну сделать спорное заявление: поэтика Пуханова вполне целостна и едина, и разрыв между «ранним» и «поздним» Пухановым в значительной степени иллюзорен. При этом понятны причины, по которым подобный разрыв может быть усмотрен; он отнюдь не в разнице мировоззренческих или эстетических установок автора в разные периоды, но в разительном на первый взгляд различии на стиховом уровне: строгий регулярный стих (правда, при внимательном рассмотрении иногда тонический, а не силлабо-тонический) против строгого же, избегающего всех возможных маркеров «поэтического» верлибра (иногда даже находящегося на грани перехода к версэ). Однако общность текстов, созданных в обеих стиховых моделях, очевидна на другом уровне, где, собственно, и происходит лирическое высказывание.
Разумеется, это движение от регулярности к большей свободе выбора средств (не только стиховых, но и синтаксических, и мотивных) было постепенным, и замечание Львовского отчасти верно: «…поклонники его ранних текстов, не разглядевшие поначалу в традиционной просодии „Деревянного сада“ и (уже отчасти) „Плодов смоковницы“ как-то странно, не совсем правильно сросшиеся переломы зрения и речи, отвернулись от его более поздних стихов, в которых прежние, как бы случайные сбои и шероховатости обнажились, заболели и стали основным предметом, захватили автора целиком»[2]. Но лишь отчасти. Кто-то заметил стихи Пуханова после первых публикаций (в «Гранях», «Русской мысли», «Смене», альманахе «Латинский квартал»), кто-то вспоминает рукопись первой его неизданной книги. Моя личная история, связанная с Пухановым, начинается с книги «Деревянный сад» (1995), которая поразила меня абсолютной бескомпромиссностью поэтической речи. Известный моностих Яна Сатуновского «Главное иметь нахальство знать, что это стихи», как правило, соотносят с конкретизмом, поэтикой фрагмента, осколков чужого слова, ready-made’а, с поэзией, рождаемой из максимально антипоэтического материала; но возможно и более широкое понимание этого принципа, которое вполне соотносится с Пухановым «Деревянного сада» и «Плодов смоковницы» (2003; в эту книгу вошли, кстати, все тексты из предыдущей, и эта «подвижность» текстов, возможность их переноса и перекомпоновки, останется и в дальнейшем чертой пухановской авторской установки). Пуханов берет поэтическую речь в ее высоком регистре и помещает в пространство обыденного, не деконструируя ее, однако, на приговский манер, но, напротив, проверяя на крепость:
- Психиатрический больной
- В тиши больничной заповедной
- Делился тайнами со мной —
- Я повторял: «О бедный, бедный!»
- Совсем как нерожденный стих,
- Замученный в беззвучном теле,
- Он был для жизни слишком тих.
- Три года не вставал с постели.
- Но говорил, суров и строг,
- Что он пророк и принц наследный.
- И знает Имя, Смысл и Срок.
- Я повторял: «О бедный, бедный!» [3]
Такого рода поверка высокого низким, низкого высоким и просто двух несоположенных рядов друг другом постоянно встречается у «раннего» Пуханова (можно вспомнить такие тексты, как «Боже, храни колорадских жуков…», «Мы жили в суетном дому…» и другие). Для многих преданных читателей этих стихов вероятна была ассоциация с очень популярным в перестроечном и раннем постперестроечном литинститутском кругу Георгием Ивановым (и вообще «парижской нотой»); я не вижу, однако, здесь параллели: «парижская нота» в значительной степени состояла из непроработанного ресентимента, в то время как в пухановских стихах, от ранних до нынешних, как раз эта проработка оказывается одной из главных смыслообразующих сил.
Если уж искать (вполне необязательные) параллели, я вспомнил бы скорее Бориса Божнева: «Стоять у изголовья всех здоровых / И неголодным отдавать еду, / Искать приют всем, кто имеют кровы, / И незовущим отвечать – иду…»[4] или «И есть борьба за несуществованье, / За право не существовать – борьба… / О, неживое мертвое названье, / О, неживая мертвая судьба…»[5], да и многое еще – везде здесь есть те черты, которые явственны в стихах Пуханова: состояние лирического субъекта в ситуации уже совершившейся катастрофы, обесценивания имеющихся смыслов и формул, но при этом упрямое желание их сохранить, несмотря на обесценивание. У Пуханова: «Двадцатый век был веком злоключений – / Погибли все, почти без исключений. / О тех немногих, выживших почти, / В журналах старых почитай, почти…» Или:
- Я раньше жил, а нынче не живу.
- Перелистай последнюю главу,
- Закрой глаза, найди строку в Завете —
- И ты узнаешь: нет тебя на свете.
- Бессонны мы и снимся наяву.
- Мы встретились у бездны на краю
- И выпили по капле жизнь свою,
- Младенческим бессмертием играя.
- И если дальше не иду по краю,
- То где-то там как вкопанный стою.
Можно найти и другие параллели, скажем, Александра Величанского (например, его «кьеркегоровский» цикл «Помолвка»). Говоря о более поздних текстах, Лев Оборин вспоминает Бориса Слуцкого («Пуханов создает стихотворения-эффекты, сталкивая проблемы истории с проблемами этики, ощущая себя выразителем мироощущения целого невыговорившегося поколения»[6]). Отсутствие или наличие этих параллелей на самом деле не так важны[7]. Стихи Пуханова на всем протяжении его работы тотально цитатны и аллюзивны, часто прямо полемичны по отношению к источнику («Я убит подо Ржевом, но только убит / И поныне стою под прицелом…»; «Нет смерти на земле. Но нет ее и выше. / Цветами пахнет смерть. Звезда звезду не слышит…» и многие другие), но это тоже способ изъятия «поэтического» из привычного контекста и помещение его в некий непредвиденный, проверяющий устойчивость высоких формул ряд.
Именно зыбкость всей привычной структуры мира и одновременно максимальная четкость проговаривания этой зыбкости поражала в «Деревянном саду» и «Плодах смоковницы». Отмеченные Львовским «сбои и шероховатости» как раз казались важнейшим открытием Пуханова (а вовсе не просодическая строгость, которая, вероятно, кого-то могла и обмануть), поэтому я не был удивлен расширением стихового диапазона Пуханова в более поздних текстах (а появление свободного стиха не отменяло регулярного, хотя его образцы и не представлены в настоящей книге) и проявлением тех установок, которые ранее лишь угадывались (но угадывались, замечу, безошибочно). Поверка высокого низким, а низкого высоким («Ты отдал всё за сказку, за мечту, / За ржавую селедку из Мурма́нска…») никуда не делась, но приобрела гораздо более резкие, подчас провокативные очертания:
- А. С. Пушкин стараниями армии
- Советских литературоведов
- Обрёл заслуженное бессмертие.
- Отпущенный жить, в чём был взят смертью,
- Поэт первые дни провёл в приёмнике для бомжей.
- Получил в глаз, освоился, пообвыкся.
- Навыки стихосложения не утратил, пишет.
- Трудно достать настоящих чернил,
- Бумага не пахнет топляком.
- Пробовал подбрасывать вензельные листки на Мойку:
- Усатый смотритель, а может, усатая старушонка, не признаёт.
- Понемногу печатают в «Зинзивере».
- Молодые смеются, иногда наливают.
- Трудно даётся верлибр, собачий язык.
Постапокалиптичность и посткатастрофизм были очень важны в ранних текстах, но в более поздних они становятся чуть ли не лейтмотивом. При этом принципиальным свойством именно пухановского мира оказывается обыденность, привычность такого состояния. Ад предстает естественной средой обитания. Подход этот, в более ранних текстах еще требовавший высокой поэтической лексики («Ну вот мы и в аду. / С закрытыми глазами, / Ощупывая тьму, я эту щель найду. / Здесь растворились все, / Кто взглядами пронзали / Остывшую в стекле опавшую звезду…»), становится почти репортажным:
- В раю сложно найти чёрный хлеб, селёдку или гречку.
- Привычную еду, часто входившую в состав пайка или
- продуктового набора,
- Определяющих общественное положение и социальный статус
- обитателя ада.
- В раю еда другая. Прибывшие из ада видели её прежде только
- на картинках,
- А чёрного хлеба, селёдки или гречки на прилавках нет.
- Прибывшие из ада обходят магазины в поисках привычной еды,
- А если случайно находят, чувствуют себя счастливыми,
- Как в прошлой жизни в аду, когда возвращались к ночи домой
- с тяжёлыми сумками,
- Гордые собой, уверенно смотрящие во тьму завтрашнего дня.
Принципиально то, как работает Пуханов с субъектностью в своих текстах. У него встречается «я», максимально приближенное к имплицитному; но такого рода тексты, помещенные среди других, лишаются наивной лирической «исповедальности», становясь функцией некой более общей транссубъективной установки, для которой характерны и персонажное третье лицо, и некое размытое «мы», природа которого не вполне однозначна. Позволю себе процитировать свой уже давний текст о Пуханове: «Это – субъективность коллективного тела или коллективного сознания, того самого „мы“, о котором я уже говорил выше. „Мы“ это – четко не проявленное, не обозначенное; порою поэты, порою соотечественники, порою поколение, порою просто люди. Пуханов одновременно существует внутри этого „мы“ – и демонстрирует те пределы, в рамках которых это нерасчлененное сообщество (точнее, его фантом) способно существовать»[8]. Когда я говорил о проработке ресентимента, то речь шла именно о поэтическом событии внутри этого «мы». Об этом же «мы» писал и Львовский: «„Мы“ конструируется в этих стихах ситуативно, это всякий раз другое „мы“: никакая устойчивая коллективная идентичность невозможна в этих стихах, которые как будто решили проиллюстрировать собой термин социолога Зигмунта Баумана „текучая современность“… У Пуханова идентичности, времена, инстанции речи не просто обладают свойством текучести, но охотно реализуют его, то наполняя, то опустошая друг друга»[9]. При этом, при всей «текучести» эти «мы» населяют как раз адский, постфинитный мир, хотя это может прямо и не проговариваться.
Кажется, что в более поздних стихах Пуханов совершенно прозрачен, атропичен, причем это касается не только свободных стихов, но и регулярных; однако и в ранних текстах эта тенденция уже была заметна («Поезжай в Египет. / Поезжай на юг. / Там тебя не обидят. / Даже если убьют. // Никакой обиды / В Египте нет. / Строй себе пирамиды. Тыщу лет»). «Бедность» пухановских текстов настолько подчеркнута, что прячет и отмеченные уже постоянные цитатность и аллюзивность, и логические парадоксы, возникающие на каждом шагу. Между тем, пухановская кажущаяся «бедность» не кажется мне примитивистским минус-приемом. Как ни странно, опять вспоминается Сатуновский: «Мне говорят: / какая бедность словаря! / Да, бедность, бедность; / низость, гнилость бараков; / серость, / сырость смертная; / и вечный страх: а ну, как… / да, бедность, так»[10]. Поэтический язык неразрывен с изображаемым; «бедность» у Сатуновского иконически передает репрезентируемую реальность, только «иконичность» в данном случае распространяется не на отдельные элементы системы, а на саму структуру высказывания, уподобленную структуре реальности.
У Пуханова также речь идет об «иконической» бедности, но репрезентирует она не «барачный» мир, а мир после конца, в котором «высокие» слова и «сложные» идеи утратили значение, обыденные ритуалы воспроизводятся механически, но это при том не антиутопия, а «нормальный» мир. Текст Пуханова воспроизводит систему мышления того коллективного «мы», для которого подобная «бедность» никак не порок, а одна из составляющих нормальности, возможно даже базовая. Описанный таким образом, мир мог бы быть гротескно-сатирическим (и подобное восприятие некоторых текстов Пуханова возможно, но оно будет слишком уж поверхностным). Можно было бы таким образом сконструировать и концептуалистскую ролевую субъектность (недаром я уже вспоминал Пригова), но и этот подход не будет иметь прямого отношения к Пуханову. Принципиальное свойство пухановского обыденного ада – его антропологическая составляющая. Как мне уже приходилось писать, Пуханов в своих текстах занимается практической антропологией. Он выходит в поле, как положено с некоторых пор исследователю (в рамках этого сравнения концептуализм окажется «кабинетной» антропологией), живет одной жизнью с аборигенами, ест их еду и пьет их напитки, живет в такой же, как и они, хижине и исполняет их ритуалы. Чтобы вовсе избежать колониалистской дистанции, он, вероятно, не имеет возможности вернуться обратно, и отличает его лишь то, что он продолжает зачем-то вести свои записи:
- В пятницу воскресные папы пьют пиво,
- В субботу играют в футбол.
- Видишь дядю с огромным плюшевым слоном?
- Или львом? Или псом?
- Такие игрушки дарят воскресные папы.
- Хочешь такую?
- Чтобы пылилась в углу, занимала полкомнаты.
- Чтоб все спотыкались об неё,
- А она улыбалась звериной улыбкой —
- И. о. воскресный папа.
- Без выходных до воскресенья.
- Я хочу такого слона, или льва, или пса,
- Всех сразу в одном плюшевом комке.
- Папа, воскресни! Папа, воскресни!
В этом случае «бедность» словаря и образного ряда, отказ от тропов – не только иконическое представление окружающего мира, но и неизбежное следствие конспективности такого рода записей. Отсюда же – анафоры, синтаксический параллелизм, перечислительная интонация. И, разумеется, характерный для Пуханова способ циклизации, а вернее даже «сериализации» текстов. Известны его продолжающиеся серии микрорассказов про одного мальчика, одну девочку, доброго и злого волшебников, про ксеноцефалов, марсиан и других аллегорических представителей нерасчленимого «мы», поэтическая серия про жителей ада. Наконец, соединяющая воедино многие черты пухановской поэтики серия с единым зачином «Ты помнишь, Алёша…» (естественно, отсылающим к хрестоматийному посвящению Константина Симонова Алексею Суркову); собранная в книгу «К Алёше» (2020), эта серия продолжилась и позже:
- Ты помнишь, Алёша, как ходили в гости «посмотреть телевизор»?
- Пили чай, разговаривали, смотрели телевизор.
- Телевизор стоял на тумбочке – квадратный, с чёрным
- вулканическим стеклом экрана.
- Телевизор никогда не включали в розетку, мы просто смотрели
- на него,
- Говорили: какой хороший телевизор, научились делать
- телевизоры проклятые капиталисты.
- И незачем было его включать, только портить картину,
- нарушать гармонию
- и внутреннюю тишину.
- Там сплошные пальба и убийства, двойники президента страны,
- ложь политиков
- и экономических аналитиков.
- И так было нам хорошо посидеть посмотреть телевизор
- в тишине.
В этой серии то, что есть и в других текстах Пуханова, эксплицировано благодаря принципу каталога: исчезнувшие реалии, чаще всего фантомные, воображаемые, предстают как элементы руинированной памяти, в основе которой – та или иная форма ложного сознания. Пуханов не случайно через внутренний диалог («горлумовский», по меткому выражению Оборина) с воображаемым собеседником (или воображаемым alter ego) систематизирует все эти обрывки фантазмов, тем самым демонстрируя саму природу ресентимента.
Сам Пуханов нашел для своего метода определение «прагмагерметика». Он говорит (в давнем интервью): «Поэзия в своем развитии дошла до уровня, когда понять смысл стихотворения невозможно без специальной университетской подготовки. Такое положение вещей вполне терпимо, живет же поэзия в западных университетах, не жалуется. Мне бы хотелось, чтобы через стихи мир становился понятнее человеку. Кроме поэзии, как мне кажется, больше некому примирить человека с ужасом бытия, с тайной смерти, с неизбежным уничтожением всего любимого и дорогого. Задача прагмагерметики – воспитать в человеке любовь к неизбежному. Религия, философия утратили навык перевода сути явлений на человеческую речь. Прагмагерметика – попытка вернуться к основам человеческой речи, способной давать имена вещам»[11]. Но если мир, по сути, предстает нечеловеческим, разрушенным, адским, то задачей поэта оказывается перевод нечеловеческого на человеческий язык:
- Поговори со мной на языке собак.
- Мне нравится язык собак.
- На языке собак говорят в Сорбонне,
- Пишут книги, иногда даже стихи.
- А птичий язык забыт.
- Поговори со мной, если хочешь,
- На языке врага.
- Это мой родной язык.
Если этот язык беден и убог, то это не может помешать учредительной, дейктической функции поэтического слова (кстати, не случайно у Пуханова множество метатекстов, связанных с осмыслением самой роли поэта). В этом утверждении мне видится разрешение многих вопросов, которые могут вызвать тексты Пуханова, в том числе и тот, что связан с неразрывным единством ранних и поздних его текстов, различных по способу отношения к «высокой» поэтической речи, но в равной степени нацеленных на переводческую установку. Иное дело, что переводить приходится в экстремальных условиях и обращаясь порой к весьма чудовищному материалу. Но когда почти невозможно привить «любовь к неизбежному», есть надежда хотя бы прийти к его пониманию.
Данила Давыдов
«Мать спутницы моей звали Еликанида…»
- Мать спутницы моей звали Еликанида.
- В юности был будущий я ономаст.
- Мог стать профессором или пропасть,
- Но не вышло, как видите, из меня ни того, ни другого.
- Узнать успел я немного про имя собственное,
- Но довольно мне было, чтобы не удивляться,
- Что не встречаю более Климов, к примеру, иль Фролов,
- Не встречаю даже уже Климовичей и Фроловичей,
- Что было вполне бы форматно.
- Так получается: есть имена, а людей нет к именам.
- И безымянно стало и безлюдно в отечестве.
- Знаю причину как ономаст, но не скажу.
- Ономасты сами всё знают, неономаст не поймёт.
- Очень любил бы я тихую мать моей спутницы
- За имя одно её с редким узором судьбы.
- Меня же зови Африкан.
- Африкан Африканович я.
«Господь помиловал Россию и послал русскому принцу Матильду…»
- Господь помиловал Россию и послал русскому принцу
- Матильду,
- Чтобы он отказался от царства,
- Прожил долгую жизнь в любви, как и мечтал.
- Но принц отверг счастливую судьбу и принял несчастную.
- Женился на другой, взошёл на трон
- И долго ждал сына.
- Господь явил знание о будущей страшной судьбе России
- Через наследника.
- Знание, что кровь, пролитая однажды, уже не остановится.
- От малой царапины на теле царевича потечёт кровавый
- ручеёк,
- Вольётся в реку, река в море, море в океан,
- Океан русской крови.
«Герои произведений Чехова…»
- Герои произведений Чехова
- Пережили
- три революции и Гражданскую войну,
- Успели побыть героями молодого
- Булгакова
- И персонажами мутных Ильфа и Петрова,
- Потом снова побыли героями умирающего Булгакова,
- Прошли сталинские лагеря и фашистский плен,
- Стали свидетелями разоблачения культа личности Сталина,
- Застали полёт первого человека в космос.
- Многие герои сумели пережить
- своих великих бытописцев-насмешников,
- Мужественно проходили этап за этапом
- процессы унизительного расчеловечивания,
- Но остались людьми.
- Маленькими, слабыми, смешными,
- Почти настоящими.
«Незадолго перед расстрелом Колчак простудился…»
- Незадолго перед расстрелом Колчак простудился.
- Кашель имел нервическую природу,
- Отягощённую диссонансом
- Сибирских морозов и жарких боёв Гражданской войны.
- Кашель помог Колчаку сохранить лицо
- на допросах чрезвычайки.
- Естественные паузы давали сосредоточиться,
- оставаться немногословным,
- Неуклончивым и открытым.
- Ибо господь посещает нас болезнями:
- Кашлем, соплями, поносом,
- Чтобы не оставалось сил бояться, врать,
- красоваться перед врагом.
- Кашель – абсорбент суетной речи.
- Понос – во́ды смирения.
- Боль – лучший анальгетик в смерти.
«На инаугурацию Юлий Цезарь попросил, чтобы непременно падал снег с небес…»
- На инаугурацию Юлий Цезарь попросил,
- чтобы непременно падал снег с небес.
- Авгуры улыбаются: несложно подменить голубей,
- гарантированно чтобы пролетели серые.
- Но белый – цвет неудачи!
- Разве только влюблённым сулит белый цвет счастье,
- А более никому.
- Белый снег со священного римского неба – к несчастью,
- А серого снега здесь не дождёшься.
- Лучше послушай, Цезарь, циничных авгуров.
- Убей друзей своих всех до одного,
- Не нужны тебе друзья, Цезарь, поверь, не нужны.
- Не уберёг ты врагов искренних и честных,
- Вкусишь смерти из рук друзей.
«Валерий Чкалов погиб в тридцать восьмом году…»
- Валерий Чкалов погиб в тридцать восьмом году,
- Но в сорок первом вновь появился в небе,
- Истребляя врага, как коршун голубей.
- Его самолет, весь изрешеченный,
- совершал немыслимые пируэты,
- Наводя ужас на богов Люфтваффе.
- Откуда прилетал Чкалов и куда возвращался —
- Осталось страшной военной тайной, её не знал никто,
- Потому что враги были везде: в Генштабе и в Кремле.
- Сталин говорил с лётчиком по телефону
- с обрезанным проводом,
- Чкалов лично подчинялся отцу народов.
- Последний раз самолет Чкалова видели над Кореей.
- От самолета оставалась одна рама, но он всё равно летел.
«Последней книгой, прочитанной Гитлером…»
- Последней книгой, прочитанной Гитлером,
- Стала «Маленький принц» Экзюпери.
- – Эта книга про меня, – сказал Гитлер, —
- бедная маленькая планета!
- После войны я хотел бы подружиться с писателем.
- Вместе мы многое сумеем изменить.
- Постарайтесь поменьше сбивать французских лётчиков,
- Особенно таких, кто летает, как поэт.
- Асу Люфтваффе несложно прочесть полёт.
«Младенцев, неспособных ходить…»
- Младенцев, неспособных ходить,
- В древности сбрасывали со скалы.
- И некоторые, кому была судьба, успевали научиться летать,
- Как учится плавать выброшенный с лодки на глубину.
- Младенцы возвращались, как ласточки, под отчий кров,
- Говорили: «Здравствуй, отец, здравствуй, мать»
- на птичьем языке.
- Кормились младенцы сами, сбиваясь в чирикающие стайки,
- Вырастали сильными крылатыми людьми.
- А в час роковых испытаний падали камнем на врага с небес.
- И был народ непобедим на земле и в небе.
«Антуан Сент-Экзюпери настойчиво добивался смерти…»
- Антуан Сент-Экзюпери настойчиво добивался смерти,
- Преодолевая бюрократические преграды.
- Лётный возраст Антуана был превышен на десять лет.
- Самолёт нового поколения был мало знаком.
- Аудиенции со смертью помогали
- Добиваться лично генералы Жиро и Эйзенхауэр.
- Преодолевая отвращение к де Голлю, Экзюпери согласился
- Поработать пропагандистским шутом в Алжире.
- Так сильно хотел он летать!
- Лететь навстречу смерти.
- Кто откажет хорошему человеку?
- Здравствуй, ночное небо!
«Говорят, А. ничего не почувствовала, когда расстреляли Г…»
- Говорят, А. ничего не почувствовала, когда расстреляли Г.
- Спустя четыре года пришел Л. и спросил А.:
- Что вы почувствовали, когда расстреляли Г.?
- А. вздрогнула и вдруг впервые со дня расстрела Г.
- Что-то почувствовала и сказала:
- Спасибо вам, Л., что вы спросили о Г.
- Представляете, – продолжала А., – никто ни разу
- не произнёс его имени,
- Мне стало казаться, что не было никакого Г.
- и никакого расстрела не было.
- Теперь мы будем говорить с вами о Г. каждый день,
- Пока не умрёте вы или я.
«Покидая застенки НКВД, не каждый хранил в сердце ненависть…»
- Покидая застенки НКВД, не каждый хранил
- в сердце ненависть
- И желание отомстить палачам, были, да, да,
- и благодарные узники.
- – Знаете, почему вы здесь? – спрашивал следователь.
- – Я плохо обращалась с мамой, когда она умирала,
- Мне было не до неё, я была влюблена,
- И теперь я здесь, – отвечала задержанная.
- – При чем здесь ваша мама? Вы английская шпионка! —
- Кричал следователь и начинал бить женщину кулаком
- в лицо.
- Она не подписалась под ложным обвинением,
- Просила признать её виновной в чёрством отношении
- к маме,
- Но её не слушали, только били.
- Ей становилось легче с каждым днём,
- Такое случается с преступниками, когда наказание
- превышает вину.
«Видел старика в новых вещах по моде восьмидесятых…»
- Видел старика в новых вещах по моде восьмидесятых.
- Остроносые туфли, чёрные брюки с отливом,
- светло-серый длинный плащ,
- Фетровая шляпа с широкими полями
- Стоили, помню, целое состояние, у отца таких вещей не было.
- Приберёг, наверное, на особый случай.
- Захотелось бросить все дела, последовать за стариком,
- стать свидетелем важного события.
- А может, его выпустили сегодня утром
- после длительного заключения,
- Вернули одежду и личные вещи, в чем был взят
- в роковой день.
- Может, шёл он тогда к ней весь модный и новый, аж хрустел,
- А его отделили от вещей на тридцать лет.
- И вот он снова идёт к ней, а она, конечно, ждёт его дома
- или на кладбище.
- Без сомнения, старика выпустили из тюрьмы,
- чудес не бывает.
- Всё подчинено жесточайшей логике зла.
- Где ещё могли так хорошо сохраниться вещи?
- На свободе никогда,
- Никогда, нигде, ни у кого.
«Нельсону Манделе колдунья предсказала судьбу…»
- Нельсону Манделе колдунья предсказала судьбу:
- Двадцать семь лет просидит он в тюрьме
- И станет президентом республики объединённых племён.
- Мирно умрёт в родной деревушке в неполные
- девяносто пять.
- – А если я не хочу?! – испугался юный Мандела.
- – Это воля богов, – отвечала колдунья,
- – Иначе никак не уберечь тебя от когтей льва,
- От кровавого поноса, пули белого охотника
- И бессчётных опасностей, подстерегающих чернокожего,
- Будь он хоть из рода династии тембу.
- Только в тюрьме невредим и здоров дождёшься ты
- славы и власти,
- Иначе умрёшь в безвестности и позоре!
- «Боги такие смешные и странные, – думал Мандела, —
- Ну надо так надо».
«Господь пишет тебе письма каждый день…»
- Господь пишет тебе письма каждый день.
- Справляется о здоровье, увещевает, даёт добрый совет.
- Но ты не умеешь читать письма от Господа:
- Внезапные пятна и тени на лице,
- узор разбившейся тарелки на полу,
- Заклинивший замок, порванный о дверную ручку
- карман пальто.
- Всех, кто умел читать письма от Господа,
- Преследовали на земле и на море: пытали, гноили в ямах,
- сжигали на кострах,
- А последних счастливцев,
- сбежавших от людей в леса и в горы,
- Доели волки и медведи.
- Письма от Господа принимаются теперь
- в специальной канцелярии,
- Переводятся на церковнославянский
- и хранятся до востребования.
- Сходи в церковь, спроси: нет ли письма от Господа
- для раба божьего
- (далее имя, данное при крещении).
- «Вам письмо, – безразлично ответит почтальон
- в длинной юбке. – Читайте девяностый псалом».
«Она собрала одежду покойного отца в два больших узла…»
- Она собрала одежду покойного отца в два больших узла
- И отвезла в ночлежку.
- А после вечерами стояла и наблюдала издалека,
- как отец возвращается подвыпивший,
- Задевая стену дома потёртым правым плечом
- твидового пиджака.
- Или отец шёл, прихрамывая, а мокрые полы кожаного плаща
- привычно били по икрам.
- Пару раз она находила отца в канаве
- в синем выходном костюме.
- Поднимала и волокла на себе в ночлежку,
- Отец орал знакомые с детства песни,
- вставляя «ла-ла-ла» в подзабытых местах.
- Понемногу сердце её успокоилось,
- Ведь в мире всё осталось почти на своих местах.
«Рыжий клоун был мёртв, когда я был ещё ребёнком…»
- Рыжий клоун был мёртв, когда я был ещё ребёнком.
- Он уже тогда был клоуном взрослых.
- Его нелепые попытки сберечь нежизнеспособное и доброе
- Смешили усталых серьёзных людей.
- Неуклюжие движения чудака годились лишь для арены,
- Такой не выживет на советском заводе.
- «Я не клоун», – говорил рабочий человек
- и шёл в воскресенье в цирк.
- Мы, дети, скучали, глядя на рыжего клоуна.
- В цирке нам показывали дрессированное добро
- Между гимнастками и тумбовыми львами.
- Клоунская кепка-восьмиклинка появилась
- у меня сорокалетнего,
- Когда совсем позабыл клоуна и стал взрослым
- усталым человеком.
«Спустя две вечности стало ясно: мы спаслись голодом…»
- Спустя две вечности стало ясно: мы спаслись голодом.
- Не голодом-голодом: «Дайте хоть крошку хлеба!»
- Нет, обыкновенным трёхразовым голодом,
- Когда из-за стола было принято вставать голодным,
- Когда долго целишься, прежде чем отрезать кусок,
- Когда лишнего куска не берёшь,
- Когда говоришь себе: надо поесть, чтобы были силы.
- Но чуть голод отпустит, перестанет терзать,
- Отодвигаешь тарелку: спасибо, я сыт.
- Голод был другом.
- Господа Бога звали тогда Голод.
- Мы стеснялись голода, как стесняются немодной одежды,
- И предали бы голод, не задумываясь,
- Но голод был сильнее и мудрее нас.
- Кого же Господь желал покарать, того вкусно
- и обильно кормил,
- Тому подкладывался на тарелку лучший кусок.
- И все они ели и умерли, ели и умерли
- или скоро умрут в мучениях,
- Потому что голод отвернулся от них.
- Золото голода – тайное сокровище мира.
- Встречай голод как друга, усади голод за стол
- на лучшее место.
«Иногда застаю себя читающим „Сирано де Бержерак“ в летнюю жару…»
- Иногда застаю себя читающим «Сирано де Бержерак»
- в летнюю жару восемьдесят второго года.
- Сижу на бордовом диване, горячий воздух не движется,
- Я всё хуже различаю буквы на бумаге,
- Вот лист стремительно чернеет,
- но я успеваю прочесть ещё несколько строк,
- Вылетающих, словно искры, из тьмы.
- Понимаю: наступила ночь.
- Ощупью ищу выключатель на стене,
- загорается люстра «Каскад»
- Из пластмассового пожелтевшего хрусталя.
- В любой день и час могу вспомнить себя
- читающим пьесу «Сирано де Бержерак»,
- Аккуратно отложить книгу, выйти из комнаты,
- выйти из дома,
- Пойти по улице жаркого лета восемьдесят второго года.
- Важно успеть вернуться домой до наступления ночи,
- сесть на диван, взять в руки книгу,
- Чтобы оказаться здесь, где набираю этот текст в айфоне.
«Напиши человеку письмо в голове и отправь по ментальной почте…»
- Напиши человеку письмо в голове и отправь
- по ментальной почте.
- Письмо обязательно дойдёт до адресата,
- Он обнаружит у себя в голове серый треугольник
- С круглой синей печатью,
- Отнесёт грамотею, чтобы прочёл вслух.
- Если сам умеет читать и писать ментальные письма,
- Составит ответ корявыми буквами,
- Слюнявя карандаш.
- Иногда человек не заглядывает в голову годами,
- письма пылятся в углу.
- Умрёт человек, а письма идут и идут.
- Ментальная почта не возвращает конвертов со штампом
- «Адресат выбыл».
«Она покупала в киоске сигареты с ментом…»
- Она покупала в киоске сигареты с ментом.
- Дайте с ментом, говорила, её понимали.
- Ещё были ври гли сперминт и витамин у пса.
- Она всё брала, ей нравилось звучание слов,
- И на вкус нравились слова, и высокая цена устраивала.
- Это время длилось недолго: киоск на пустыре,
- Победная прогулка с ментом во рту,
- После всё приелось, примелькалось, подешевело,
- Не тревожило слух, не волновало сердце,
- Ушло как молодость, как девяностые.
«В гардеробе у женщины первыми появятся…»
- В гардеробе у женщины первыми появятся
- Чёрное платье, чёрные туфли, чёрная сумка и чёрное пальто.
- Вторыми – синие туфли, красное платье и серое пальто.
- Третьими – синяя сумка, коричневые сапоги,
- чёрный брючный костюм.
- Четвёртыми – платье в цветочек, пальто в серую клетку,
- бежевые замшевые сапоги.
- Пятыми – брючный костюм в цветочек,
- ярко-красная кофточка,
- фиолетовые сапоги-ботфорты.
- Через шесть-семь этапов женщина купит
- Жёлтую сумку из крокодила и туфли с вышивкой.
- К этому времени чёрное пальто и чёрная сумка
- пообтреплются,
- Чёрные туфли потрескаются.
- Придётся подновлять гардероб.
- Остальные вещи – не узнают износа.
«Прочитал недавно в ленте друзей…»
- Прочитал недавно в ленте друзей,
- Где ещё прочитаешь такое:
- «Самая незащищенная социальная категория —
- Белые мужчины трудоспособного возраста».
- Да, чуть к сорока и за сорок – чудесный возраст:
- Ты всё знаешь, ничего не боишься,
- Отвечаешь за свои слова и поступки,
- Должен всем, тебе не должен никто,
- Никогда не жалуешься, отвечаешь шуткой,
- Всё равно никто не придёт на помощь,
- Ты же белый мужчина трудоспособного возраста,
- Сильный, надёжный, не знающий страха и усталости,
- Даже если это не так, даже если это не так,
- Это так. Иначе что ты тут делаешь,
- Белый мужчина трудоспособного возраста?
- Присоединяйся к большинству, если не тянешь.
«Мойщики унитазов свято хранят секрет глянцевой белизны фарфоровых чаш…»
- Мойщики унитазов свято хранят секрет
- глянцевой белизны фарфоровых чаш.
- Наблюдай за ними, воровато ройся
- в сумке со спецсредствами,
- Подражай ловким движениям,
- деловито натягивай резиновые перчатки —
- Всё зря: одни разводы, и непонятно откуда вылезающая пыль
- скатывается в отвратительные жгутики,
- Остается на унитазе, хоть убейся об него головой!
- Эффект отраженья лица не достигается, лицо своё
- ты не узришь в бледном фарфоре.
- Живи с грязным унитазом или плати мастерам.
- Или становись мастером над унитазом,
- Но секрет чистоты тебе не откроет никто и под пытками.
- Как же быть? Вот и я вечно задавался вопросом,
- пока не постиг сам кропотливым трудом.
- Нет, не открою тебе секрета чистоты даже в стихах.
- Я жизнь за неё положил.
«Я видел, как побеждают деньги…»
- Я видел, как побеждают деньги.
- Побеждают без единого выстрела,
- Без дипломатии.
- Деньги побеждают всегда.
- Побеждают, уходя, и побеждают, внезапно появляясь.
- Побеждают зло и побеждают добро.
- Стоят над схваткой, беспристрастно наблюдают
- за театром военных действий.
- Добивают ослабевшего победителя.
- Возьми немного денег в дорогу.
- Вдруг битва в пути.
«Уразовская психиатрическая больница – градообразующее предприятие…»
- Уразовская психиатрическая больница —
- градообразующее предприятие.
- В больнице проживают пациенты
- с устойчивыми диагнозами.
- Спят, едят кашу, гуляют во дворе,