Пробуждение

Часть первая

Лин Юньцин сел в зелёный поезд, не подозревая, какой неожиданный поворот приготовила ему судьба в конце этого долгого пути за знаниями. На его лице ещё не стёрлись следы юношеской наивности, а в ярких глазах явно горело горячее ожидание.

Колёса грохотали, унося его всё дальше, а пейзажи родного города медленно исчезали за спиной. Вагон покачивался и слегка дрожал, и тяжёлые времена, наступившие после смерти отца, словно слабые блики в стёклах окна, мелькали в сознании четырнадцатилетнего юноши.

Лин Юньцин погрузился в воспоминания, будто собирался попрощаться с самим собой из прошлого – серьёзно и навсегда.

Глава первая

1

Пронзительный, разрывающий сердце плач нарушил тишину деревни Гуаньлун в уезде Ланнань. Траурные вопли, доносившиеся из ветхой соломенной хижины, продуваемой со всех сторон, мгновенно сжали сердца людей.

Некоторые деревенские жители, обедавшие дома, вполголоса перешептывались: «Как так получилось, что Лин Юнбинь, такой высокий и крепкий мужчина, вдруг ушёл из жизни? Теперь Сюй Сюин и пятеро детей остались одни, как они справятся?»

В январе того же года, когда перестало биться сердце горячо любимого премьера Чжоу, сердца всех жителей деревни тоже наполнились скорбью. Они сошлись на зерносушильной площадке, где рыдали все вместе, и стар и млад. Скорбь эта была столь безмерной, что даже луна, будто оплакивая уход великого человека, померкла и скрылась в густой пелене облаков. Лин Юнбинь в тот день буквально захлёбывался в слезах, задыхался от рыданий, его бил озноб и мучил кашель, а окружающие, пытаясь его поддержать, отчаянно хлопали по спине, прося успокоиться. Кто мог тогда даже вообразить, что пройдёт совсем немного времени, всего несколько месяцев, и он сам окажется в этом состоянии, по другую сторону жизни?

Деревенские жители, оставив в стороне миски и палочки для еды, покинули свои жилища и устремились к дому семьи Лин, дабы оказать помощь в организации похоронной церемонии.

Юэ Хунхуа прибыла к Линам первой. Обессиленная Сюй Сюин сидела на полу, прислонившись спиной к чёрной стене возле кровати. Шангуань Юньэ, придерживая её подбородок и набрав в рот чаю, выплеснула его ей в лицо.

Куда бы ни пошла Шангуань Юньэ, она всегда выглядела как правительница времён династии Цин: в правой руке она держала маленький фарфоровый чайник, а в левой – сигарету. Её манера поведения вызывала удивление у женщин деревни Гуаньлун, которые шептались за её спиной, но в лицо не решались сказать ни слова.

Шангуань Юньэ брызнула водой в лицо Сюй Сюин три раза, и та медленно пришла в себя. Бросилась к краю кровати, но не нашла там того, кого искала. Шангуань сказала ей:

– Дедушка Чжоу снял дверь, теперь нужно переодеть твоего мужа и положить его на неё.

Сюй Сюин кивнула, сдерживая слёзы. Она хотела сказать слова благодарности, но язык её не слушался. Сухо сглотнув, она оперлась на руку Шангуань Юньэ и поднялась, устремив пустой взгляд на своих детей.

Старшая дочь Линов, Цайпин, которой недавно исполнилось 13, была одета в мятый халат, плотно облегавший её тело. На спине у неё был туго завязан грубый пояс, а на руках она держала своего младшего брата, Юньбая, с редкими жёлтыми волосами. Цайпин, встретившись с полным отчаяния взглядом матери, не осмелилась заплакать вслух. Цайцинь, которая была на шесть лет младше, казалось, стала ещё меньше от внезапного удара судьбы. Её растерянные глаза были красными от слёз, которые она вытирала руками. Юньбай с закрытыми глазами время от времени всхлипывал, как котёнок, и Цайцинь, заразившись его плачем, содрогнулась.

Братья Юньхун и Юньцин куда-то пропали. Глаза Сюй Сюин были пустыми, словно она пыталась вернуть свою душу, ускользающую вдаль, снова и снова всматриваясь в своих детей.

Юэ Хунхуа пригляделась ко лбу Сюй Сюин, на котором виднелся синяк размером с яйцо, и с беспокойством спросила:

– Как ты умудрилась получить такой синяк? Болит? Может, я схожу домой и принесу немного масла, чтобы снять отёк?

Юэ Хунхуа говорила заботливо, но Шангуань холодно ответила:

– Чего ты ждёшь? Неси уже это масло.

Юэ Хунхуа не понимала, отчего испытывает страх перед Шангуань, и ощущала, что чересчур печётся о Сюй Сюин. Она даже себе отказывала в обычном удовольствии использовать прибережённое ею масло. «Все из-за моего неумения держать язык за зубами», – размышляла она. Нехотя она направилась в свой дом, но, заметив Лю Цуйфан, спешащую к дому Линов с хмурым выражением лица, мгновенно изобразила улыбку и поприветствовала:

– Сестра, вы так оперативно пришли помочь!

Лю Цуйфан сплюнула:

– Кому охота помогать!

Юэ Хунхуа, не обращая внимания на резкий запах, исходивший от Лю, указала на хижину и поспешно постучала себя по лбу:

– Она только что ударилась и чуть не умерла!

– Лучше бы и правда умерла! – выпалила Лю Цуйфан, словно её обожгло.

Юэ Хунхуа, обнажив жёлтые зубы, захихикала:

– Если бы она и правда умерла, тебе пришлось бы растить её детей!

Та выпалила:

– Кому сдались эти дети Линов!

Юэ Хунхуа хмыкнула, на её лице промелькнула понимающая улыбка.

Лю Цуйфан совсем не горела желанием посещать Линов. Её супруг, Чэнь Цзиньчжу, отличался трусостью, проявляя смелость лишь в брани с женой. Он сам не стремился ходить к Линам, но опасаясь осуждения со стороны жителей деревни, настоял, чтобы его жена посетила их. Лю Цуйфан, боясь, что муж может в любой момент выйти из себя, всё же с мрачным лицом переступила порог дома Линов.

Там царил хаос. Передник Сюй Сюин был мокрым от слёз, в то время как несколько старушек помогали шить траурные одежды. Время от времени они пытались утешить молодую вдову, но, вспоминая свои собственные утраты, тоже начинали плакать.

Юньбай, который был в полудрёме, вдруг закричал во весь голос. Его тело выгнулось назад, лицо налилось кровью от напряжения, а резкий плач, подобно лезвиям, вонзался в уши тех, кто находился рядом.

Цайпин покраснела до кончиков ушей. Слегка покачиваясь, она издавала тихие звуки «у-у-у», пытаясь успокоить Юньбая своими ритмичными движениями. Однако её привычный метод не сработал. Юньбай кричал во всю глотку, и было поразительно, как такое крошечное тельце может выдавать такой громкий крик.

Несколько женщин – и в доме, и на улице – поспешили к Цайпин, чтобы помочь ей развязать пояс и взять Юньбая на руки. Пять-шесть рук перебирали его, говоря ласковые слова, но ничто не могло остановить его плач.

– Дай его мне, – сказала Шангуань Юньэ, всё ещё держа маленький фарфоровый чайник в своей правой руке. Она согнула руку и передала Юньбая в руки Сюй Сюин.

– Ребёнок голоден, – уверенно произнесла Шангуань Юньэ – её авторитет был непререкаем.

Повернувшись, Сюй Сюин скрипела суставами, как старый, изношенный механизм. Она с трудом поняла, что имела в виду Шангуань, и на её бледном лице появилось выражение стыда:

– Уже два месяца, как у меня нет молока.

Туберкулёз Юнбиня длился несколько лет, и хотя его тело было слабым, как подточенный червями столб, состояние оставалось «стабильным». Кто бы мог подумать, что в этот жаркий день болезнь внезапно обострится и Юнбинь начнёт кашлять кровью. Сюй Сюин ухаживала за мужем, работала в поле, заботилась о детях и взрослых в доме. В те дни она полноценно не спала ни одной ночи.

Проблемы в доме не давали ей покоя, а мировые новости лишь усиливали тревогу. По радио передавали трагические сообщения о мощном землетрясении в Таншане, унёсшем жизни тысяч людей. Хотя Ланнань находился на юго-западе, за тысячи километров от Таншаня, новости всё равно заставили всех нервничать. В деревне ходили слухи, что «земляной дракон» пошевелился, вызвав разрушения в Таншане, и если он снова разозлится, то Ланнань тоже может перевернуться. Ночью люди порой кричали: «Землетрясение!» Собаки лаяли, и вся деревня не могла уснуть. Дети Линов просыпались и начинали плакать, а мать утешала их. Сюй Сюин иногда не спала всю ночь, боясь, что её родные, больные и маленькие, окажутся погребёнными под обломками.

После появления на свет пятого ребёнка, Юньбая, здоровье Сюй Сюин пошатнулось и молоко пропало. Как Юньбай ни старался, её грудь оставалась пустой. Грудь, которая выкормила четверых детей, теперь не могла дать ни капли молока.

Цайпин, увидев смятение матери, предложила:

– Я сварю кашу для Юньбая?

Шангуань Юньэ пропустила её слова мимо ушей. Её пронзительный взгляд был устремлён на Сюй Сюин, словно она хотела прожечь им её насквозь.

Сюй Сюин инстинктивно отвела глаза и машинально расстегнула халат. Юньбай, который уже давно закрыл глаза и капризничал с заплаканным лицом, всё же не потерял своей чуткости. Младенцы, словно маленькие ясновидящие, действуют интуитивно, и Юньбай безошибочно ухватил сосок Сюй Сюин. Его щеки двигались, то раздуваясь, то сжимаясь. И тут произошло нечто удивительное: словно горячая волна начала подниматься от ладоней и ступней Сюй Сюин, спеша и сталкиваясь, устремляясь к её груди. Сладкое молоко уже свободно текло по горлу Юньбая.

Шангуань Юньэ взглянула на Сюй Сюин с особым выражением и бесстрастно произнесла:

– Ты же мать.

Сюй Сюин, прижимая к себе мягкое тело Юньбая, ощутила, как по её носу побежали слёзы, собравшись в блестящую каплю. Она не стала их вытирать. Теперь она наконец поняла, что имела в виду Шангуань: у неё было пятеро детей, которые ещё не выросли. Другие могли умереть, но она – нет.

2

Целый день помогая семье Лин, Шангуань Юньэ ощутила усталость. Перед уходом она наказала Цайпин:

– Если что-то случится, приходи ко мне домой.

Цайпин кивнула, и в её глазах мгновенно блеснули слёзы, как будто маленькие серебряные монетки.

Когда Шангуань Юньэ только прибыла в деревню Гуаньлун, она не желала покидать дом и целый месяц просидела в своей продуваемой ветрами хижине. Деревня была расположена далеко от провинциального города, и здесь не было столько «революционных масс», способных вытащить её на улицу и заставить стоять на всеобщем обозрении. Только после месяца уединения и покоя Шангуань смогла вернуться к жизни, как будто вышла из преисподней. Теперь, по прошествии многих лет, в её душе уже имелась собственная «карта», и даже с закрытыми глазами она бы не заблудилась в Гуаньлуне.

Шангуань Юньэ подняла голову, её взгляд скользнул по высоким холмам, покрытым диким хлопком, и она тяжело вздохнула.

Когда она только обосновалась у подножия горы, по ночам её часто посещали кошмары: ей снилось, как гора обрушивается и давит её, и она даже ощущала боль, шедшую из глубины костей. С течением времени эти странные сновидения прекратились, но сегодня из-за переутомления она снова испытала то же самое неприятное чувство, словно кошмар вернулся: голова кружилась, глаза затуманились, а ноги еле держали её. Шангуань повертела головой, похлопала себя по затылку, слегка кашлянула и свернула на левую дорогу. В это время братья Лин шли по узкой тропинке справа.

Справа дороги не было, только заросли сорняков, среди которых росли лопухи и пираканта. Жители деревни Гуаньлун не знали научного названия пираканты и называли её «пищей Красной армии». Ходили слухи, что когда-то Красная армия проходила через деревню, и солдаты, измученные голодом, отказались брать у местных жителей даже зерно, вместо этого ели эти маленькие красные ягоды. Хотя пираканта могла спасти жизнь, сейчас она доставляла братьям Лин одни страдания.

– У тебя что, рук нет? Если нет рук, есть ноги, если нет ног, есть рот. Неужели ты даже хуже Юньбая? У него хотя бы четыре передних зуба есть, а у тебя и их нет! – восьмилетний Юньхун ругал четырёхлетнего брата Юньцина, таща его за собой по узкой тропинке, которая едва ли могла называться дорогой. Юньцин поцарапал шею и руки о колючие ветки пираканты, оставившие на коже кровавые следы, но шёл за братом, не отставая. Юньхун тоже поцарапался, но он был так зол, что не чувствовал боли, полностью сосредоточившись на «наказании» Юньцина.

Юньцин только что оказался в канаве, столкнутый туда Чэнь Фугуем. Он не издал ни звука, не предпринял никаких попыток выбраться. Юньхун негодовал, с каждым мгновением всё сильнее:

– Тебя вот-вот лишат жизни, а ты даже не пошевелишься, не скажешь ни слова!

Чем дольше Юньцин хранил молчание, тем сильнее кипела злость Юньхуна. «Медлительность» брата вызывала у него чувство, будто в груди прыгает непослушный кролик. С таким, как Юньцин, в будущем придётся терпеть много обид от других.

Кончина отца повергла Юньхуна в ужас. Взрослые только тем и занимались, что суетились, складывая бумажные деньги для похорон, ища траурные ткани, а тётушки и соседки, держа Сюй Сюин за руки, плакали. Но разве их слёзы могли вернуть отца? Отец больше не откроет глаза, и Юньхун, как старший сын, не мог осознать: как так получилось, что он стал самым старшим мужчиной в семье?

Юньхун увидел, как Чэнь Фугуй, сын их дяди, обижает Юньцина. Лицо у Фугуя было шире кукурузной лепёшки, и он, будучи выше своих сверстников, всегда вёл себя как задира. Фугуй никогда не испытывал симпатии к Юньцину и, не сказав ни слова, толкнул его в канаву возле мельницы. Вода в канаве была неглубокой, но Юньцин вылез оттуда весь в грязи, как чумазая обезьяна. Он не плакал, не кричал и не пытался укусить Фугуя в ответ.

Юньхун наблюдал за этим издали, со стороны огорода. Он сжал кулаки и бросился к Фугую, но тот, подхватив свою сестру Цзисян, которая сосала палец, убежал. Тогда Юньхун выместил весь свой гнев на Юньцине.

Юньхун всю дорогу отчитывал брата, а Юньцин молча терпел боль от царапин. С трудом выбравшись из зарослей пираканты, братья оказались на возвышенности, на уровне дымохода их хижины, и Юньцин вдруг сказал Юньхуну:

– Фугуй сказал, что его мать чуть не получила от отца из-за нашей матери.

Юньхун, уже измученный жаждой, не стал слушать «рассуждения» брата о словах Фугуя.

Юньхун толкнул Юньцина:

– Ты что, веришь этому дураку? Его мать такая сварливая, как она могла получить из-за нашей матери?

Юньцин опустил взгляд, его ноги были покрыты грязью и царапинами. Подняв правую, он принялся тереть ею о левую. После этого, взглянув на Юньхуна, он задал ему вопрос, в котором слышалась серьёзность:

– Брат, а что это такое смерть?

В Юньхуне вспыхнула ярость, которая, казалось, не утихала с того утра, когда отец действительно покинул их. Он был не готов к тому, что какая-то неведомая сила заставит его стать «самым старшим мужчиной в семье Лин». Мог ли он отказаться? Мог ли убежать? Казалось, в этом огромном мире не было места, где он мог бы найти ответы.

Юньхун не мог найти, с кем поговорить, и это его злило. Даже если бы он нашёл кого-то вроде дедушки Чжоу, мудрого старика, он всё равно не знал бы, с чего начать разговор. Взрослые ничего не понимали, они только сочувственно смотрели на него и говорили:

– Теперь ты должен быть опорой семьи, твоя мать и братья с сёстрами зависят от тебя.

Юньхун чувствовал себя растерянным и обиженным, его мучил внутренний гнев, и он лишь прикрикнул на Юньцина:

– Смерть, смерть, смерть! Что ты вообще понимаешь? Ты столько лет ел даром, а всё равно ничего не знаешь!

Юньхун, преисполненный ненавистью, оставил Юньцина. Юньцин наблюдал за удаляющимся силуэтом брата, не находя объяснения происходящему. Он не проронил ни слезинки, когда Фугуй столкнул его в канаву, не заплакал, изранив ноги о колючий кустарник, но теперь, глядя на знакомую кровлю своего жилища, он ощутил странную влажную тяжесть в груди. Юньцин моргнул, пытаясь разогнать туманную пелену слёз, застилавшую ему взор.

В этом тумане к нему подошла сестра Цайцинь.

Юньцин всегда питал особую привязанность к своей третьей сестре, Цайцинь. Старший брат Юньхун обычно не играл с ним, считая его медлительным и неуклюжим. Цайцинь, будучи на три года старше Юньцина, была самой младшей из всех братьев и сестёр, отличалась застенчивостью и робостью. Она постоянно сутулилась, голос её был еле слышен, подобен комариному писку, и расплакаться ей не составляло труда. Когда Юньхун повышал на неё голос, Цайцинь испытывала страх, поэтому она с удовольствием проводила время с Юньцином. В этот момент она крепко взяла его за руку, всхлипывая.

– Старшая сестра меня отругала, – пожаловалась Цайцинь младшему брату.

Юньцин тут же забыл о своей собственной боли и спросил:

– Почему старшая сестра тебя отругала?

– Она сказала, что я мешаю отцу взойти на небеса, и выгнала меня из дома.

Юньцин, будто в кромешной тьме, заметил, как кто-то чиркнул спичкой, и на мгновение увидел тусклое сияние. Он смутно стал что-то осознавать. Что такое смерть? Куда уходят после смерти? На небеса!

Юньцин посмотрел на дымоход. Его охватило недоумение: дым, поднимавшийся каждый день, когда мама готовила, – неужели это и есть смерть?

Цайцинь не хотела икать, но не могла остановиться. Даже Сюй Сюин была не лучше. Деревенская старушка Фуси, дрожащей рукой нанося масло на синяк на лбу Сюй Сюин, сурово произнесла:

– Не будь тряпкой! Твой муж умер, а ты ведёшь себя так, будто тоже хочешь умереть. Если бы Юнбинь знал, какая ты слабая, он бы пожалел, что женился на тебе!

Сюй Сюин, обмотав пальцы прозрачным платком, вытерла слёзы и тяжело вздохнула. Старушка Фуси, обычно добрая и улыбчивая, сейчас говорила так резко, словно бросала камни в Сюй Сюин:

– О чём тут плакать? Тебе уже за тридцать, а ты всё ещё не понимаешь? Чем больше ты плачешь, тем тяжелее твоему мужу. Намочишь его, отяготишь, и как он тогда сможет упокоиться?

Эти слова хотя и встревожили Цайцинь, не смогли унять поток её слёз. Вытирая лицо рукавом в процессе рассказа Юньцину, она выглядела особенно измученной – глаза, словно набухшие персики, покраснели и опухли. Они, стараясь следовать наставлениям старой Фуси, пытались контролировать себя, но Цайцинь всё равно продолжала рыдать, что вызвало раздражение у Цайпин, заявившей, что та только мешает. Разрываемая горем Цайцинь покинула дом и нашла в лице своего брата Юньцина единственную поддержку.

Брат и сестра крепко держались за руки. Юньцин всё ещё не мог понять: какая связь между смертью отца и дымом из трубы? Мама каждый день поднимает дым два раза, значит, отец скоро вернётся?

Настала ночь, и из темноты донёсся зловещий крик ворона, пронзив слух всех вокруг.

3

Небо вновь начало светлеть, а дым, вырываясь из труб домов, устремлялся к облакам. Лин Юнбинь, пролежавший на досках всю ночь, не поднялся вместе с этим дымом. Его лицо было ещё бледнее и землистее, чем вчера, когда он испустил последний вздох. В последние дни погода стояла переменчивая: жара внезапно сменялась осенней прохладой, и тело уже не могло сопротивляться тлену. Дедушка Чжоу, взглянув на календарь, сообщил, что второй день после смерти Юнбиня – самый благоприятный для похорон. Сюй Сюин, доверяя словам дедушки Чжоу, согласилась поскорее предать мужа земле.

Мужчины, которым предстояло нести гроб, обходили его по кругу, делая несколько пустых обходов. Молчаливо подгоняли новоиспечённую вдову Сюй Сюин: чем скорее они отправят Лин Юнбиня в последний путь, тем скорее смогут вернуться к своим заботам.

В этом году Лин Юнбинь покинул мир, не достигнув сорокалетия. С давних времён в деревне существовал обычай: те, кто умирает молодым, не считаются «дожившими до старости» и им не положен хороший гроб. Но даже если Лин Юнбинь не дожил до возраста, дарованного ему небом, не испытал всех тягот жизни и не насладился заботой детей, он всё равно не заслуживал такого тонкого гроба.

Гроб для Лин Юнбиня Сюй Сюин собрала по кусочкам, занимая деньги или зерно у родственников, чтобы обменять его в похоронной лавке. Хозяин лавки, изначально насупившись, требовал дополнительно двадцать цзиней риса за гроб. Сюй Сюин закрыла лицо руками, и слёзы потекли сквозь пальцы. Она склонила голову в скорби, обнажив белую шею под круглым тугим пучком волос. Несмотря на постоянное воздействие ветра и солнца, её шея оставалась такой белой, что хозяин лавки пожалел несчастного мужа. В порыве милосердия он смягчился и в итоге простил эти двадцать цзиней риса.

Несущие гроб перевели взгляд с него на Сюй Сюин. Эта женщина, облачённая в траурное белое одеяние, уже выплакала все глаза. Юнбиня всё же требовалось предать земле на горе. Помощники выкопают на склоне могилу и опустят туда гроб, казавшийся тонким, как картонная коробка. Через каких-нибудь три-пять лет подземные черви и муравьи обглодают останки Лин Юнбиня до последней косточки.

Несущие гроб смягчились, надеясь, что сестры Лин найдут Лин Юньхуна, этого несносного мальчишку, как можно скорее. Ведь какие похороны без старшего сына с погребальным знаменем в руках?

В деревне Гуаньлун погребальные знамёна применялись на похоронах практически в каждой семье, за исключением тех случаев, которые можно отнести к категории исключительных. Древние традиции предписывали использование знамени, чтобы душа умершего не испытывала привязанности к миру живых и не оставалась в нём дольше положенного срока.

Дедушка Чжоу тщательно обмыл тело Лин Юнбиня, переодел в похоронные одежды и с огорчением обнаружил, что в доме у Линов только два ветхих одеяла, на холод. Он попросил свою жену, Шангуань Юньэ, порыться дома и найти кусок белой ткани, чтобы накрыть старого Лина, а из оставшегося сделать погребальное знамя.

Дедушка Чжоу написал иероглифы на знамени, и все собрались вокруг, чтобы посмотреть. Люди хвалили каллиграфию дедушки Чжоу, говоря, что она красивее, чем напечатанные иероглифы, хотя никто не понимал, что именно было написано.

Все жители деревни, как соседи, пришли проводить Лин Юнбиня в последний путь. Двор дома Линов был маленьким, и некоторые сидели на корточках у внешней стены. Когда людей стало больше, похороны приобрели оживлённый вид. Несущие гроб взмахнули руками, и раздался звон – гроб был заколочен. Доски гроба были настолько тонкими, что гвозди входили в них с лёгкостью.

Все присели, чтобы передохнуть, пока ждали возвращения Юньхуна. Раздались шаги за дверью, и несколько мужчин вскочили, но это был не Лин Юньхун. Те, кто должен нести гроб, собирались спросить совета у дедушки Чжоу: можно ли сегодня идти на гору? Однако, увидев его суровое выражение лица, они не рискнули задать вопрос и просто сплюнули за порог.

Цайпин и Цайцинь обыскали все склоны и окрестности, но так и не нашли Юньхуна. Как старший сын, он должен нести погребальное знамя и возглавлять похоронную процессию, чтобы похороны прошли достойно. Где же этот негодник, оставивший такое важное дело?

Сюй Сюин открыла рот, но не произнесла ни слова. Под её глазами были тёмные круги, а лицо было бледным, как бумага.

– Мама, может, я понесу знамя?

Только Цайпин успела сказать это, как бабушка Фуси, вся в гневе, громко стукнула своей тростью, её глаза расширились, словно девушка произнесла что-то ужасное. Бабушка Фуси отчитала её:

– У тебя под ногами ещё трое младших братьев, как ты смеешь вмешиваться?

Цайпин обычно была робкой, просто сейчас слишком сочувствовала матери. Она понимала, что в доме есть «наследник» и у неё не было права такое говорить.

Вдруг бабушка Фуси что-то припомнила и резко развернулась. С 60 лет она перестала обрезать ногти, и её пальцы были покрыты длинными жёлтыми когтями. Она указала на Юньцина, и тот почувствовал, будто на него направили меч:

– Раз не можем найти Юньхуна, Юньцин, ты понесёшь знамя.

Юньцин с тёмным личиком слегка обнажил ряд белых зубов в удивлении. Все, кто пришёл помочь с похоронами, устремили взгляды на четвёртого ребёнка Линов. Юньцин словно оказался в центре внимания, под пристальными взглядами окружающих его людей.

Время неумолимо двигалось вперёд, и из-за отсутствия Юньхуна дальнейшее оставление тела было невозможно даже на сутки. Раз Юньхуна не было рядом, то право нести траурное знамя переходило ко второму сыну, Юньцину.

Люди осторожно разглядывали Юньцина. Сможет ли четырёхлетний ребёнок нести знамя? Сюй Сюин со слезами на глазах посмотрела вокруг, боясь принять решение, и её взгляд устало остановился на дедушке Чжоу.

Сюй Сюин была убеждена в выдающихся способностях дедушки Чжоу. Так говорил её покойный супруг, который неоднократно повторял, что даже имена их детей были выбраны дедушкой Чжоу. Юнбинь часто называл его «звездой литературы», спустившейся в деревню Гуаньлун, и считал знакомство с ним великим везением. В то время как у других в голове лишь «трава», у дедушки Чжоу хранилась целая сокровищница мудрости.

Дедушка Чжоу понял глубокий смысл во взгляде Сюй Сюин. Он не подвёл доверие Юнбиня и, хромая, подошёл к Юньцину. Тот был слишком мал, и дедушка Чжоу с больной ногой не мог присесть, поэтому он согнулся, как креветка. В глазах Юньцина, обычно видевшего только колени и ноги взрослых, вдруг появилась совершенно белая голова – редкое зрелище. Его ясные глаза спокойно встретили вопросительный взгляд дедушки Чжоу.

– Ты понесёшь знамя на гору, хорошо? – серьёзно спросил дедушка Чжоу. Его тон был ровным, как будто он разговаривал не с четырёхлетним ребёнком.

– Хорошо, – тихо ответил Юньцин. Он не понимал настоящего значения «несения знамени», но взгляды матери и окружающих не позволяли ему сказать что-то другое.

4

Юньцин нёс погребальное знамя впереди похоронной процессии, за ним шла Сюй Сюин. Цайпин несла на спине Юньбая, а Цайцинь, рыдая, шла позади семьи. Помощники, следуя указаниям дедушки Чжоу, выкопали неглубокую могилу и опустили туда гроб.

Сюй Сюин рухнула на колени. Голос её осип, словно горло опалила раскалённая кочерга, и даже глотать слюну было пыткой. Она приникла к земле, обратившись в безмолвную огромную слезу, сотрясаемую рыданиями. Сюй Сюин уткнулась лбом в холодную почву, впиваясь пальцами в землю, словно пытаясь удержать последнее мгновение с Юнбинем. Сейчас она должна была принять, как бы горько это ни было: Юнбинь ушёл навсегда, его больше нет в этом мире.

Безмолвные рыдания Сюй Сюин тронули сердца женщин, собравшихся на траурную церемонию, и по их лицам побежали слезы.

Из-за давней истории, связанной с их молодостью, Юэ Хунхуа и Сюй Сюин уже много лет находились в напряжённых отношениях. Сунь Тешу изначально хотел прийти как один из «восьми бессмертных», чтобы нести гроб и проводить Юнбиня в последний путь, но Юэ Хунхуа дома наговорила столько едких слов, что он в ярости пнул две табуретки и разбил бутылку соевого соуса. Супруги так и не пришли к согласию. Юэ Хунхуа, жалея домашнюю утварь и увидев, что муж действительно разозлился, наконец замолчала. Но Сунь Тешу всё же не пришёл на похороны, а Юэ Хунхуа, поджав губы, появилась. Вчера она даже специально принесла масло для Сюй Сюин, чтобы снять отёк. Почему бы ей не прийти?

Увидев лежащую на земле Сюй Сюин, хрипящую от боли, Юэ Хунхуа тоже ощутила лёгкую боль: «Бедная женщина, если бы тогда не отказала всем и вышла замуж за другого, а не за Лин Юнбиня, сегодня тебе бы не пришлось стоять на коленях, обливаясь слезами».

Чэнь Цзиньчжу и Лю Цуйфан тоже пришли. Цайпин позвала дядю и тётю, но Лю Цуйфан сделала вид, что не слышит, а Чэнь Цзиньчжу лишь фыркнул. Разве так легко называть его дядей? Впереди ещё столько хлопот, и он предпочёл бы раз и навсегда порвать связи с этой плачущей вдовой и её детьми.

Шангуань Юньэ сегодня не взяла с собой свой драгоценный чайник. Эта худощавая женщина холодно стояла в стороне, по-прежнему выделяясь среди всех. На её глазах не было и следа слёз, на лице не было особой печали, но никто в деревне Гуаньлун не осмеливался обсуждать, уместно ли её равнодушие для такой ситуации. Шангуань всегда действовала по своим собственным правилам, её холодность и отстранённость словно создавали вокруг неё невидимый барьер, защищающий её от чужих слов и поступков. Её действия всегда казались окружающим загадочными, будто они что-то понимали, но в то же время оставались в неведении.

Несмотря на странности Шангуань, это не мешало ей и её семье мирно сосуществовать с жителями деревни. Дедушка Чжоу был очень уважаем, и хотя он переехал из города, в нём не было и намёка на надменность. Когда он только прибыл в Гуаньлун, некоторые невоспитанные ребята дразнили его, называя «дерьможором», что было игрой слов с выражением «интеллектуальный человек». Но со временем, видя, как дедушка Чжоу трудится в поте лица, не разгибая спины часами, даже самые сильные мужчины стали его уважать и дети перестали его оскорблять.

За два дня, пока шли приготовления к похоронам Линь Юньбиня, дедушка Чжоу держался в тени. Он редко говорил, но каждое его слово имело значение, и именно он принимал все решения.

Когда гроб скрылся под землёй, собравшиеся зашептались, стараясь не встречаться взглядом с загадочной Шангуань.

«Почему же младший брат Юньхуна нёс погребальное знамя, а не он сам?»

Две женщины не удержались и начали обсуждать дела семьи Лин прямо на похоронах. Шангуань бросила на них взгляд, и они замолчали, обменявшись многозначительными взглядами.

У Юньхуна были другие планы. На рассвете он вскочил с кровати, чтобы отправиться побить Фугуя.

Фугуй должен был называть Юньхуна двоюродным братом, но с детства под влиянием родителей никогда не признавал родство с семьёй Лин и не считал их детей своими братьями, именуя их отродьями. Само собой, Лин Юньхун, сталкиваясь с таким пренебрежением Фугуя, не собирался терпеть подобное отношение.

Вчерашний вечер оставил Лин Юньхуна в ярости: ему не удалось найти Чэнь Фугуя. Как тот посмел сразу после смерти его дяди толкнуть Юньцина в грязную лужу? Он, видимо, забыл, что в семье Линов ещё есть мужчины. Для многих «месть можно отложить на десять лет», но принцип Лин Юньхуна был другим: «Месть нужно свершить сегодня, а если не сегодня, то в крайнем случае завтра». Утром он бросил траурную шапку на стол и выбежал из дома, чтобы поскорее проучить Чэнь Фугуя.

Сестры Цайпин и Цайцинь не сумели отыскать Юньхуна, так как в этот момент он волок Чэнь Фугуя на заросший склон Хуанцзинпо, где то отвешивал ему пощечины, то раздавал пинки.

– Юньцин тебе ничего плохого не сделал, чего ты так взъелся, ещё и в грязь его толкнул? – Юньхун снова пнул Фугуя, и тот зарыдал от страха. Его плач окончательно вывел Юньхуна из себя, и он швырнул комок грязи, угодив бедолаге прямо в щеку.

Чэнь Фугуй чувствовал себя виноватым, но сейчас он не мог ни выиграть, ни убежать и умолял о пощаде.

– Сейчас ты плачешь, а когда обижал Юньцина, то прямо светился от радости, да?

– Больше не буду, никогда…

Под угрозой кулаков Юньхуна Фугуй с соплями и слезами поклялся небесам, что никогда не расскажет родителям о сегодняшнем происшествии, иначе Юньхун будет бить его при каждой их встрече.

После всей этой неразберихи Юньхун упустил момент, когда ему следовало нести погребальное знамя в память об отце.

«Отомстив», с высоко поднятой головой он вернулся домой, где мать уже лежала, повернувшись лицом к стене. Её тощая спина, острая как лезвие, выделялась из-под старого серого одеяла. Она безмолвно сливалась со стенкой. Внезапно Юньхуна охватила странная нерешительность, словно эта женщина на кровати была не его матерью, а совершенной незнакомкой. Он стоял на пороге, одной ногой в комнате, другой снаружи, не решаясь войти, когда Цайпин схватила его за руку, выволокла во двор и строго спросила:

– Ты понимаешь, какой сегодня день?

Как Юньхун мог не заметить? Гроб со двора исчез, отец исчез, и погребальное знамя – тоже.

Цайпин заплакала, ухватила брата за плечи и сильно встряхнула его. Уставший, вымотанный Юньхун, только что избивший Чэнь Фугуя, почувствовал подкатывающую тошноту. Как он мог забыть про знамя? Вчера вечером дедушка Чжоу специально напомнил ему умыть лицо и шею, чтобы проводить отца в последний путь. Это была его обязанность как старшего сына.

Юньхун не в силах был объяснить, что его неожиданное исчезновение – всего лишь способ проучить Чэнь Фугуя и защитить брата. Он хранил молчание, пока из комнаты не донёсся хриплый вздох матери. Цайпин отпустила его, с силой отбросив косу, хлестнувшую Юньхуна по лицу.

Сюй Сюин провалилась в короткий сон, где ей явился Лин Юнбинь – таким, каким он был много лет назад. У него были тёмные густые брови и лучистые глаза. Сюй Сюин взглянула на него, и сердце её затрепетало. Ей показалось, что она где-то уже его встречала.

В первую брачную ночь Сюй Сюин смущённо поведала о странном ощущении, которое она испытала, когда сваха их познакомила. Юнбинь взял её за руку и, слегка запинаясь, произнёс: «Я тоже почувствовал, как будто мы где-то встречались, просто не могу вспомнить, где». Его рука была большой и тёплой, как уголёк, и она согрела её, заставив покраснеть.

В этом тёплом сне Юнбинь снова взял её за руку, мягко улыбаясь, с лёгкой застенчивостью и извинением. Это заставило Сюй Сюин, проснувшись, почувствовать ещё большую боль, потому что она понимала: больше она никогда не почувствует этой теплоты, этих мозолей, этой силы и уверенности.

После этого вздоха камень на её сердце стал легче. Она встала с кровати, и хотя её шаги были ещё неуверенными, выражение лица стало спокойнее. Она поправила волосы, оперлась на стену, подошла к двери и поманила Цайпин и Юньхуна. Дети подошли к матери, и Сюй Сюин хриплым голосом сказала им:

– Вы уже взрослые. Теперь жить будет трудно, и вам нужно помогать семье.

Цайпин с жалостью воскликнула:

– Мама!

Сюй Сюин аккуратно заправила прядь волос дочери за ухо.

Глава вторая

1

С тех пор как Лин Юнбинь покинул этот мир, в производственной бригаде его имя вычеркнули из списков на получение зерна. Исчез и его паёк. Время тянулось, словно улитка, волочащая на себе тяжёлый груз, медленно и неуклюже продвигаясь вперёд. Боль утраты близкого человека не шла ни в какое сравнение с настоящим чувством голода. На следующий день после похорон Юнбиня Сюин взяла мотыгу и пошла в поле. У неё не было возможности оставаться в постели и тихо оплакивать потерю – дети голодали, их животы урчали от пустоты, и этот звук раздавался внутри них как гром. Теперь, когда отца не стало, матери пришлось взять на себя заботу о семье.

Юньбай, которому уже исполнился год, ещё не мог есть твёрдую пищу. Даже две порции кукурузной каши в день ему не перепадало. Его животик вместо еды был полон воздуха. Он засовывал палец в рот, нервно кусал и сосал его, периодически разражаясь громким рёвом. Юньцин, если находил чтото съедобное, всегда оставлял половину для Юньбая.

Найти еду было непросто. Друзья Юньцина, с которыми он искал птичьи гнезда, тоже часто голодали. Эти ребята пяти-шести лет целыми днями бродили по деревне, готовые перевернуть землю в поисках хоть какой-то пищи.

Голод развил в детях необычайные способности. Они могли собрать горсть диких ягод с колючих кустов или найти пару плодов, которые птицы не успели склевать на верхушках деревьев.

Юньцин превосходно лазил по деревьям. Его мастерство проявлялось не только в способности взбираться на большие деревья, но и в том, что он бесстрашно лез даже на тонкие деревца, вызывавшие опасения у других, включая бамбук.

Лохань заметил в бамбуковой роще птичье гнездо и предложил Юньцину и другим ребятам отправиться туда. У Лоханя был большой живот, но он тоже был «маленьким голодающим», и его часто дразнили за это. В отличие от Чэнь Фугуя, который был настоящим толстяком, с жиром, трясущимся на животе при каждом шаге. Все знали, что его отец, Чэнь Цзиньчжу, был учётчиком в бригаде и, видимо, неплохо наживался на этом, раз мог так откормить своего сына.

Ребята, следуя взгляду Лоханя, устремили глаза на верхушку бамбука. Эрдань, который круглый год ходил с двумя полосками соплей под носом, с сожалением покачал головой:

– Мы же не птицы, как мы заберёмся на верхушку бамбука?

Лохань упрямо возразил:

– Заберёмся!

Эрдань вытянул тонкую шею:

– Если ты со своим животом туда заберёшься, я сварю тебе рыбу в ладонях!

Лохань покраснел:

– Только в прошлом году на Новый год бригада раздавала рыбу, а потом больше не давала. Где ты возьмёшь рыбу, чтобы сварить

Лохань и Эрдань вступили в словесную перепалку из-за рыбы. Юньцин прервал их:

– Если мы все вместе сожмём соседние стебли бамбука, получится что-то вроде большого дерева. А потом останется только забраться на него.

Идея, конечно, отличная, но кто полезет на это «дерево»? Ребята переглянулись, никто не спешил сделать первый шаг. У них существовало негласное правило: тот, кто забирался на дерево, получал дополнительное яйцо. Если лишнего яйца не находилось, то в следующий раз ему доставалась увеличенная порция еды. Обычно они определяли, кто полезет, с помощью игры «камень-ножницы-бумага». Но бамбук сегодня был скользким, и забраться на него было сложнее, чем на дерево.

Никто не решался лезть, и тогда Юньцин сказал:

– Я полезу.

Ребята тут же устремили на него восхищённые взгляды.

Юньцин начал карабкаться вверх. Дети, стараясь держать бамбук устойчиво, боялись, что он упадёт.

В самый напряжённый момент появился незваный гость – Фугуй. Он внезапно крикнул за спиной Эрданя, и тот, испугавшись, отпустил бамбук. Стебель качнулся, и Юньцин едва удержался. Он закричал вниз:

– Не двигайтесь! Не шумите!

Эрдань, повернувшись, повторил предупреждение: «Не шуми!» – и только заметил, что за его спиной стоит Фугуй.

Сестра Фугуя Цзисян заболела ветрянкой, и её изолировали дома. Оставшись без своей маленькой «тени», Фугуй почувствовал себя одиноким. Обычно он, пользуясь своим крупным телосложением и тем, что его отец был учётчиком, любил командовать другими детьми. Но теперь, без сестры, ему было не с кем поговорить. Увидев, как ребята стоят вокруг бамбука, он заинтересовался и подошёл к Эрданю. Но даже Эрдань, с его вечными соплями, осмелился прикрикнуть на него: «Не шуми!», Фугуй разозлился.

Он схватил один из стеблей бамбука и сильно потряс его. Юньцин, который уже почти добрался до вершины, почувствовал, как его качает, словно воздушного змея на сильном ветру. Он сжал ноги и упёрся носками в узлы бамбука, стараясь удержаться.

– Чэнь Фугуй, что ты делаешь? Убирайся отсюда! – закричал Лохань, боясь, что Юньцин упадёт. Но он не мог отпустить бамбук, в противном случае уже вступил бы в драку с Фугуем.

Фугуй подумал: «Почему я должен уходить? Наконец-то у меня есть шанс заставить их слушаться». Особенно Юньцина. В тот раз, когда он толкнул его в канаву, Юньцин даже не пикнул, словно он был каким-то героем, не боящимся огня. Фугуй ненавидел его спокойствие. Почему он такой важный? Как говорил его отец, все из семьи Лин – негодяи, они только притворяются хорошими, чтобы обмануть людей.

Фугуя и Юньцина словно соединяла незримая путами нить, тяготившая Фугуя.

Год назад Юньцин всего лишь подменил своего старшего брата нести погребальное знамя на похоронах отца, а люди уже говорили, что он «взрослый не по годам» и что «по ребёнку видно, каким он будет взрослым». Фугуй злился: «Что в нём такого особенного? Если бы я нёс это знамя, я бы сделал это лучше!» Его мать Лю Цуйфан, услышав это, рассердилась и дала ему подзатыльник. Фугуй хотел зареветь, но, увидев хмурое лицо отца Чэнь Цзиньчжу, сдержался и вышел за дверь.

Фугуй чувствовал себя обиженным: почему взрослые так несправедливы? Юньцин нёс знамя – и его хвалили, а он только упомянул об этом – и получил по голове. Из-за Юньцина он получил от матери подзатыльник, и эту обиду Фугуй запомнил.

Фугуй испытывал к Юньцину смешанные чувства: ненависть и любопытство. Юньцин был всего лишь мальчишкой без отца, в рваной одежде, худощавым и загорелым. Почему же все дети в бригаде тянулись к нему как к лидеру? Стоило Юньцину сказать «пошли», как все шли за ним. А Фугуя, помимо сестры Цзисян, никто не желал слушаться.

Фугуй злился всё больше. Он поднял голову и крикнул ребятам:

– Если вы не будете играть со мной, я продолжу трясти бамбук!

Тяньгоу, опасаясь, что Фугуй причинит вред Юньцину, поспешно согласился:

– Хорошо-хорошо, потом поиграем с тобой!

Фугуй кивнул, скрестил руки на груди и с любопытством наблюдал, как Юньцин взбирается на верхушку, достаёт яйца из гнезда и кладёт их в карман, а затем спускается вниз.

Юньцин спускался так же ловко, как и поднимался, и когда он приземлился, ребята встретили его как героя. Фугуй, толстый и неуклюжий, протиснулся вперёд и без зазрения совести выхватил из рук Юньцина самое большое яйцо. Лохань закричал:

– Бесстыдник!

Фугуй, обращаясь к Юньцину, сказал:

– Вы же согласились играть со мной? Значит, я тоже имею право на долю.

Лохань хотел продолжить ругань, но Юньцин жестом остановил его. Ребята смотрели, как Фугуй с жадностью разбил яйцо и выпил его содержимое залпом, издав стон удовлетворения. Юньцин не смог сдержаться и громко сглотнул слюну. Фугуй, выпрямившись, фыркнул:

– Чего уставился? У тебя даже отца нет, чего ты важничаешь?

2

Чэнь Фугуй был настоящим любителем говорить гадости.

Когда он говорил, что у Юньцина нет отца, это можно было списать на его глупость, но даже отдельные взрослые в деревне говорили то же самое. Некоторые произносили это не со зла, с лёгкой жалостью в голосе – они искренне считали, что проявляют доброту. Их взгляды, словно тонкие шёлковые нити, мягко обвивали Юньцина, а они сами вздыхали и гладили его по голове: «Эх, бедный мальчишка, без отца…»

Юньцин ощутил болезненное сжатие в груди, в душе его росли смятение и непонимание. Ведь у него был отец! Эти дяди и дядюшки, сейчас ласково трепавшие его по голове, тогда помогали нести гроб. Юньцин сам шёл впереди с погребальным знаменем, а в гробу лежал его отец. Почему же сейчас они говорят, что у него нет отца?

Когда его друзья вечером возвращались домой и звонко кричали «папа», им тут же отвечали грубые или ласковые голоса. Даже если отец был немым, он мог топнуть ногой или выглянуть из-за двери, чтобы ответить сыну. Юньцин знал, что, сколько бы он ни кричал, его отец не выйдет из соломенной хижины. Значит, у него действительно не было отца?

В душе Юньцина словно было разлито ведро клея – он чувствовал, что что-то не так. То, что у него было, другие грубо называли «ничем», но в этом «ничём» явно были обрывки воспоминаний об отце: ночью тот громко кашлял, сгорбившись, а мама, стоя на коленях у двери, пыталась разжать его кулак, но у неё не получалось.

Юньцин вдруг подумал: разве отца не унесли те самые дяди и дядюшки на склон холма? Они выкопали яму лопатами и мотыгами, положили отца туда и засыпали толстым слоем земли, словно одеялом, чтобы он не замёрз под землёй. Они даже размягчили комья земли, чтобы те не давили на гроб. Теперь отец не жил в доме и не спал на кровати – он нашёл себе другое место для отдыха.

Зимой трава на холме Дикого хлопка засохла. Сюин както сказала Юньцину, что, если в земле есть семена, весной, когда подует ветер, они вновь прорастут. Юньцину казалось, что отец тоже похож на семя, которое дяди закопали в землю. Если подождать немного, отец снова вырастет, и тогда у него будет папа. И никто больше не скажет, что он «мальчишка без отца».

Но чтобы семя проросло, нельзя просто ждать, пока пойдёт дождь. Отец был намного больше травинки, и ему нужно было больше воды. Юньцин начал немного сердиться на мать за её невнимательность. Она целыми днями была занята то урожаем в поле, то огородом за домом, то готовкой еды для людей и свиней, стиркой и уборкой. Кажется, она совсем забыла поливать могилу отца. Может, отец ждёт хорошего дождя, чтобы прорасти и пробиться сквозь толстый слой земли. Но мать, братья и сестры, похоже, забыли об этом важном деле.

Юньцин больше не желал сидеть сложа руки. Он не мог поднять ведро, поэтому нашёл старую треснувшую миску, зачерпнул воды из канавы и, дрожа, отнёс её на могилу отца. Половина пролилась по дороге, и мальчику пришлось ходить туда-сюда много раз, чтобы как следует полить могилу. Наконец он поставил миску и с облегчением хлопнул в ладоши, надеясь, что отец скоро «прорастёт», летом зацветёт, а осенью даст плод, который раскроется, и отец выйдет из него.

Чтобы отец быстрее «пророс», Юньцин несколько дней подряд носил воду из дома. Он боялся, что кто-то узнает его секрет. Вдруг отец не захочет, чтобы кто-то знал, что Юньцин тайно поливает его могилу, обидится и не выйдет из земли? Юньцин мысленно сказал мокрой от воды могиле: «Папа, это наш с тобой секрет. Я обещаю, что никому не расскажу».

Лето подходило к концу, и даже если Юньцин не поливал могилу, дождей, которые посылало небо, должно было хватить, чтобы отец напился. Юньцин приходил к отцу много дней подряд и не понимал: почему он всё ещё спит?

Юньцин прилёг на могилу и осмотрелся. Кроме густой травы, не было ни одного растения или цветка. Он не хотел сдаваться и снова искал: пырей, водяной рис, щирицу, клевер… Все это были знакомые ему травы, но ни одна не несла в себе следов отца, ни одно растение не имело его запаха.

Юньцин хотел крикнуть «папа» в яркое солнце, но его голос был тонким, как комариный писк, и едва вырывался из горла. Ему стало немного стыдно, и он изо всех сил старался вспомнить тёмно-красное лицо отца, его густые чёрные брови. Боялся, что, если отец действительно вырастет, он забудет, как тот выглядел.

Осенью Юньцин сидел у могилы отца, и осенний ветер приносил лёгкую прохладу. Год прошёл с тех пор, как отца не стало, и он не попробовал ни прошлогоднего урожая, ни нового риса этого года.

Юньцин тихонько растирал запачканные пальцы. Убрал все камешки с могилы отца, чтобы ничего не мешало ему расти. Но мечта, вынашиваемая несколько месяцев, разбилась. Оказалось, отец не был семенем и не мог прорасти из земли.

Над мальчиком в вышине пронеслась стая гусей. Их гортанные крики, как невесомые перья, проникли в слух Юньцина, вызывая одновременно щекотку и едва уловимую боль.

Внизу на склоне старик гнал двух быков – большого и маленького. Маленький бык был ленивым и постоянно останавливался, чтобы пощипать траву. Старик сердито хлестал его кнутом по боку. Большой бык встал перед маленьким, виляя хвостом, словно умоляя или угрожая.

Юньцин, замерев, глядел, как старик и быки удаляются. Вдруг из его глаз выкатились две горячие слезы.

Отец не выскочил из плода и не вернулся в хижину, которую сам построил. Как же теперь доказать, что у него тоже был отец? Юньцин пришёл домой, на щеках ещё блестели слёзы. Он перевернул весь дом, пытаясь отыскать хоть что-то, что могло послужить доказательством. Отец прожил жизнь, но не оставил ни одной фотографии. Если бы у него была фотография, Юньцин носил бы её с собой каждый день, и если бы ктото сказал, что у него нет отца, он бы достал снимок.

Но Юньцин ничего не нашёл. Он вздохнул, как взрослый, его взгляд и уголки губ опустились. В углу он заметил посох. Это был посох отца, который он использовал при ходьбе по горным тропам и переноске тяжестей.

Это был посох отца! В сердце Юньцина возникло волнение, похожее на лёгкую рябь на воде. Он осторожно обхватил посох руками, словно почувствовал тепло отцовских ладоней.

3

В весенне-летний период дети растут словно трава в горах и долинах: дунет ветерок – и они тянутся вверх. Но когда наступает зима, ветер заставляет их вжимать головы в плечи. Зимой холодно. Ночью северный ветер завывает в соломенных крышах, а утром землю покрывает иней и дороги становятся твёрдыми как камень. С каждым днём холодает, и неизвестно, когда же закончится эта зима. Птичьих яиц уже не найти, пищи в горах становится всё меньше, а поля перепахали уже несколько раз. Дети пытаются «собрать крошки», надеясь отыскать хоть несколько тонких корешков батата. Они ходят, ссутулившись, словно быки, вспахивающие поле, их босые ноги осторожно ощупывают землю. Но кроме комьев земли не находят ничего.

Когда желудок пуст, тело всё сильнее коченеет от мороза. У Юньцина обморозило кисти рук, пальцы, ступни и уши. Он вспоминает жаркие летние деньки и тёплое весеннее солнышко, что гнало прочь холод. Но сейчас его бьёт дрожь, и ни одна часть тела не может согреться.

У друзей Юньцина, Лоханя, Эрданя и Тяньгоу, дела тоже не ладятся. Хуже всего приходится Эрданю: из носа у него круглый год течёт, но зимой желтоватые сопли становятся прозрачными, и кажется, что это слёзы.

А вот у семьи Чэнь Цзиньчжу есть тёплые ватные куртки на зиму. Но в его глазах его любимый сын Чэнь Фугуй, надевший новую толстую ватную одежду, выглядит ещё уродливее, чем обычно.

Хлопок был хороший, ткань – новая. Но Лю Цуйфан, набивая хлопок, то ли отвлеклась, то ли у неё были срочные дела, и набила его неровно: то комьями, то пустотами. В итоге новая одежда получилась бугристой и странной на вид, а на ощупь напоминала лицо, покрытое следами оспы – неровное и шероховатое.

Чэнь Цзиньчжу, увидев, что Чэнь Фугуй выглядит как жаба, разозлился. Разве легко было добыть этот хлопок? После сдачи хлопка государству оставалось совсем чуть-чуть, и каждый в деревне мечтал сшить себе новую одежду. Если бы он не выпивал время от времени с бригадиром и не льстил ему, разве получил бы он такой хороший хлопок? Но даже самый лучший хлопок в руках его жены превращался в никчёмную, бесполезную вещь

Чэнь Цзиньчжу считал, что его жена – это женщина, которую небрежно слепило небо. Он часто сидел на краю двора, злобно куря сигарету, и жалел себя, думая: «Как я мог ослепнуть, когда выбирал жену, и связать свою жизнь с Лю Цуйфан?»

Чэнь Цзиньчжу считал, что его несчастная судьба напрямую связана с отцом Лин Юнбиня.

Более 30 лет назад Чэнь Цзиньчжу, будучи ещё ребёнком, и его мать, спасаясь от голода, добрались до деревни Гуаньлун. Он был худ, как тростинка, а волосы свалялись в колтун. Мать Чэнь Цзиньчжу, собрав последние силы, увидела густой дым из труб домов деревни и поняла, что выполнила свою задачу – привела сына в безопасное место. У въезда в деревню она упала, обессиленная болезнью и усталостью, и больше не поднялась.

Маленький Чэнь Цзиньчжу стал сиротой. В то время родитель Лин Юнбиня только что стал счастливым отцом и смотрел на мир с радостью. Увидев мальчика, плачущего рядом с мёртвой матерью, он сжалился и взял его к себе домой, накормил большой миской риса. Чэнь Цзиньчжу быстро опустошил миску и, облизывая губы, попросил добавки.

Отец Лин Юнбиня, будучи в расцвете сил, увидел, что Чэнь Цзиньчжу ест больше, чем он сам, и похвалил его, сказав, что из мальчика вырастет хороший земледелец. Чэнь Цзиньчжу съел ещё одну миску риса, набрался смелости, поставил миску, упал на колени и, поклонившись, чётко произнёс: «Отец».

Отец Лин Юнбиня не успел опомниться, как окружающие уже начали поздравлять его, говоря, что мальчик через несколько лет станет хорошим работником и вырастить его будет не в убыток. Мать Лин Юнбиня даже не успела возразить, а в семье появился ещё один сын.

Вся деревня знала историю Чэнь Цзиньчжу. Его мать-нищенку похоронили у входа в деревню, даже не поставив деревянной таблички. Сейчас, если бы его попросили указать место её могилы, он бы не смог точно вспомнить, где она находится.

Чем старше становился Чэнь Цзиньчжу, тем больше он считал, что отец Лин Юнбиня взял его только для того, чтобы он помогал по хозяйству, как безропотный вол. Эта мысль с каждым днём всё больше давила на него, словно камень, и по ночам его мучили кошмары. Он просыпался в поту, хватаясь за грудь и задыхаясь.

Чэнь Цзиньчжу, из сиротства выйдя во взрослую жизнь, обзавёлся семьёй, родил двоих детей – мальчика и девочку, однако нередко испытывал злость, причины которой ему были непонятны. Когда гнев переполнял его, он срывался на Лю Цуйфан, браня и избивая её.

Эта женщина с белыми пятнами на лице, к счастью, не была покрыта чёрными, иначе её лицо было бы словно обсыпано птичьим помётом. Женщины, в конце концов, все одинаковы, когда лежат голые в постели. У Чэнь Цзиньчжу не было высоких эстетических требований, но кроме пятен на лице у Лю Цуйфан был ещё один серьёзный недостаток: неприятный запах. Если лицо женщины можно не замечать в темноте, то запах невозможно игнорировать. Чэнь Цзиньчжу приходилось спать рядом с вонючей женщиной, страдая от этого ночь за ночью.

Чэнь Цзиньчжу раздражала Лю Цуйфан, но она всегда смотрела на него с восхищением, а на других – с пренебрежением. Ещё в молодости, когда она была девушкой, её неприятный запах отпугнул многих женихов. Родители дома качали головами и вздыхали, а она, дерзкая и уверенная, стояла посреди двора и кричала: «Для кого-то я воняю, а для кого-то благоухаю!» Откуда у неё была такая уверенность, неизвестно.

Теперь, спустя несколько лет брака и рождения детей, Чэнь Цзиньчжу всё ещё раздражался при виде Лю Цуйфан. Из-за этого постоянного раздражения он винил отца Лин Юнбиня в том, что его брак сложился так неудачно. Почему Лин Юнбинь смог жениться на красавице Сюй Сюин, а ему пришлось жениться на вонючей женщине? Чэнь Цзиньчжу не мог найти ответа, и его сердце годами не знало покоя.

Чэнь Цзиньчжу понимал, что Лин Юнбинь был любимчиком старика, а он сам – никто. Когда сваха пришла в дом и сказала, что семья Лю хочет найти зятя, старик сразу согласился, чтобы Чэнь Цзиньчжу пошёл на смотрины. Если бы это был его родной сын, разве он бы так поступил? Чэнь Цзиньчжу, зная, что он приёмный сын, всегда вёл себя скромно и привык слушаться других.

Лю Цуйфан, увидев, что Чэнь Цзиньчжу, в отличие от других женихов, не исчез после первой встречи, а продолжал приходить и помогать её семье носить воду и рубить дрова, решила, что он влюблён в неё и только ждёт подходящего момента. Лю Цуйфан всегда была решительной, и вскоре у неё созрел план.

Однажды в полдень, когда родители Лю Цуйфан ушли в гости, она решила «оставить еду» для Чэнь Цзиньчжу, который пришёл за водой. Она приготовила пельмени с луком и яйцом, подав их с острым перцем и чесноком. Чэнь Цзиньчжу, обжигая язык, ел их, а Лю Цуйфан смело приблизилась к нему. Его зубы наткнулись на её мягкие губы. Тогда он был ещё молодым парнем и не смог устоять. Запах чеснока перебил даже её неприятный запах, и они упали на пол, расстегнув штаны. Всё, что должно было случиться, случилось.

Чэнь Цзиньчжу потом жалел об этом. Он боялся, что старик рассердится на него, назовёт его «собакой, которая не знает своего места», и потому продолжал встречаться с Лю Цуйфан, хотя в душе надеялся, что всё как-нибудь уладится. Но он, взрослый мужчина, попал в ловушку, расставленную женщиной. Теперь, когда рис был сварен, ему пришлось жениться. Лю Цуйфан изза своей инициативы дала Чэнь Цзиньчжу повод для упрёков. Он плохо обращался с ней, напиваясь и избивая её, называя её «вонючей шлюхой», чтобы выпустить свой гнев.

Чем хуже Чэнь Цзиньчжу обращался с Лю Цуйфан, тем больше она жалела его, веря его рассказам о том, как его мучили в семье Лин. Даже когда он избивал её до синяков, она, плача, жалела его: «Это всё старик виноват, он довёл Цзиньчжу до такого состояния, что теперь он злится по любому поводу. Я не виню Цзиньчжу, я виню того, с кого всё началось!»

Лю Цуйфан старалась быть хорошей женой и матерью, но чем больше она старалась, тем больше нервничала, и её одежда получалась всё более уродливой. Чэнь Фугуй, надевший эту нелепую куртку, сам был доволен собой и громко окликнул Лин Юньцина, который стоял, окоченевший от холода.

4

Чэнь Фугуй широко расставил ноги и, словно царственный орёл, гордо преградил дорогу Лин Юньцину. Юньцин тыльной стороной ладони вытер покрасневший нос. Зима в этом году стояла суровая, и обморожения на его руках напоминали зрелые фрукты – тонкая кожа лопалась при малейшем прикосновении, сочилась гноем и вызывала мучительный зуд. Юньцину не хотелось говорить с Фугуем, и он нарочно не смотрел на его новую ватную куртку, боясь выдать хоть каплю зависти.

Чэнь Фугую в последнее время было тоскливо. Его сестра Цзисян непонятно почему после перенесённой оспы стала часто болеть, то и дело у неё поднималась температура. Лю Цуйфан запретила дочери выходить на улицу в такую холодную погоду и велела сидеть дома у огня. Чэнь Фугуй остался один, и на душе у него было неспокойно, как будто его царапала кошка.

Юньцин не обращал внимания на Чэнь Фугуя. Тот, однако, хитро улыбнулся, достал из кармана своей новой куртки несколько сложенных картонных коробочек из-под сигарет и смиренно предложил Юньцину:

– Давай сыграем пару раз! Если выиграешь, я пущу тебя к себе погреться у печки!

Когда Фугуй достал коробочки, глаза Юньцина загорелись. В 70–80-х годах деревенские мальчишки, у которых были новые и крепкие коробочки из-под сигарет, вызывали зависть и уважение среди других детей. Но даже если у Чэнь Фугуя были отличные коробочки, никто в деревне не хотел с ним играть.

Юньцин мог сдержать себя, чтобы не завидовать новой куртке Фугуя, но его взгляд притянули коробочки. Они были новенькими, только что сложенными, и испускали лёгкий аромат табака. Да, в деревне немногие мужчины могли позволить себе сигареты, и дядя Чэнь Цзиньчжу был одним из них. Но ещё привлекательнее коробочек было предложение Фугуя погреться у печки, если Юньцин не проиграет. Фугуй сегодня решил завлечь Юньцина в игру всеми возможными способами.

В деревне Гуаньлун в каждой семье, где были рабочие руки, зимой использовали печку для обогрева. Печка представляла собой сетчатую корзину, сплетённую из бамбука, внутри которой находился керамический горшок с углями или золой, оставшейся после приготовления пищи. Стоило приблизиться к такой печке – словно оказываешься возле маленького солнца: тепло разливается по всему телу, и окоченевшие конечности оттаивают. Но в доме Юньцина такого «сокровища» не было.

Лин Юнбинь умел плести корзины, и при жизни он сделал печку, но та старая печка была случайно разбита Юньхуном. После смерти Юнбиня Сюй Сюин одной приходилось работать в поле, и у неё не было времени учиться ремеслу плетения, чтобы сделать детям новую печку. Даже если бы Сюй Сюин попросила кого-то сплести печку, у семьи Лин зимой не хватало дров, и даже еда и вода были проблемой, не говоря уже о лишних углях.

Думая о печке, Юньцин не мог скрыть желания погреться. Фугуй, увидев выражение его лица, подышал на ладони и с важным видом заявил:

– Если проиграешь, я не стану тебя наказывать! Разве ты откажешься от такого предложения? Неужели ты, Юньцин, трус?

Тот не поддался на провокацию Фугуя – его привлекло тепло печки, и он тут же согласился на «пари».

Они присели на покрытую инеем дорогу и сконцентрировались на игре. Правила были просты: Фугуй бросал на землю одну коробочку, а Юньцин должен был ударить по ней своей коробочкой так, чтобы она перевернулась. Если это удавалось, он выигрывал. Сыграли три раза, и каждый раз Юньцин переворачивал коробочку Фугуя. Тот выпрямился и закричал:

– Не считается! Теперь ты бросай, а я буду переворачивать! Если я переверну, ты проиграл!

Коробочки принадлежали Фугую, и он устан�