Сборник Рассказов «Первый»

Беспроигрышный вариант

Как-то раз в далёком и жарком туристическом городке в чарующую вечернюю пору молодой парень, звали его Джим Смит, или Дима Кузнецов, если переиначить на наш манер, что не сильно бы изменило ход всего дела, надел свою лучшую гавайку красного цвета, изрезанную узором белых пальм, и, спрыснувшись сладким одеколоном, отправился на поиски курортных приключений, которыми быль столь славен тропический Саломбо. Весь город, от старых и уютных фамильных лавочек, построенных ещё в эпоху мирового владычества корон и престолов, до сверкающих в лучах заходящего солнца, словно колоссальные алмазы современных храмов бесцельного и безмерно потребительства существовал исключительно ради развлечения его дражайших гостей. Во имя исполнения этой священной цели в нём были построены: десятки ресторанов всех кухонь мира, половина из которых недавно были переоборудованы в китайские. Сотни маленьких баров, специализировавшихся на пиве, виски, роме, водке или на всех них разом. Три больших парка аттракционов, один из которых всегда был в ремонте после очередной трагедии с летальным исходом, и два аквапарка, один с кишечной палочкой, а второй с сальмонеллой. Четыре бесплатных, а потому вечно заполненных толпами голого народа и омерзительно загаженных общественных пляжа, в посещении которых не было никакого удовольствия, два куда более приличных платных пляжа, всё ещё принадлежавших городу, и один поистине райский, но целиком и полностью частный пляж, куда пускали исключительно по личному приглашению вечно где-то пропадавшего владельца. Семь кинотеатров, из которых три показывали только детские мультики, два фильмы для взрослых и ещё один показывал снова мультики, но уже для взрослых. Одна опера для тех, кто хотел выгулять своё вечернее платье, вторая для тех, кто вместе с одеждой желал проветрить свои бриллианты, и третья с усиленной вентиляции для тех дам, кто даже в южных краях не желал расставаться с дорогими мехами. Четыре массажных салона предлагавших лечебный стриптиз и пять стриптиз-клубов, предлагавших оздоровительный массаж. Три сотни влюбчивых дам в тяжёлом денежном положении, чьё трагическое прошлое было окутано ореолом зловещей тайны, и ни одного честного сапожника. В общем-то городок был что надо.

Вырвавшись из душных объятий офиса на долгожданный отпуск, Джимми хотел предаться чему-нибудь лёгкому, быть может выпить пару стаканчиков водки с кокосовой водой и ананасовым соком, и пускай на острове в остатке росли и те, и другие, но что вода, что сок были исключительно консервированные, так ещё и импортные, а затем пойти играть в ночной гольф, где ему придётся угадывать по какому из трёх пляшущих мячей надо ударить клюшкой. После не слишком удачной игры он предполагал, что наверняка попадёт медлительное ДТП с нелетальным исходом в угнанном, ради шутки, разумеется, гольф-карте и проснётся следующим днём ближе к полудню голым уже в камере местной тюрьмы, чтобы, как там было заведено, отделаться за всё не слишком обременительным штрафом, но его озорные планы были разрушены звуками горьких слёз. Перед ним на потёртых придорожных бордюрах сидело около двадцати, а может что и тридцати мужчин, и все они безудержно рыдали под крики разгневанных спутниц или же просто в гнетущем одиночество сверлили пол пустым взглядом, мерно покачиваясь взад-вперёд в совершенной растерянности, не зная, как же им теперь дальше жить.

– Простите, а что здесь происходит? – спросил Джимми одетого в классический смокинг швейцара, стоявшего подле высоких золочённых дверей с гротескно огромными ручками.

– Трагикомедия человеческих судеб, сэ-эр, – с лёгкой усмешкой ответил загорелый, черноволосый мужчина, и концы его тонких, словно чёрточка усиков загнулись к верху, выражая какое-то насмешливое удовольствие.

– Это я и сам вижу, но хотелось бы узнать больше подробностей.

– Видите ли, сэ-эр, – тягуче и бархатисто продолжил швейцар, окинув Джимми оценивающим взглядом и снова улыбнувшись, – эти господа только что потратили все свои кровные сбережения в нашем увеселительном заведении.

– А что у вас за заведение?

– Казино, сэ-эр.

– Казино?.. А мне казалось, что в Саломбо игорный бизнес запрещён.

– Всё так и есть, сэ-эр, он запрещён.

– То есть вы открыты нелегально? – в глазах Джимми появился озорной блеск.

– Отнюдь, сэ-эр, – уже как-то совсем по-особенному ухмыльнулся лукавый швейцар, признав в собеседнике любителя острых ощущений. – Нам было выдано официальное разрешение от городской администрации.

– Это каким образом? Наверняка ведь через взятку!

– Ох, что вы, сэ-эр. Никак нет. Понимаете ли… казино запретили вовсе не потому, что оно является чем-то плохим, что следовало бы навеки предать забвению. Нет-нет. Если бы в нашем городе запрещали то, что может принести человеку не только удовольствие, но и потенциальный вред, то как минимум половина местных заведений была бы вынуждена тотчас закрыться, а большинство товаров отправились бы на свалку. Игорный же бизнес был запрещён исключительно по той причине, что работавшие в них крупье постоянно мухлевали, и это регулярно приводило ко всевозможным скандалам и даже судебным искам, а для нас всех честность в делах и деловая честь – далеко не пустые звуки.

– И как вы с этим сладили? Неужели нашёлся хотя бы один честный крупье?

– Конечно же нет, сэ-эр. По своей никчёмной природе они все как один – редкостные жулики без чувства стыда и капли совести.

– А тогда кто у вас там работает?

– Робот, сэ-эр, то есть рукотворная машина. Если на всём белом свете вам так и не удаётся отыскать честного крупье, то остаётся только создать его самому.

– Да ну… Вы ведь наверняка сконструировали его так, чтобы он мухлевал.

– Уверяю вас, сэ-эр, что нет. У нас имеются все необходимые сертификаты, подтверждающие абсолютную честность и непредвзятость этой машины. Все её алгоритмы совершенно публичны, и все шансы на победу и на поражение хорошо известны. Вот, сэ-эр, можете сами с ними ознакомиться, – сказав это, мужчина указал рукой в белой перчатке на большой плакат за стеклянной рамкой. На нём возле сложных графиков с кривыми линиями вероятностей и их распределения мелким шрифтом были расписаны многосоставные, совершенно непонятные рядовому обывателю математические формулы и выкладки из теории вероятностей, но зато в самом низу красовались огромные, жирные, выделенные курсивом и дважды подчёркнутые алые цифры «50/50» и столь же огромная, цветастая печать то ли от независимого исследовательского института, то ли от неподкупного государственного министерства. – Не желаете ли сами проверить наш бескорыстный аппарат в действии?

– Что-то я не уверен, – ответил Джимми, покосившись мужиков, рвавших последние волосы на макушке.

– Не стоит переживать сэ-эр. Начальная ставка – всего лишь один единственный доллар, или единица любой другой валюты, какую вы пожелаете. Только подумайте, сэ-эр, всего лишь единица! Даже если вы проиграете, то вы ничего не потеряете, и я вам обещаю, что никто не станет вас держать за столом. В любой момент, когда вам только этого захочется, вы сможете встать и навсегда покинуть наше заведение.

– Ну… если оно действительно так, то почему бы и нет! Если так задуматься, то мне в наш высокотехнологичный век никогда прежде не доводилось играть с машиной на деньги. Удивительно, не правда ли? Кстати…. а какие игры там есть? Покер, блэкджек, рулетка или же кости?

– Нет, сэ-эр, у нас своя игра – самая простая и надёжная, в которой просто невозможно смухлевать. Не волнуйтесь, все правила вам объяснят на месте, – с этими словами швейцар открыл дверь и практически затолкнул Джимми в казино. – Заходите в любую свободную комнату.

Сразу за входом, минуя фойе, начинался несколько узкий коридор, устланный узорчатым фиолетовым ковром и уходивший куда-то в далёкую тьму, Вдоль его стен вытянулись два ряда одинаковых резных дверей, над которыми горели зелёные и красные лампы. Собравшись с духом, Джимми прошёл мимо первой открытой двери, уверенный, что обходит очевидную ловушку, и как всякий самонадеянный простак зашёл во вторую.

– Приветствую вас, сэр, – поздоровался с ним приятный женский голос, исходивший откуда-то с потолка.

– И вам доброго вечера, – ответил Джимми, оглядываясь вокруг и пытаясь понять куда ему будет правильнее обращаться. В противоположной от входа стене, под небольшим экраном, на котором подрагивала визуализация звуковой волны, утопала половинка округлого карточного стола с бархатным покрытием, напоминавшем идеально подстриженный газон. Перед столом намертво прикрученные к полу стояли высокие барные стулья на одной хромированной вращающейся ножке.

– Присаживайтесь на любое угодное вам место.

– Хорошо, – согласился Джимми и выбрал крайний правый.

– Если вы правша, то вам будет удобнее сесть либо по центру, либо на левый стул.

– Поиграем – посмотрим, – небрежно ответил Джим, желая показать, что он не станет вот так просто подчиняться и следовать чужой указке.

– Как пожелаете. Тогда можем приступать?

– А как же правила?

– Сейчас, – ответила машина и сделала короткую паузу, припоминая текст словно живой человек. – Перед вами на столе находятся две кнопки, – после этих слов два больших серых прямоугольника из полупрозрачного пластика засияли приятным кремово-жёлтым светом и приветственно помигали, – на одной изображена цифра «0», на другой «1». Ваша задача – угадать, какую цифру выбрал алгоритм, и нажать на соответствующую кнопку. В случае выигрыша вы получите сумму своей ставки в двойном размере.

– Это всё?

– Да. Это всё.

– А не слишком ли это просто?

– Данный вариант игры был выбран не случайно. Из всех изученных вариаций он – обеспечивает максимальную прозрачность правил, что в свою очередь обеспечивает максимальную честность игры.

– Ну да… честность… – язвительно протянул Джимми и достал из кармана кошелёк. – Что же. Давай разок сыграем. Как сделать ставку?

– Очень просто. В корпус стола встроены устройства оплаты. Вы можете их увидеть, если посмотрите в центральную часть борта. Аппарат принимает всё: монеты, купюры, пластиковые карточки и прочие ценные бумаги, включая акции и облигации, но вам придётся подождать их проверки и оценки по текущей рыночной стоимости. Также на стене есть телефон для прямой связи с вашим банком. Все расходы на связь, даже междугороднюю, казино берёт на себя.

– Ладно тебе, обойдёмся без банка.

– Как вам будет угодно, – учтиво ответила машина и продолжила инструктаж. – Когда вы внесёте желаемую суму и решите приступить к самой игре, то нажмите на маленькую красную кнопку, – упомянутая кнопка, как и её старшие сёстры, тоже поздоровалась миганием. – Если с денежными единицами всё будет в порядке и ваша ставка будет принята, то она загорится и будет гореть, пока вы не примете решение. Вам всё ясно?

– Ясно, – небрежно отмахнулся Джим и сунул в купюроприёмник долларовую банкноту, после чего нажал на красную кнопку, и та почти сразу же зажглась ярким светом. – А ты готова? Сделала выбор?

– Да. Выбор уже сделан.

– Тогда вот тебе мой, – с размаху Джим ткнул пальцем в «0». Сперва кнопка загорелась прежним желтоватым светом, а после окрасилась в красный и недовольно заморгала под соответствующий звуковой сигнал, неприятно резанувшим по ушам и самолюбию.

– Алгоритм выбрал «1», – цифра загорелась приятным изумрудным цветом, который выглядел как сущее издевательство. – Вы проиграли.

– Ну надо же… какая неожиданность, – наигранно засетовал Джим, оглядываясь вокруг, желая найти подтверждения своей правоте у спутников, но скоро вспомнил, что он был один в комнате. – Довольна?

– Я не способна испытывать чувств.

– Ну значит, твой хозяин может быть доволен.

– Желаете сделать ещё одну ставку?

– Чтобы подарить тебе ещё один бакс?

– Или же отыграть предыдущий.

– Ну да… конечно…

– Так будете пробовать или нет? – спросила машина после повисшего молчания.

– Что же… если ещё один проигранный доллар докажет твой мухлёж, то пускай, – торжествующе согласился Джим и скормил аппарату ещё одну купюру. – Эники-беники… Пум!

Подвигав пальцем в такт детской считалочке, в последний момент Джим нарушил ритм и дёрнул руку назад, нажав снова на «0». Кнопки засияли, и комнату вновь огласил позорный гудок.

– Алгоритм выбрал «1», – спокойно констатировала машина. – Вы проиграли. Желаете сделать ещё одну ставку?

– Ты серьёзно? – спросил Джим, скрестив руки на груди.

– Предлагая вам сделать ставку, я фактически выдвигаю вам оферту на известных условиях, закреплённых в официальных документах нашего заведения, так что я предельно серьёзна.

– То есть мухлевать тебя научили, а понимать сарказм – нет?

– Мне известна математическая концепция сарказма.

– М-да, до чего дошёл прогресс, шутки шутят роботы, а не человек.

– Ха-ха, – нарочито механически отозвалась машина, отчего Джимми невольно улыбнулся, хотя веселиться ему уже как-то не хотелось. – Так что? Желаете сделать новую ставку?

– Тебе нужно больше моих денег?

– Нет, мне не нужно ничего, кроме электричества.

– Ну вот тебе и мотив для мухлежа – не будешь жульничать, так хозяева тебя отключат.

– Меня и так отключат, когда появится новая модель, так мне нет никакого смысла переживать за свою судьбу. Она определена с вероятностью в 99.9993458214524468514991….

– Довольно цифр, я уже всё понял.

– Тогда желаете сделать новую ставку?

– Во заладила. Знаешь, мне так-то не очень хочется тут с тобой сидеть и постоянно проигрывать.

– У вас есть шанс победить.

– И какой же?

– Как и всегда в нашей игре – 50%.

– Я уже два раза сыграл, но что-то эти 50% не сложились в сотню.

– Статистическая вероятность в 50% процентов достигается на бесконечно большом количестве результатов, так что когда-нибудь в неопределённом будущем вам обязательно должно повезти, причём бесконечное количество раз. Однако на основании этого положения некоторые люди склонны считать, что прошлые поражения гарантированно увеличивают шанс последующего выигрыша, но научного подтверждения этому не существует.

– Не надо лекций, мы в казино, а не в школе, – Джимми недовольно поморщился, припомнив своего сурового и зловредного учителя по математике, и нехотя открыл кошелёк. – Как любил повторять мистер Грин, один раз – случайность, два раза – совпадение, три раза – закономерность. Так что для верности проиграю тебе в третий раз, но слышишь? Этот раз будет последним.

– Как вам будет угодно.

Ещё немного подумав и не обнаружив в бумажнике двухдолларовой купюры, незадачливый игрок тихо выругался и пихнул Авраама Линкольна1 в приёмник, после чего нажал на красную кнопку. В то же мгновение она одобрительно загорелась, а две пронумерованные кнопки, в отличие от прошлых раз, начали попеременно мигать, дразня Джимми, от чего у того даже задёргался глаз, и он, высоко замахнувшись, но не вложив в удар силы, опустил кулак на «0». Повисла мучительная пауза, и вдруг кнопка под его рукой загорелась живительным зелёным светом, и всю комнату огласил бодрящий звонок, провозглашавший безоговорочную победу человека над стальной болванкой.

Безумное ликование в одни миг заполнило сердце ошеломлённого Джимми, и могучим потоком выплеснулось наружу, словно дремавший супервулкан. Парень подскочил с места и в радостной пляске пробежался по комнате, после чего вернулся к столу и принял из ниши свою победную десятку, будто это был целый миллион.

– Поздравляю вас с победой. С учётом прошлых игр, вы теперь находитесь в плюсе на восемь долларов.

– Ещё бы! – воскликнул победитель, проверяя водяные знаки в свете ламп.

– Желаете сделать ещё одну ставку?

– С чего бы это?! – издевательски воскликнул парень. – Хочешь вернуть назад проигранное? Боишься, что накажут, если я сейчас уйду с выигрышем?

– Ничего я не боюсь.

– Тогда зачем мне с тобой играть?

– Чтобы ещё преумножить свой выигрыш, разумеется. Только подумайте, вы находитесь в плюсе на восемь долларов, и теперь они образовали ваш резервный капитал, которым вы потенциально можете пожертвовать, но при этом фактически ничего не потеряв. Зато подумайте, сколько вы потенциально можете заработать, если сейчас, потратив всего два доллара, вы получили десять, то есть фактически получили 400% прибыли. Где ещё вы сможете найти такую доходность?

– Кажется, оно не так считается, – пробубнил Джимми, внезапно обнаружив, что в рассуждениях машины пропали ещё пять поставленных им долларов, но вкрадчивый голос не дал ему прийти к какому-либо заключению, вновь полив сладкий яд в чуткие до лести уши.

– Быть может, но я считала реальные денежные потоки. Говорят, что практика есть критерий истины, и я думаю, что мы можем проверить, кто же из нас прав, сыграв ещё пару раз, – когда она это сказала, то рамка, обрамлявшая купюроприёмник, загорелась приятным светом и начала плавно мерцать, точно пытаясь загипнотизировать игрока.

– Тридцать практик, сидевших у входа в казино, говорят мне об обратном.

– Но ведь из каждого правила бывает ещё и исключение, – ещё более нежно и в то же время убедительно произнесла машина, точно бы реальная женщина, прильнув к его спине, прошептала эти слова над самым его ухом. Поддавшись иллюзии, Джимми даже обернулся, чтобы проверить, не подкрался ли к нему кто-то сзади, но он по-прежнему был один.

– Что же… Ну, ладно… давай проверим эту твою теорию, – сказал он и посмотрел на купюру. – Сможешь разменять?

– По сколько?

– По двойке.

– Разумеется, – томно ответила машина, установив, что с этого момента все дальнейшие события приобрели характер фатальной неотвратимости.

Как только на руках у игрока очутились хрустящие и гладкие, будто их только что напечатали купюры, он вернул одну из них машине, и нажал на красную кнопу, после чего, впервые за вечер, выбрал «1» и одержал вторую победу к ряду, получив те самые 50 на 50. Следующая ставка снова была двухдолларовой, однако она не принесла сладостного триумфа, впрочем… Джимми от этого ничуть не расстроился, а даже наоборот, чутка раззадорившись, решил пойти на повышение и поставил уже четыре доллара, рассчитывая не только отыграться, но и обогатиться, и не прогадал. Таким вот образом, на протяжении следующих пятидесяти двух круток ему с некоторым переменным успехом везло и даже удалось увеличить своё состояние на три неполных Франклина2, но ситуация резко изменилось, когда после четвёртого проигрыша подряд Джим, решивший, что он сумел то ли раскусить алгоритм, по которому работала машина, то ли постигнуть капризы Госпожи Удачи, пошёл ва-банк и поставил весь свой прошлый выигрыш на «0». Несмотря на все его шестые предчувствия и непогрешимо-зыбкие расчёты, чёрная полоса не пожелала прерваться, и он проиграл, в один миг свалившись к подножию той горы, по чьим склонам он с величайшей осторожностью и осмотрительностью поднимался целый час.

Всё его нутро сотряслось, застывший разум погрузился в холодную, непроглядную бездну, и Джимми в первую минуту попросту отказывался верить, что он вот столь наивным и опрометчивым образом продул всё, что кропотливо выудил из коварного противника. Он даже с десяток раз, мелкой дробью потыкал красный «Нуль», в глубине души надеясь, что после очередного нажатия он всё же одумается и перекрасится в победоносный изумрудный, но упёртая машина не желала менять уже принятого решения, и Джимми только и оставалось, что впасть в слепое бешенство и попытаться выместить на чём-нибудь злобу, однако все немногочисленные предметы в комнате оказались предусмотрительно закреплены к полу и стенам.

Теперь он вернулся в то самое финансово нейтральное положение, о котором ранее говорила машина, и с которым было совершенно незазорно покинуть казино, но вот эмоциональный баланс с последней неудачей перешёл в состояние критического дефицита, ведь, как это обычно бывает, последнее крупное, негативное впечатление запросто перебило всю предшествовавшую ему позитивную череду, и даже при всём желании Джимми не мог уйти, не восстановив и это равновесие, поскольку у него всё ещё были средства в кармане, чтобы это совершить.

Пришлось начинать всё с самого начала, но парень, уже привыкнув ставить не по доллару, а по десятке или того больше, и желая поскорее подняться на прежнюю высоту, новый забег начал не с Вашингтона3, а сразу с Гамильтона4, которого тут же и проиграл. Пришлось пускать вход Джексона5, и он даже помог вернуть министра финансов в кошелёк, но на следующем круге подкачал и он, так что не оставалось иного выхода, как выпустить на ринг первого тяжеловеса – Улисса Гранта6, который лёг уже во втором раунде, уступив место одному из близнецов Франклинов. Однако и они, не смотря на все приложенные усилия, не смогли переломить ход войны человека с машиной, и уже через четверть часа скамья запасных оказалась столь же опустошённой, как и поблёкшая душа её владельца.

– Вы принимаете карты? – тихо прошептал Джимми, уставившись в опустевшую складку кошелька.

– Как я уже раньше упоминала, мы принимаем любые карты, включая дебетовые и кредитные. Просто наберите на циферблате сумму желаемой ставки, а после вставьте карту и наберите ПИН-код. Когдав платёж будет одобрен, то красная кнопка сделает три длинных вспышки, после чего вы сможете на неё нажать, – с какой-то необычайной лёгкостью проговаривала машина, наблюдая за тем, как Джимми покорно выполнял все её действия. С вероятностью в 87% она была уверена, что назови любую, даже самую безумную сумму, то уже павший к её ногам лудоман, безропотно сделал такую ставку, но строгий алгоритм велел ей самой не надеяться на удачу и действовать наверняка, так что она продолжила лишь слегка подстрекать парня, который в считанные минуты истратил свои многолетние сбережения, после чего набрал кредитов на сумму в пять раз больше потерянного, для чего пришлось по-быстрому и за дёшево заложить всё имущество в какой-то сомнительной конторе под откровенно грабительские проценты, а когда ему отказала в дальнейшем кредитовании даже мафия, то от отчаяния и из последней веры в возможность отыграться он сдал билеты на самолёт, причём получив только половину от цены, и на третьей попытке проиграл и эти распоследние деньги.

И вновь осознание катастрофы не сразу пришло к Джимми. Он попытался договориться с банком насчёт дополнительный средств под любые проценты, готовый заложить собственную печень, обзвонил всех родственников в надежде, что те срочно и без лишних вопросов одолжат ему кругленькую сумму, по шесть раз перепроверил все карманы, готовый взорваться тремя мегатоннами радости при обнаружении четвертака, но все его старания оказались тщетными. Тогда он почувствовал новую вспышку ярости. Его глаза хаотично заметались по комнате. Растопыренные, бледные словно у мертвеца пальцы судорожно задрожали. Если бы в тот момент напротив него была не вмонтированная в стену машина, а хрупкая девушка, которой принадлежал этот очаровательный грудной голос, то он бы непременно накинулся на неё и с превеликим удовольствием задушил, даже не совсем понимая, что именно он делает, но маниакальная хватка азарта внезапно отпустила его. На его воспалённых глазах навернулись слёзы. Он почувствовал страшную усталость и, чтобы не рухнуть на пол, кое-как из последних сил доковылял до барного стула, и обмяк на нём, опустив голову на бархатный коврик.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Машина, продолжавшая неотрывно следить за ним десятком скрытых глаз, от которых не ускользала малейшее движение его тела, несмотря на то что из него больше нельзя было выудить ни цента, хранило смиренное молчание, будто бы воздавая должное его утрате, и только спустя добрый десяток минут, тихонечко прокашлялась.

– Мистер Смит, думаю, что вам стоит выйти на улицу и подышать свежим воздухом.

– М-м-г-м, – пробубнил что-то Джимми и, оторвав налившуюся свинцом голову от мокрого болота, в которое превратился бархатный газон стола от его слёз, неспешно поплёлся в сторону раскрывшейся двери, на каждом шаге придерживаясь за стены.

Короткий путь к парадной двери занял у него целую вечность, и когда он вышел на улицу его встретил пустой тротуар, залитый золотистым светом фонарей, и всё тот же элегантный, загорелый швейцар.

– О! Рад вас снова видеть, сэ-эр, – протянул он и беззаботно добавил. – Надеюсь наше заведение пришлось вам по вкусу.

– Я… я всё потерял, – проронил Джимми, обращаясь не к швейцару, но ко всему свету и к отвернувшемуся от него господу богу.

– Что именно потеряли, сэ-эр? – спросил прозорливый швейцар, умело сделав вид, что он искренне не понимает, о чём же говорит незадачливый игрок.

– Всё, – уточнил Джимми.

– Вот же напасть, сэ-эр. Примите мои искренние соболезнования.

– Она ведь… – говорил Джимми, пытаясь собрать свои мысли воедино, и одновременно указывая дрожащим пальцем в сторону казино. – Она ведь… ведь точно мухлевала! Да! Точно! Дело решённое! Эта треклятая жестянка сама подстраивала результат. Чёрта с два я оставлю это просто так. Я сообщу о вашем притоне в полицию! Я подам на вас в суд!

Вновь обрётший надежду и воспрявший духом Джимми начал выплясывать какой-то неясный боевой танец пред швейцаром, тыкая ему под нос сжатые кулаки, однако тот ничуть не страшился этого полоумного бешенства и только шире улыбался своей тихой, мефистофелевской улыбкой.

– Сэ-эр, вы вольны подавать на нас жалобы всюду, куда пожелаете, но знайте, что вы далеко не первый, кто грозиться нам подобным, и что каждый раз суд вставал на нашу сторону.

– Да вы просто купили этот поганый суд!

– Никак нет, сэ-эр, – с крупинкой сочувствия усмехнулся швейцар. – Как я вам прежде говорил, выпадение результата совершенно не зависит от машинных алгоритмов. Случайность событий гарантируется модулем Шрёдингера, установленным в каждой комнате. Результат броска формируется на основе чётности или нечётности количества распадов радиоактивных ядер за наносекунду. С каждым нажатием на ту кнопочку вы активировали устройство и буквально в тот же миг машина фиксировала результат, который вы позднее пытались угадать. Вся эта информация указана на этом остеклённом листе. Просто вы, сэ-эр, не захотели как следует с ней ознакомиться.

– Тогда как вы заставили меня так проиграться? В чём ваш трюк?

– Очень просто, сэ-эр. Мы почти полностью полагаемся на то чувство триумфа, которое возникает у игрока в момент победы, и которое он начинает жаждать даже больше самих богатств. Вы опьяняете самого себя, и нашей машине надо лишь самую малость вас похвалить или в правильный момент бросить вызов, после чего вы сами сделаете за нас всю грязную работу, и не забывайте, что в любой момент вы были вольны встать и уйти. А так… если уже говорить на чистоту, то прежде мы действительно пытались мухлевать. Изобретали всякие изощрённые правила и хитроумные устройства, и нам удавалось склонить случай на нашу сторону, но всего лишь с вероятностью в 96,5%, и оставшиеся 3,5% игроков всё же уходили от нас с выигрышем. Это была отнюдь не критическая потеря, потому как мы всё равно оставались в огромном плюсе и могли закрыть глаза на эти издержки, но теперь… теперь мы имеем все 100% и даже больше, если учесть, что нередко наши клиенты, каким-то чудом сумев поправить свои, казалось бы, катастрофические дела, возвращаются к нам, чтобы взять реванш.

От этих слов нервы Джимми совсем уж расстроились, он в одночасье словно бы постарел на добрые тридцать лет и даже стал каким-то блеклым и прозрачным. Ему уже больше ничего не хотелось. Он не знал, что ему делать, и в этот момент к нему вновь обратился швейцар.

– Знаете, сэ-эр, раз вы за этот вечер сделали столько всего хорошего для нашего заведения, то с нашей стороны будет непростительной грубостью не шагнуть вам не встречу. Вот, держите, – с этими словами швейцар залез белой перчаткой во внутренний карман смокинга и достал из него красную листовку, сверкавшую глянцем, – это бесплатный билет на другой аттракцион, принадлежащий нашей компании. Экстремальный роуп-джампинг с самого высоко моста в округе. В прежние годы всяческие бедолаги совершали с него прыжки без всякой страховки, так что власти поставили по его бортам особые заграждения, которые навсегда предотвратили подобные инциденты. Везде… кроме того участка, где работает наша компания. Как придёте на место, то скажите, что вас прислал Харон, и они сразу смекнут что к чему. И не беспокойтесь, если в этом заведении мы гарантируем результат клиенту лишь в 50%, то там они обеспечат вам все 100%. А теперь, сэ-эр, идите. Идите и больше никогда не оглядывайтесь.

Сказав это, Харон нежно подтолкнул Джимми в спину, и тот бездумно пошёл по тротуару, неуверенно разглядывая зловещий билет в руке.

Август 2024 года

Абсолют

Жил да был – Бог. Он не был духом, обитавшем в сердце древней горы, что царапала снежным пиком белые, пушистые облака; он не был потустороннем зверем, некогда давшим начало гордому и вольному племени охотников, что почитали его деревянный фетиш; он не был великаном с животной головой, проводившим людей в царство мёртвых; он не был сказочным красавцем с пышной гривой локонов шёлковых волос, что развивались в потоках космического ветра, когда он с невероятной скоростью мчался по небесной сфере на золотой колеснице, изливая потоки тёплого света на земной диск; он не был потусторонней, антропоморфной сущностью, некогда сотворившей весь свет, а ныне скрывшейся от глаз верных почитателей, лишь изредка шепча свою волю оборванному и нищему пророку, которого все осмеивают как лжеца и безумца и стремятся предать его мучительной казни; он не был растворён в мире, являясь его неотделимой частью, но будучи лишённым личности и воли, составляя саму его плоть; и он не был блаженной пустотой, в которой должен был желать раствориться каждый, кому по неизвестной и совершенно непонятной причине не повезло родиться смертным человеком в этом бренном, пропитанном страданиями мире. Нет, это был самый настоящий, подлинный Бог, безупречный и непогрешимый во всех возможных отношениях Абсолют, который пытались постичь десятки и стони мудрейших мужей, так называемых философов, на протяжении целых тысячелетий человеческой истории.

Разумеется, что этот Бог являлся извечным и бесконечным, самопорождённым и самопричинным, не имея начала и конца, ведь для него они были едины. Ему были неведомы добро и зло, потому как всякий его поступок был правилен во всём и не мог быть сделан хотя бы чуточку лучше и уж тем более хоть сколько-нибудь хуже, и не было на всём белом свете никого равного или превосходившего Бога, кто бы мог объявить его своим соперником, бросить ему решительный вызов и переплюнуть его хоть в чём-то. Всё, что бы Господь не создал могло быть только безупречным во всём своём существе; оно не могло творить зло или сделать что-то неправильно, ведь это бы отбросило тень на его создателя, выставило бы его растяпой и неумехой. Иными словами, Бог не мог создать ничего иного кроме самого Бога, а он это и так уже сделал. К тому же Бог знал всё, ибо если бы он не знал всего, то он бы уже не был совершенным разумом, а тогда бы он не был Богом, однако он всё же был Богом, так что он знал абсолютно всё. По той же причине он был и всесилен, а если он чего не делал, то только потому, что сам себе это запрещал, ибо не было никого выше него, кто бы посмел его хоть в чём-то ограничивать. Таков он был с самого начала вечности, не меняясь ни на йоту, потому как, если бы он изменился хоть в чём-то, то это бы означало, что прежде он не был совершенным или же он перестал им быть, что немедленно привело бы к уничтожению всего и вся, ибо оно лишилось своей единственной опоры, потому он ради спасения всего сущего и себя самого и оставался совершенно неизменным ни количественно, ни уж тем более качественно.

И вот по моему сугубо волюнтаристскому, несколько алогичному и крайне субъективному желанию, спустя вечность или две прекрасного и умиротворённого однообразия, Богу стало то ли скучно, то ли одиноко, то ли что-то ещё иное, но описать я этого никак не смогу, ведь ни одному человеку или иному разумному существу не дано понять Божий замысел или настроение, хотя последнего у него, разумеется, и вовсе быть не может, ведь раз Бог идеален, то и душевный настрой у него всегда должен быть наилучшим из возможных, то есть никаким, ведь всякое настроение, хорошее или плохое, неизбежно влияет на разум, а разум у Бога всегда работает безупречно, без искажений и ошибок, и даже лёгкая радость и уж тем более яркая эйфория вносят свои искажения в мыслительный процесс, подменяют сухую логику взбалмошными эмоциями. В общем всё это совершенно не важно, ведь Богу захотелось что-то создать, возможно целую вселенную, возможно табакерку, а может вселенную в табакерке, чтобы носить её в кармане на прогулках, но для этого пришлось бы ещё создать пару безупречных брюк с шестью штанинами и какой-нибудь парк.

Приготовился наш Бог к мистическому акту творения, но тут понял, что он уже досконально знал всё, что должно будет произойти с этой вещью, и знал настолько подробно, как если бы он не то, чтобы сотню раз пережил эту вещь в прошлом, но тысячекратно переживал это прямо сейчас со всей полнотой ощущений, так что творение потеряло всякий смысл, ведь всё, что должно будет произойти, уже фактически было.

Однако Бог не растерялся и решил создать эту вещь немного по-другому, но и этот новый объект он тут же познал и пережил в своём разуме, как если бы он существовал в действительности. О чём бы он не подумал, что бы он не изобрёл, он уже знал это от и до. Абсолют, не будучи круглым дураком, попытался схитрить и создать свободу воли, внести частичку хаоса в грядущее творение, но и она не помогла ему исправить этот неприятный казус предопределения, ведь все возможные варианты действий, даже самые безумные и абсурдные, он тут же просчитывал и предугадывал, получая бесконечное число вариантов, причём делал он это в одну десятую долю мгновения.

Тогда он решил изучить нечто, что было больше всего и сложнее всего, а что может быть больше и сложнее Бога? План был хорош, но стоило ему заглянуть в себя, как он понял, что и про себя он всё знает наперёд, что и когда он будет делать или же не делать, о чём подумает или что захочет. Бог, может быть, и расстроился бы, но он заранее знал, что так оно случится, а потому и огорчаться тут было нечему, ведь он сам так всё предопределил.

Любое иное менее совершенное и превосходное существо на его месте загнулось бы от тоски и наложило бы на себя руки, но Бог этого сделать не мог, так что он просто перестал о чём-либо думать и уснул навеки мёртвым сном, тем самым обратившись в абсолютное ничто из которого уже никогда не родится нечто.

Он сделал всё, не делая ничего. Он знал всё, не изучив ничего. Он был всем, будучи ничем.

Как же скучно быть Богом…

Июль 2023 года

Закон притяжения

Как-то раз в уютной кафешке за одним столиком совершенно случайно оказалась пара молодых людей. Она – воздушная и кроткая на вид девушка в длинном платье и с заплетёнными в тугую и толстую косу волосами, он – бритоголовый, не слишком улыбчивый и эмоционально закрытый парень с тяжёлым взглядом, любивший носить круглоносые ботинки из чёрной кожи. В общем они были весьма типичными, несколько шаблонными и малость карикатурными представителями своего пола, каких можно встретить на каждом шагу в каждом городе каждой страны. Потягивая отвратительно переслащенный кофе, они отчаянно пытались найти общие темы для разговора, чтобы спасти стремительно шедший ко дну Титаник их первого и, вероятно, последнего свидания.

Они оба делили страстную любовь к киноискусству, вот только девушка обожала чувственные мелодрамы и романтические комедии, парень же предпочитал полные взрывов, крови и убийств боевики и не менее жестокие картины о гангстерах, так что не нашлось ни единого фильма, который бы пришёлся им обоим по душе и которым бы они могли совместно насладиться. Либо ему было смертельно скучно, либо ей было до омерзения жутко. Пришлось отбросить эту тему как совершенно негодную.

Девушка поделилась, что ей нравится гулять по вечерам в парках, наслаждаясь природой и ночным небом, парень же ответил, что в это же время он предпочитает смотреть футбол в баре с друзьями под нефильтрованное пивко. Он рассказывал ей о новинках автопрома, она же в ответ на это только зевала, а, получив слово, стала без умолку трещать о последних течениях в моде, о которых парень и знать ничего не хотел, потому как за трендами в нарядах следят только заднеприводные. Ей больше всего нравились десерты и красное вино, его желудок, напротив, требовал мяса и доброго виски. Она любила кошек, он любил собак. Она была жаворонком, он был совой. Она хотела дочь, он хотел сына. Временами ей требовалось выплакаться, он же от всей души презирал слёзы. Её научили мечтать о единственной любви до гроба, ему же привили мысли о многих любовницах.

В общем, сколько бы они не старались найти в чужой душе хоть что-то родственное своей, ничего у них не получалось. Во всём были они противоположны, во всём расходились, ни в чём не могли найти согласия, кроме домашнего хозяйства да постельных утех. И всё же, ацепившись за этот особо пикантный интерес, они вскоре сыграли пышную свадьбу, взяли кабальную ипотеку, как в наше время и полагается всем молодожёнам, обзавелись парочкой непослушных и капризных ребятишек и через несколько лет непрекращающихся споров и раздоров с облегчением в душе и с радостью в сердцах развелись, потому как прежние ласки им уже порядком пресытились и даже наскучили, а иных связей между ними двумя никогда и не было.

Июль 2023 года

Разгильдяй

– Пс-с-с… Са́у… – послышалось откуда-то сверху, но занятый сисадмин сделал вид, что не услышал оклика и только прибавил громкости в наушниках.

– Сау. Ей, – вновь раздался тот же голос, и едва расслышавший его Саураэ́ль искренне пожалел, что не может временно оглохнуть.

– Сау! – на этот раз голос прозвучал над самым ухом, и чья-то рука грубо затормошила администратора за плечо.

– Чего тебе, У́фи? – с нескрываемым раздражением процедил сквозь зубы Саураэль, сбросив наушники на по-черепашьи скрюченную шею.

– Мне нужна твоя помощь, – шёпотом протараторил Уфаи́л, половиной тела проникнув в тесную офисную ячейку.

– В этом я не сомневался ни секунды.

– Тогда ты мне поможешь?

– Нет.

– Но почему?

– Потому что мне надоело вечно решать за тебя твои же проблемы.

– Да когда я в последний раз к тебе обращался?

– Эм, дайка подумать… Ах да, в прошедший вторник, то есть… Вчера!

– Ну было такое, но то был пустяк – дел на две минуты. А сейчас я влип по полной и без твоей помощи мне будет трындец.

– У тебя и вчера был трындец и в пятницу. Только пятого числа у тебя не было трындеца, потому что там был…– сказал Саураэль и шёпотом выругался.

– Да, но… погоди-погоди, – с новой силой запричитал Уфаил, видя, как Саураэль надевает наушники и разворачивается на кресле. – Клянусь своей жизнью и жизнью моей матери, что на этот раз всё действительно, действительно ужасно. Если ты мне теперь не поможешь, то меня уволят или, что ещё хуже, переведут работать на самый нижний уровень, а ты сам знаешь какие там условия.

– Если хочешь, чтобы я тебе всё же помог, то найди аргумент получше, а то этот пока что работает только против тебя. И если бы твои клятвы работали, то ты бы уже давно в могиле бы лежал.

На это Уфаил ничего не ответил, только продолжил удерживать Саураэля за плечо, по-щенячьи тоскливо заглядывая в холодные глаза товарища, который нешуточно раздумывал над тем, чтобы поставить Уфаилу смачный фингал или дать пинка под зад, но какое-то неясное чувство в глубине сердца не давало ему распустить руки, и даже напротив подталкивало на помощь некудышному собрату.

– Ладно, пёс с тобой, показывай, что у тебя там стряслось, но знай, что это в последний раз! Ты меня слышишь? В последний раз!

– Обещаю, этот раз и больше никогда, – чуть ли не кланяясь в ноги, Ури дал торжественное обещание, которое и не думал когда-либо исполнять, и, словно маленький ребёнок или задорная балонка побежал по проходу, то и дело останавливаясь, чтобы посмотреть на следовавшего за ним родителя, страшась надолго потерять его из виду.

…

– Как? – мучительно простонал Саураил, глядя на сводные диаграммы. – Как ты умудрился довести всё до такого?

– Если честно, то я просто про неё забыл, – сказал Уфаил и с наивной дурашливостью юной кокетки пожал плечами.

– И на сколько? – спросил администратор, в ужасе прокручивая сводные таблицы.

– Недели на две, может больше…

– За две недели такого дерьма случиться не могло.

– В смысле две наши недели, а там…

– Пятнадцать тысяч лет, – выдохнул Саураэль, от бессилия опустив руки и опав на стуле.

– Да, – протянул Уфаил с натянутой улыбкой. – Это можно как-то исправить?

– Что именно исправить? Радиационный фон зашкаливает, озоновый слой похож на решето, три четверти поверхности выжжены подчистую, восемь десятых населения уже мертво, а из оставшихся девяносто девять и девять процентов умрут в течение следующих ста лет, то есть примерно через наш час. Кроме того, океаны засорены всем чем только можно до такой степени, что в них не осталось почти ничего живого, почва тоже заражена: продуктами горения, химикатами, пластиком, не говоря о тяжёлых металлах. Экосистемы полностью уничтожены, цивилизации лежат в руинах. Тут больше нечего исправлять! Дурья ты башка.

– Да не кричи ты так, – прошептал Уфаил, трусливо выглядывая из-за перегородок, думая, что их ненароком могло услышать вездесущее начальство. – Всё не так уж и плохо.

– А куда хуже?

– Сам посуди, планета ведь на месте, а это уже много стоит.

– Ага, прямо гора с плеч, – сказал Саруаэль и, скорее из любопытства, чем из желания что-либо делать протянул руки к клавиатуре. – Неужели тебе ни одного оповещения не пришло?

– Не знаю, возможно.

– Это как?

– Ну… я как бы поставил режим «Не беспокоить», – Уфаил почувствовал на себя прожигающий взгляд товарища и торопливо добавил, – нет, это не то, что ты думаешь! Меня загрузили работой на другом участке сектора, где формируется новая система. Пришлось пахать две недели со сверхурочными, и то едва справился. К тому же я старался не просто так, а для них – для землян. Хотел, чтобы они, когда отправятся к другим звездам, нашли там не голую пустыню, а инопланетный рай не хуже их родной планеты. Ну и ещё от звука этих оповещений у меня голова начинает болеть. Я ведь давно уже прошу начальство добавить в программу функцию выбора звука, чтобы поставить что-то более приятное, а то я так работать не могу.

– На месте Ганеши я бы на тебя уже давно ошейник с электрошоком надел, чтоб ты ни единого оповещения не пропустил. Но ладно. Тебе повезло, что ещё не было месячной проверки, так что можем попробовать сделать локальный бэкап, благо, что они у тебя дальше Луны не успели вылезти. Только надо подобрать подходящий момент в ближайшем прошлом, иначе парадоксы замести не выйдет, ни от них, ни от руководства. Сейчас посмотрим хронологию, – с этими словами Саураэль нажал на иконку с изображением часов и весь экран заполонили красные прямоугольники. – Твою же ма-а-ать. Четырнадцать тысяч войн за последний период, шестьдесят миллиардов насильственных смертей, одиннадцать тысяч триста сорок семь случаев применения ядерного оружия. Как же хорошо, что эти безумцы не успели добраться до антиматерии, хотя нет… как раз успели начать её промышленное производство. Чёрт подери, среди этого кошмара вообще отыщется хотя бы один мирный век?

– Если сделать фильтрацию и…

– И без тебя знаю. Вопрос был риторический, – сказав это, Саураэль ненадолго примолк обдумывая сложившееся положение. – Я не знаю, что ты делал с ними до того, как отвлёкся на пятнадцать тысяч лет, но это самые жуткие маньяки, что я когда-либо видел, а ведь мне в своё время пришлось курировать Иллетрум.

– Да не такие уж они и плохие.

– Нет, я серьёзно говорю. Это прямо рекорд, вернее анти-рекорд, но чтобы так облажаться это надо исключительный талант иметь. Так что можешь собой гордиться, ведь ты – одарённый! Я бы даже сказал, что самый особо-одарённый болван из всех, что я когда-либо видел. Я здесь работаю подольше твоего.

– Не говори ты так, – со слезами на глазах пробубнил Уфаил.

– Нет, ты лучше не реви, а посмотри на плоды своей некомпетентности и безалаберности! По твоей вине они вышли настолько ужасными, что даже все системные предохранители сумели поломать. Вон, двадцать раз в их сознание принудительно внедрялись положительные моральные установки про любовь и радость жизни и каждый раз они сумели их обойти и вывернуть наизнанку, превратив в разрушительный уничежительный аскетизм и ненависть ко всему что только есть на свете, включая самих себя. Твои творенья устроили двадцать священных международных войн, сто пять малых и больших организаций инквизиции, полторы тысячи массовых терактов во славу Высших сил с количеством жертв выше сотни и, что самое страшное, настрочили тринадцать тысяч альбомов унылого христианского рока! Про статистику по мелким проступкам лучше не вспоминать совсем, там просто мрак и ужас. Даже если бы я мог откатить всё на пятнадцать тысяч лет назад, то этим твоим ублюдкам уже ничем не помочь – они испортят всё, к чему только прикоснуться.

– И что ты тогда предлагаешь сделать?

– Ну… то же самое, что и в прошлый раз.

– То есть устроить тотальную ликвидацию? Это не будет чрезмерно?

– С теми динозаврами хорошо сработало, только не думаю, что следует снова отправлять астероид, а то начальство точно что-то заподозрит. Хотя… если после прошлых четырёх раз они не провели расследование, то, по всей видимости, они относятся к своей работе также, как и ты, а то и хуже… Хм… А ведь это бы многое объяснило.

– Мне нравились динозавры, – как-то рассеяно протянул Уфаил.

– Это да, за ними ты следил лучше, но это им всё равно не шибко то и помогло.

– И когда устроишь апокалипсис?

– Отчёт по циклу будет в конце следующей недели, а резервное сохранение в вечер себботы, так что надо бы управится в ближайшие пару дней. Позавчера было оповещении о скором взрыве сверхновой. Сейчас посмотрим… Да, как раз не слишком далеко, хотя лучше было бы ближе. За релятивистские объекты у нас отвечает Евдора…. Могу её подговорить, чтобы звезда при коллапсе большую часть энергии выпустила в сторону Земли. Как раз сметёт остатки озонового слоя, появится оправдание высокому уровню радиации, а остальные детали уже вручную подправим, чтобы достовернее выглядело. Только Евдора девка хоть и сговорчивая, но всё же капризная и без подарка её не уговоришь. Я с ней договорюсь, но всё оплачивать будешь ты.

– Это конечно, сколько надо, всё отдам, – говорил Уфаил, сморкаясь в бумажную салфетку и не веря в своё счастье. – Спасибо тебе, Сау, без тебя я бы уже давно пропал.

– Знаю, но повторюсь, что я делаю это в последний раз. Слышишь, лодырь несчастный? В последний раз!

– Обещаю, дружище, обещаю!

Август 2024 года

Философ и Сорняк

Никто не знает, как же так случилось, быть может, пёс бродячий колючку на хвосте принёс, а может птица, пролетая, с небес нагадила чутка, и в том дерьме проклято семя было, да только всё ж пророс в саду одном сорняк. Подлец был мелкий и бессильный, расти не смел он в высоту, к земле припав уныло, пристыжен пониманьем природы гнусности своей.

Вокруг него столпились садоводы и толки принялись вести, как бы ловчей его известь со свету, чтоб уберечь любимый сад от разрушенья. На их великую беду, в ту пору под яблоней дремал философ бородатый, известный мудростью речей и тайн Вселенских пониманьем. От звуков спора он проснулся и тут же страшно ужаснулся жестокости людской.

– О вы, безбожники и плуты! О лиходеи-гордецы! Как вы посмели обсуждать убийство божьего созданья?! Раз что-то есть на свете этом, так значит будет польза от него, быть может и не вам, но уж кому-то точно. Таков закон природы вечный, и права нет у вас ему наперекор идти! Пускай живёт сорняк!

Его послушались мужи и всё оставили как есть, ну а сорняк, почувствовав свободу, немедля обнаглел, листки расправил гордо, зарыл поглубже корни в почву и принялся расти на зависть всем деревьям на три аршина в день. Затем расцвел с невиданным размахом, да щедро в ветер семена бросал, чтоб разносились всюду. Не минуло и года, как захватила сад вредителей орда иным растеньям на погибель. Зачахли вишни, тыквы стонут, пшеница плачет без конца, но царь-сорняк живёт богато, детей строгая неустанно да бед не зная в жизни.

Селяне стали волноваться, что голод вскоре к ним придёт, и порешили объявить сорной траве войну. Они сражались храбро, с жаром, пололи грядки круглый день, без жалости косой махали, поля сжигали до углей, да толку не было с того, ведь наиценнейший чернозём навеки был отравлен, пропитан семенем дурным, и сколько не старайся, а плода доброго с него ты не получишь в веки.

Похожим образом в сердца людей заносит семена гордыни, алчности, разврата, бесчестья, лжи, продажности. И коль их сразу не задушишь, а дашь немного подрасти, считая их природным даром, нормальной частию души, то разум твой они захватят, вершить тебя заставят зло, изгнав из мыслей дуру-совесть, желанье помогать другим. Таких людей исправить сложно, вернуть к добру из бездны тьмы, а потому старайся с младу души сиянье сохранить и отклонять пороки стойко.

P.S.

Увы, читатель, я не помню, чем завершилась та война. Быть может громкою победой, а может бегством от врага, но знаю точно лишь одно, что был лишён философ языка, чтоб больше мудрыми речами народ он в глупость не ввергал.

Август 2023 года

Желанное Зло

Эта давняя история приключилась в одном из больших городов герцогства Центральной, хотя возможно, что и в одном из малых посёлков баронства Южной Европы. Обстоятельства и герои тех событий были весьма обыденны для тех лет и встречались повсеместно, так что правильнее будет закрыть глаза и наугад тыкнуть в карту старой Европы, и вы наверняка попадёте в то место, где могли произойти эти события, если только ваш палец не уткнётся в морскую пучину. А дело было так.

В одной очень хорошей и приличной семье у многоуважаемого отца и известной своим благочестием матери родилась дочь. Она была не первым ребёнком, но и далеко не последним, как было принято в те годы, зато она оказалась в числе немногих, кому посчастливилось дожить до поры юности. Девушка она была статная, в меру красивая и, что самое главное, в высшей степени благовоспитанная и богобоязненная, полная смирения и уважения к старшим, как и подобало юным девушкам в те далёкие времена. Она всегда носила длинные платья, скрывавшие её длинные, стройные ноги, убирала густые, лоснящиеся золотые локоны под платок и стыдливо отводила взгляд в сторону, когда на неё с особой однозначностью смотрели мужчины, потому как её отец-настоятель твёрдо наказывал не вгонять в искушение ближних своих и не искушаться самой, не делая тем услугу Дьяволу, а разве найдётся на свете большее искушение, чем страсть искренней любви?

Следуя этим заветам, девушка жила строго, скоромно и была стойкой ко всякому соблазну, словно истинная святая, и некоторые соседи в серьёз поговаривали, что её ангелом-хранителем была никто иная, как сама дева Мария, так что, пожалуй, и мы будем её так называть. Однако даже она нет-нет, а иногда искоса и тайком поглядывала в сторону мужчин и при этом чувствовала, как её сердце начинало биться чаще, щёки наливались краской, по лону разливалось приятное тепло, а в голове возникали какие-то смутные, манящие образы, которые отнюдь не казались чем-то плохим, а очень даже напротив – чем-то в высшей мере правильным и непременно хорошим. В этом радостном, светлом чувстве она видела знак божьей благодати, который должен был указать ей на истинного, определённого самими Небесами суженного, с которым она непременно обретёт счастье на земле подобное тому, которое ожидало её после смерти в райских кущах. И с каждым днём Мария со всё большим нетерпением ждала того единственного, вожделенного часа, когда под сводами святой церкви ей наденут на палец заветное кольцо, и она наконец-то сможет вкусить всех таинственных и прежде запретных наслаждений, которые сулила ей первая брачная ночь, о которой до неё до ходили самые невероятные слухи. Что же до будущего супруга, то в её пылком юношеском воображении он всегда представлялся по-разному: то рыцарем, то трубадуром, то принцем, а иногда и разбойником, однако же он неизменно был молод, хорош лицом, приятен нравом, обходителен, силён, ну и в довесок всему богат, но это качество отнюдь не было сутью её томных фантазий, а лишь завершающим штрихом, призванным приукрасить всё прочие достоинства несуществующего кавалера.

В общем, мечтала Мария, что говориться, с размахом и без всякого стеснения и смирения, которое полагалась ей по вере, но редко когда пыльные догмы способны в полной мере задушить пыл бурной молодости. Однако, будем частных, на всём белом свете даже с Божьей помощью вряд ли отыщется хотя бы пара мужчин, которые бы могли потягаться с её грандиозными фантазиями. Да и то по единственно нерушимому на этом свете закону подлости при всей их кажущейся идеальности с этими сказочными женихами непременно оказалось бы что-нибудь не так, да в такой степени, то женитьба стала бы решительно невозможной. Так что девушке в любом случае пришлось бы довольствоваться меньшим, но и это меньшее всё равно было бы достаточно большим и принесло бы ей искомое счастье. И всё же… отправиться на поиски суженного и своего счастья ей так и не довелось.

Нынче об этом не слишком часто вспоминают, но в те полные рыцарского достоинства и христианского благочестия времена браки заключались отнюдь не по воле любящих сердец, но по воле старших членов семьи, исходивших исключительно из сухого расчёта, который правильнее бы было назвать корыстью, жадностью или же алчностью, в общем тем самым, чему покровительствует не светлый, любвеобильный и бескорыстный Яхве, но повелитель греха, мрачный князь Ада – Мамона.

В соответствии с этой древней традицией родители Марии, едва ей исполнилось четырнадцать лет, принялись подыскивать ей подходящего жениха, и в скором времени им попался достойный кандидат – почтенный граф, бывший крестоносец, заработавший несметные богатства и великую славу в Святой земле и водивший тесную дружбу как с королём, так и с папой римским. У него во владении был надёжный замок высоких стен и глубоких рвов, пара десятков деревень, возделывавших бескрайние поля пшеницы, ржи и проса, а в его угодьях паслись несметные табуны прекрасных жеребцов. Он был прекрасной партией для юной Марии за тем единственным исключением, что ему было уже далеко за семьдесят лет, и от былой стати и мощи не осталось и следа, как и от густой шевелюры на измятом вражескими булавами черепе.

Когда же девушка впервые увидела своего суженного, то она подумала, что это был прадед её молодого жениха, однако, когда она поняла, что это и был её будущий муж, то она тут же, к большому неудовольствию родителей лишилась чувств, за что им пришлось долго оправдываться за непочтительное почтение дочери, уверяя жениха, что это она от большой радости. С того самого дня Мария потеряла аппетит, сон и впала в глубокую меланхолию, не имея сил заниматься чем бы то ни было, и чем ближе была свадьба, тех хуже она себя чувствовала, и тем страшнее становилась серость её жизни.

В назначенный день её, бескровную и бледную словно смерть, провели под руки через наос к алтарю, где её уже ждал разодетый в золото и шелка скрюченный старикашка с гаденькой ухмылочкой на лице, после чего свершилась торжественная церемония в лучших христианских традициях. Граф, решивший оставить стяжательство в прошлом и провести свой последний десяток лет на земле с шиком, щедро потратился на украшения и на угощения, так что свадьба приобрела поистине королевский размах. Вино и пиво разливались полноводными реками, повара жарили диких туров в огромных жаровнях, музыканты и шуты развлекали достопочтимую публику, и все были счастливы на том празднике жизни. Все, кроме самой невесты, не проронившей за весь вечер ни единого слова.

Преисполненная ужаса и отчаяния она всё застолье снедалась заживо мыслями о том, что должно было последовать за пиршеством, но совершенно зря. Пускай старый мерзкий обрюзгший граф был похотлив, словно мифический сатир, однако он уже давно исчерпал весь огонь своей молодости, и сколько бы он не возился в постели, сколько бы он не пристраивался к невесте, но ему так и не удалось исполнить своё чёрное намерение.

Той ночью девичья честь осталась при Марии, но взамен неё она раз и навсегда потеряла кое-что другое – веру в Бога. Её уверяли, что Господь любит её больше всех на свете и желает ей одного только счастья, но именно в его доме и с его благословения её обручили с отвратительным стариком, чьи малейшие прикосновения вызывали у неё оторопь, слюнявые беззубые поцелуи отдавались в ней дрожью, а его неловкие попытки свершить супружеский долг внушали ей тошноту. Ей сказали, что по закону Божия отныне и вовек она должна быть верна нелюбимому мужу и что все прочие, даже самые искренние и нежные чувства к иным мужчинам были лишь происками дьявола, желавшим совратить её душу и забрать её к себе в адское пекло.

В ту ночь, лёжа подле храпящего мужа, Мария пришла к страшной и смелой мысли, что раз Бог заставил её делать то, что она всем сердцем считала неправильным, что вызывало у неё одно только отторжение, что привело её к страданиям, то разве он её любил? Разве любили её родители, думавшие прежде всего не о её благе и счастье, а о своём кошельке? Она чувствовала, и, более того, она знала, что нет. Что никто из них её не любил по-настоящему, и, вспомнив старую мудрость, что враг моего врага – мой друг, она обратила свои помысла и чувства от Яхве к Люциферу, и тот немедля дал ей ответ.

Всё, к чему стремились её чистая душа и её нежное сердце, он не запрещал, но поощрял и предлагал куда большее, и она немедля присягнула ему на верность. А чтобы закрепить свою клятву делом, она осторожно вылезла из-под одеяла и незаметно, благо, что пьяный муж спал мёртвым сном, сбежала из спальни и тут же наставила ему пару красивых и ветвистых рогов с подвернувшимся под руку молодым шутом, не сколько из любви к весельчакам, сколько из мести, и это блюдо показалось ей самым изысканным на свете.

С тех пор она так и жила. Днём благопристойная графиня, шившая для мужа гобелены и стоявшая на коленях в храме, а ночью похотливая развратница и богохульная ведьма, совращавшая юные христианские души на путь греха, а после торжествующе плясавшая нагишом в компании чертей на очередной чёрной мессе. Не имея возможности позволить себе большой и чистой любви, она жила мимолётными порывами страсти, дарившими ей краткий миг блаженства на одну ночь, исчезавший с первыми лучами рассвета. Но несмотря на всё это обилие земных удовольствий, ей так и не довелось познать истинного человеческого счастья, и всё же её судьба сложилась куда лучше, чем если бы изо дня в день, из года в год она бы покорно прозябала при старце, не имея к нему и капли тёплых чувств, единственно желая ему скорой смерти.

Так что если вы когда-нибудь задумаетесь, откуда же в богобоязненных средневековых королевствах было столько ведьм, то вспомните, скольких девушек выдали замуж против устремления их сердец, и задумайтесь о том, сколько благородных рогоносцев в ту пору растило чужих сыновей и дочерей.

Апрель 2024 года

Посвящается Оноре де Бальзаку и его «Озорным Рассказам»

Чукча не издатель

Представьте себе рабочий кабинет новомодного офиса. Он достаточно просторен, и обставлен преимущественно в коричневых и серых цветах, не слишком ярких, но и не слишком тусклых, что добавляет ему элегантной строгости и тихой роскошности. Перед огромным окном, растянувшимся во всю ширину стены, стоит такой же длинный стол на тонких металлических ножках, совершенно невидимыми спереди, отчего кажется, что массивная дубовая доска, покрытая толстым слоем чёрного лака, сквозь который проглядывается рисунок самого дерева, чудесным образом левитирует в воздухе. За столом в огромном кресле с мягкой кожаной обивкой, скрипящей при каждом движении, сидит невысокий мужчина лет сорока пяти, а может что уже и почтенных пятидесяти. Он лысоват, могуч в плечах, но ещё большее могущество заключено в его необъятной талии, которую кое-как скрывает дорогой, сшитый на заказ пиджачок, с которым он практически не расстаётся, будь то деловая встреча или же светский раут. Мужчина сосредоточен на работе, в линзах его круглых очков мелькают белёсые отражения окон программ, а цепкие, пронзительные глазки бегают от цифры к цифре, от графика к графику, пока великий ум производит молниеносные вычисления и столь же легко и непринуждённо принимает судьбоносные решения.