WW II Война, крах Маннергейма
Вступление
30 июня 1941 год, Берлин
Я, спецпосланник НКИД СССР Козырев Сергей Владленович, вместе с другими советскими дипработниками и членами их семей, оставался по-прежнему в Берлине – в самом логове врага.
Мои редкие вылазки за стены осаждённого советского полпредства, ставшие возможными благодаря подкупленному мною эсэсовскому обер-лейтенанту Хейнеману, позволили нам вести переговоры с германским министерством иностранных дел с ещё большей твёрдостью.
Теперь мы могли решительнее настаивать на нашем неизменном требовании – об обмене «всех на всех».
Давление со стороны представителей Вильгельмштрассе не ослабевало, но оставалось тщетным.
Мы по-прежнему требовали полной эвакуации всей советской колонии, зная, что немецких дипломатов в Москве не выпустят, пока наши условия не будут приняты.
Так тянулись дни – долгие, напряжённые, и каждый раз переговоры заходили в тупик.
Вопрос об эвакуации оставался нерешённым.
Очередной вызов в здание германского МИДа на Вильгельмштрассе предвещал ничего хорошего.
Едва я вошёл в кабинет, как заметил: чиновник из протокольного отдела явно раздражён.
– Ну что, вы уже составили список тех, кому собираетесь разрешить выезд? – резко бросил он.
– Нет, – спокойно ответил я.
Он тяжело вздохнул, будто сдерживая раздражение:
– Напрасно вы медлите! Господин рейхсминистр фон Риббентроп крайне недоволен вашим упрямством. Мы не можем больше терпеть проволочек. К тому же Германия заинтересована в скорейшем возвращении сотрудников своего посольства из Москвы.
Его тон лишь подтвердил мои догадки: Шуленбург и остальные дипломаты всё ещё находились в советской столице.
Раздражение немца выдало и другое – Москва не спешила начинать эвакуацию германской колонии.
Вывод напрашивался сам собой: нужно стоять твёрдо и не уступать.
Я посмотрел ему прямо в глаза и твёрдо произнёс:
– Отбирать никого не собираемся. Наша позиция неизменна: все советские граждане должны получить право вернуться на Родину. Ни на какие сделки мы не пойдём. Если вы намерены продолжать уговоры, то лишь напрасно потратите время. Пока наше требование не будет выполнено, мы не сдвинемся с места.
Собеседник, стараясь сохранить видимость спокойствия, снова принялся убеждать, что германская сторона не согласится на подобные условия.
Он заявил, что в Москву могут вернуться лишь столько советских граждан, сколько сейчас находится в немецкой столице германцев – сто двадцать человек.
– Следовательно, – сказал он, – и из Берлина сможет выехать не более ста двадцати ваших. Составьте список, передайте его в министерство – и мы обсудим детали обмена.
Я только повторил:
– Мы не изменим своей позиции. Наш долг – защитить каждого советского человека. Мы не можем бросить полторы тысячи наших граждан, находящихся здесь по официальным командировкам. Все они прибыли в Германию на законных основаниях, согласно нашим соглашениям. Мы требуем их возвращения на Родину!
Переговоры вновь зашли в тупик.
Мы обменялись привычными аргументами, но не сдвинулись ни на шаг.
Тогда чиновник, видимо, потеряв терпение, пригрозил: если мы не согласимся, германские власти сами составят список и принудят нас к подчинению.
Я ответил спокойно, но с нажимом:
– Не советую забывать, что в Москве находятся ваши дипломаты. Уверяю вас, соответствующие меры могут быть приняты и в отношении них.
На этом мы и расстались – без результата.
Дорога обратно в посольство казалась особенно длинной.
Но вернувшись, я узнал новость, способную изменить весь ход дела. Товарищи, слушавшие английское радио, сообщили: достигнута договорённость, согласно которой Швеция будет представлять советские интересы в Германии, а Болгария – германские в Москве.Я размышлял о том, что ситуация может обостриться, а нам, отрезанным от постоянной связи с Москвой, будет непросто отстоять свою позицию.
Любопытно, что чиновник МИДа, с которым я только что спорил, несомненно, уже знал об этом соглашении, но умолчал.
Пожалуй, именно поэтому он так настойчиво пытался вынудить нас к уступкам: понимал, что с появлением посредников отступать станет ещё труднее.
Вскоре после известия о договорённости к нам в посольство прибыл представитель Швеции – новый посредник, которому отныне предстояло быть связующим звеном между Москвой и Берлином.
Мы сразу передали ему текст телеграммы, адресованной в Советский Союз.
В ней подробно сообщалось о наших шагах и о том, как настойчиво мы добиваемся эвакуации всех советских граждан, оказавшихся на территории Германии.
Ответ пришёл удивительно быстро – всего через час.
Из Москвы нам сообщили: посольство действует верно, позиция о возвращении всех без исключения советских людей правильна и должна быть отстаиваема до конца.
Обмен необходимо осуществить в полном составе, на условиях взаимности с немецкой колонией, находящейся в Советском Союзе.
Эти строки стали для нас не просто одобрением, а прочной опорой. Теперь мы знали: за нашей спиной – воля советского правительства – Сталтина, и отступать нам нельзя.
Шведский представитель, улыбаясь своей сдержанной дипломатической улыбкой, добавил, что уже на следующий день, после моей тайной беседы с временным поверенным США, в нейтральных газетах появились нелицеприятные для Берлина заметки.
Журналисты писали о попытках гитлеровцев воспрепятствовать возвращению части советской колонии – факт, который не мог остаться незамеченным международным сообществом.
Теперь немцам стало ясно: скрывать правду не удастся, и давление нейтральной прессы вынудит их пойти на уступки.
Действительно, вскоре в министерстве иностранных дел Рейха приняли наши списки советских граждан – сотрудников учреждений и членов их семей, интернированных в Германии и на оккупированных территориях.
Мы, наконец, получили подтверждение: их включат в программу обмена.
Вечером того же дня вся наша небольшая осаждённая община собралась в зале полпредства, чтобы послушать сводку Совинформбюро.
Голос Левитана, напряжённый и строгий, звучал в тишине:
«В течение 30 июня на всём протяжении советско-финляндской госграницы противник, наступавший накануне, отброшен нашими войсками.
На Мурманском направлении идут ожесточённые бои с немецкими войсками, в ходе которых противник несёт значительные потери.
На Вильненско-Двинском направлении наши войска ведут ожесточённые бои с мотомехчастями противника, которые пытаются прорваться в северо-восточном направлении.
Численно превосходящему противнику на этом направлении наши войска противопоставляют упорство и быстроту манёвра.
На Минском и Барановичском направлениях наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами подвижных войск противника, задерживая их продвижение на промежуточных рубежах.
В районе Ровно продолжаются крупные бои танковых соединений. Все попытки противника прорваться на восток отбиты с большими для него потерями. Бои на этом направлении носили характер ожесточённых схваток танковых частей, в результате которых значительное количество немецких танков уничтожено.
На Бессарабском участке фронта противник вновь пытался форсировать реку Прут, но быстрыми и решительными действиями наших войск эти попытки были отбиты с большими для него потерями».
Он читал уверенно, размеренно, словно каждый его слог был ударом по врагу.
Рассказ о тяжёлых сражениях завершился сообщением о действиях флота – три вражеские подлодки уничтожены, две в Балтийском, одна в Чёрном море.
Когда началась вторая часть сводки – патриотическая, где звучали имена героев, прославлялись их подвиги, – я уже не слушал.
Слишком велика была усталость.
Слишком тяжёлой тревога, прочно осевшая в сердце.
Все шифры, коды, документы, хранившие государственные тайны, были уничтожены за день до войны – я сам принимал в этом участие.Мы жили, словно в осаде, в постоянном ожидании неизвестности.
Об этом знали и гестаповцы: их первый обыск, проведённый утром 22 июня, не дал никаких результатов.
Потому мы дежурили по очереди, замыкали ворота на все замки, и каждый раз, когда у входа раздавался звонок, дежурный первым делом заглядывал в смотровое окно, прислушивался, вглядывался в тьму улицы.Но расслабляться мы не имели права. Опасность оставалась реальной – в любую минуту в ворота посольства могли вновь ворваться вооружённые агенты.
В ту ночь тревога пришла внезапно.
Звонок у ворот раздался резко и настойчиво, не умолкая ни на секунду.
Дежурный выглянул, но за воротами царила темнота. Он позвал:
– Кто там?
Ответа не последовало. Звонок продолжал звенеть, будто кто-то нарочно издевался над нашим сном.
Шум поднял всех. Вскоре во дворе собрались почти все руководящие работники. Мы стояли в полумраке, совещаясь, не зная, что делать.
Открыть – значит подвергнуть себя опасности: вдруг это ловушка?
Не открыть – невозможно: звонок сводил с ума, тревожил всех, усиливал общую нервозность.
Наконец мы решили действовать осторожно.
Я подошёл к воротам, приоткрыл калитку и, высунувшись наружу, оглядел улицу.
Она была пуста.
Лишь в отдалении маячили несколько силуэтов солдат, а прямо у ворот, прислонившись к каменной кладке, стоял эсэсовец – и… спал.
Во сне он, видимо, навалился плечом на кнопку звонка, не подозревая, какой переполох вызвал.
Я коснулся его локтя. Он вздрогнул, выпрямился – и звонок тут же смолк.
Указав ему на причину суматохи, я не сдержал ироничной улыбки.
Он смутился, пробормотал что-то невнятное. Я молча закрыл калитку.
Этот комичный, почти анекдотический эпизод – лишь штрих к общей картине.
Такой была наша жизнь в осаждённом посольстве: под постоянным напряжением, в ожидании опасности, где каждая мелочь могла обернуться бедой.
Но, как ни странно, за все десять дней нашего вынужденного заточения ни одного нового инцидента гитлеровцы не допустили – кроме постыдного обыска в первый день.
Видимо, их сдерживал страх перед возможными ответными мерами в Москве, где всё ещё оставались их дипломаты.
Однако та относительная безопасность, которой мы пользовались за стенами полпредства, распространялась далеко не на всех.
Пока мы находились под защитой дипломатического иммунитета, тысячи наших сограждан, оказавшихся в Германии по служебным делам, не имели такой защиты.
Им предстояло пройти через унижение и страдания.
И вот… наконец нам сообщили, что все советские граждане, задержанные в первые часы войны – включая шофёра, арестованного ещё утром 22 июня, – будут доставлены в Берлин.
Им, по обещанию германских властей, разрешат встречу с советским консулом при участии представителя Швеции.
И, к нашему удивлению, это обещание действительно было исполнено.
Мы поехали на окраину города – туда, где за колючей проволокой, в холодных бараках, размещался лагерь для интернированных.
Там мы и увидели наших людей.
Они были измождены, оборваны, многие – босые, в пижамах и домашних туфлях.
Голодные, усталые, с потухшими глазами.
Это зрелище трудно было выдержать без кома в горле.
Все эти люди – инженеры, переводчики, служащие, командированные в Германию по линии торговых и промышленных ведомств, – оказались в положении пленников.
Те, кто не имел дипломатических паспортов, подверглись особенно жестокому обращению.
Мы добились разрешения накормить их, но просьбу о тёплой одежде немцы отвергли.
Семьи разлучали, а самих арестованных под конвоем увозили прямо в концентрационные лагеря.Нам впервые стало известно, как именно проходили аресты: в ночь на 22 июня гестаповцы врывались в квартиры советских граждан, вытаскивали их из постелей, не позволяли взять ни документов, ни вещей.
С того же дня, когда по улицам Берлина прогремели первые тревожные крики и вой сирен, мы – дипломаты – оказались заперты в стенах посольства.
А наши товарищи из торгпредства и командированные советские специалисты – в бараках, за проволокой.
Мы также узнали подробности трагедии, разыгравшейся в здании торгпредства в первые часы войны.
22 июня, ещё до рассвета, я находился неподалёку и видел, как из верхнего этажа валил густой чёрный дым.
Позже, из рассказов выживших сотрудников, мне удалось восстановить картину тех событий.
В ночь на 22 июня в здании дежурили товарищи Федечкин и Бозулаев.
Всё шло, как обычно. Но ближе к полуночи связь внезапно оборвалась – входящие телеграммы перестали поступать.
Это было необычно, настораживающе. Сигнал беды – первый, хоть и неясный.
А затем раздался второй – уже явственный: тревожный вой сирены.
Федечкин схватил телефон, связывающий верхние комнаты с постом у входа.
– Что случилось? Почему тревога?
Голос дежурного был взволнован:
– В двери ломится отряд эсэсовцев! Их много. Я не открываю, но они бьют прикладами, кричат. Могут прорваться в любую минуту!
Все знали: стеклянные двери холла не выдержат натиска.
За ними – лишь лёгкая металлическая решётка, ненадёжная преграда.
Если фашисты ворвутся, времени останется совсем немного.
Федечкин немедленно вызвал шифровальщиков Логачёва и Шматова.
Четверо мужчин заперлись в служебной комнате и начали уничтожать документы.
Маленькая печка, стоявшая у стены, не справлялась с объёмом бумаг, да и тяги не было.
Тогда они развели пламя прямо на железном листе, на котором стояла печь.
Огонь разгорался, дым заполнял комнату, в носу щипало от гари, глаза слезились, но останавливаться было нельзя.
Металлический лист вскоре раскалился добела, пол начал тлеть, воздух стал невыносимо жарким, но они продолжали сжигать бумаги – страницы с кодами, шифрами, именами, договорами.
Каждый лист, превращаясь в пепел, отнимал у врага ещё одну тайну.
Когда удары сапог и прикладов раздались у самой двери, они ещё успевали кидать последние папки в огонь.
Время будто сжалось в секунды.
И вот – треск, грохот, дверь рухнула, в комнату ворвались эсэсовцы.
Перед ними – лишь дым, пепел и тела, обессиленные жаром и удушьем.
Фашисты расталкивали их сапогами, переворачивали, искали хоть какие-то улики.
Не найдя ничего, потащили вниз, в холл, а затем – в чёрный фургон.
Четверых доставили в гестапо, где их сразу раздели, отобрали деньги, часы, личные вещи, а после бросили в одиночки.
Начались допросы.
По нескольку раз в день их вызывали, избивали, требовали выдать секреты, подписать бумаги.
Но они молчали.
Десять долгих дней пыток – и ни слова предательства.
Когда их освободили, в день нашего отъезда из Берлина, я едва узнал товарища Логачёва – лицо его было сплошь покрыто синяками и кровоподтёками.
Они вышли из гестапо измождёнными, но непокорёнными.
Советские люди – даже в плену – остались верны присяге и долгу.
Однако процесс обмена шел своим чередом.
Оказалось, что позиция Берлина относительно обмена дипломатами была изложена еще в ноте болгарской миссии, направленной в НКИД СССР 28 июня.
Там предлагалось включить в обмен четыре категории германских граждан: дипломатов, консульских служащих, лиц со специальными миссиями и частных граждан.
Эвакуацию планировалось организовать двумя группами, разделяя вышеупомянутые категории: первые три – в первую группу, четвертая – во вторую.
Москва согласилась с предложением Берлина, подчеркивая необходимость аналогичного подхода для советских граждан и методов двухэтапной эвакуации.
Советская сторона уточнила свою позицию: первая группа должна была включать всех государственных служащих посольства и торгпредства в Берлине, сотрудников консульств в Кёнигсберге, Вене, Праге и Париже, а также представителей Народного комиссариата внешней торговли и прочих командированных из различных наркоматов, находящихся как в Германии, так и в Чехии, Бельгии, Нидерландах и Норвегии.
Туда же включили работников банка «Гаркребо», который обслуживал советско-германский торговый кредит; сотрудников ТАСС; курьеров; управляющего домом бывшего советского представительства в Варшаве и членов их семей.
Неожиданно составлением списков занялся лично Деканозов – причину этого я узнал позже.
Советское правительство также приняло немецкие предложения включить в первую группу сотрудников германского посольства в Москве, консульств в Ленинграде, Батуми и Владивостоке, представителей германской прессы и торговых фирм.
В качестве места обмена предложили один из пунктов Турции.
Согласование процедур обмена и списков лиц велось интенсивно – в Москве с болгарскими и шведскими посланниками, а здесь в Берлине через меня в германском МИДе несколько раз на день.
Переговоры были трудными и напряженными, но ясность относительно будущего обмена постепенно проявлялась.
Советское правительство решительно возражало против попыток Берлина ограничить обмен только дипломатическими сотрудниками.
Прямо заявлялось: "Советское правительство считает абсолютно необходимым включить всех командированных граждан одновременно с дипломатическим персоналом".
Тем временем вокруг нашего будущего обмена сгущался клубок новых переговоров, бюрократических проволочек и тайных интриг.
Каждый день приносил то проблеск надежды, то новую задержку, то очередное недоразумение, сплетённое германской канцелярией, словно нарочно, чтобы измотать наши нервы.
Мы знали: обмен возможен только на условиях полного равенства сторон – советские граждане за немецких, интернированных в Москве.
Однако гитлеровцы, цепляясь за каждую деталь, пытались ограничить список возвращаемых, вычёркивали имена, ссылались на несуществующие распоряжения, затягивали сроки.
Шведские посредники приносили из МИДа Рейха всё новые списки, и мы каждый раз, не теряя твёрдости, повторяли:Но у нас было преимущество – железная ясность позиции Москвы.
– Обмен – только всех, без исключения. Ни одного советского человека мы не оставим здесь.
Эта непреклонность поражала немцев.
Привыкшие к тому, что на их крик или угрозу мир склоняет голову, они не понимали, почему советские дипломаты, запертые в осаждённом посольстве, говорят с ними спокойно, но так, будто за их спинами стоит целая страна, готовая сражаться до последнего солдата.
И в этом была правда – за нами действительно стоял весь советский народ, уже поднимавшийся на смертельную битву.
В те дни особое значение имела моя роль – личного посланника Сталина.
Я стал не просто спецпосланником НКИД СССР – я вынужденно стал сердцем всей миссии, человеком, который держал линию переговоров. Для сего мне пришлось удивлять всех своим самообладанием.
Под мом руководством каждый из нас советских знал, что делать.
В разговорах с шведами я был предельно точен, в контактах с немцами – хладнокровен, почти ледяной.
Всё, что исходило из моих уст, звучало как решение, а не просьба.
Шведские дипломаты, привыкшие к иной манере общения, с уважением отмечали мою выдержку, – о чём мне по секрету рассказал товарищ Бережков.
– Ваш Козырев, – сказал однажды один из них Бережкову, – ведёт себя так, будто весь Берлин принадлежит ему.
И действительно, за этими стенами, где царили холод, усталость и голод, мне надлежало оставатся собранным, уверенным, будто всё происходящее – лишь эпизод большого пути.
Тем временем обмен начал обретать реальные очертания.
Шведы сообщили, что первая партия немецких дипломатов, находящихся в Москве, уже готовится к отъезду.
Значит, и нас вскоре должны вывезти.
Каждый час мы ждали вестей, прислушиваясь к звукам за воротами: не подъехали ли машины, не прибыл ли конвой.
Мы собирали чемоданы, упаковывали остатки личных вещей, бумаги, книги – всё, что удалось сохранить. Ничего лишнего.
Каждый понимал: путь будет долгим, через пол-Европы, под охраной врага.
В последние часы перед отъездом в воздухе висело напряжение – то особое состояние, когда время словно замедляется, а каждый шаг становится последним.
Мы прощались с комнатами, в которых жили эти долгие недели, со старой мебелью, с окнами, из которых столько раз смотрели на безмолвный Берлин.
За воротами стояла тишина, но внутри у каждого звучал один и тот же вопрос:
Не сорвут ли всё в последний момент? Не нарушат ли немцы своё обещание?
Сомнение не покидало никого.
Мы уже прекрасно знали, с кем имеем дело.
В стране, где ложь и коварство возведены в закон, верить словам противника было невозможно.
И всё же надежда теплилась.
Она поддерживала нас в эти дни ожидания, как слабый, но неугасимый огонёк в темноте.
Надо заметить, в переговорах об обмене дипломатами советская сторона имела небольшое тактическое преимущество. Трудно сказать, насколько дорог Берии был его друг Деканозов, а вот находившаяся в Москве родная сестра была Риббентропу безусловно дорога.
Благодаря шведским посредникам, советское посольство в Берлине получало информацию о ходе переговоров в Москве с Шуленбургом.
Вечером, как всегда, все слушали Сводку:
Левитан в ней сообщил:
«Днём 1 июля наши войска вели упорные бои на Мурманском, Кексгольмском, Двинском, Минском и Луцком направлениях.
На остальных направлениях и участках фронта наши войска удерживали госграницу и вели борьбу с противником, пытавшимся её нарушить.
На Мурманском направлении наши войска ожесточёнными боями задерживают продвижение превосходящих сил противника.
На Кексгольмском направлении противник в нескольких местах перешёл в наступление и пытался углубиться в нашу территорию. Решительными контрударами наших войск атаки противника были отбиты с большими для него потерями.
На Двинском направлении наши части ведут упорные бои с танками и пехотой
противника, противодействуя его попыткам прорваться к переправам на реке Западная Двина.
На Минском направлении продолжаются бои с подвижными частями противника.
Наши войска, широко применяя заграждения и контрудары, задерживают продвижение танковых частей противника и наносят ему значительное поражение.
На Луцком направлении наши войска остановили наступление крупных соединений противника. В многодневных боях на этом направлении противник понёс большие потери в людском составе и материальной части. I
Осуществляя планомерный отход, согласно приказу наши войска оставили город Львов».
Последнее предложение Левитан произнёс с новыми нотками в голосе – полными трагизма. До этого о сдаче крупных городов он не сообщал. Хотя гебельсята уже во всю трубили о взятии белорусской столицы – Минска и Литовской ССР – Каунаса.
Наконец, ближе к полуночи в ворота постучали. На этот раз – не тревожно, не настойчиво, а чётко, уверенно. Дежурный выглянул – у ворот стояли шведские дипломаты.
Они сообщили: обмен утверждён, отправление – завтра.
Эта весть, которую мы ждали долгие недели, прозвучала как освобождение. Мы переглянулись, но радоваться вслух не стали. Каждый понимал – радоваться ещё рано. Всё могло измениться в любую минуту.
И всё же в ту ночь впервые за всё время войны нам удалось заснуть спокойно.
На утро 2 июля, дня нашего отбытия из Берлина, посольство было опломбировано, а все сотрудники в нескольких составах были вывезены из Берлина.
Последняя встреча с нашим невольным помощником эсэсовцем Хейнеманом произошла, в тот же день, когда мы покидали Берлин.
Прощаясь, он довольно откровенно дал понять, что понимает подлинный смысл проведенной с его помощью операции.
– Возможно, – сказал он, – когда-либо случится так, что мне придется сослаться на эту услугу, оказанную мной советскому посольству. Надеюсь, что это не будет забыто…
Я его горячо в этом заверил…
Что потом будет с Хейнеманом, – неизвестно. Может быть, он погибнет на этой войне, а может, останется невредимым и будет где-то доживать свой век. Может быть, он, как эсэсовский офицер, запятнает себя кровью невинных жертв на оккупированных гитлеровцами территориях и будет скрываться от руки правосудия или уже понесёт заслуженную кару. А может, сумеет остаться в стороне от участия в зверствах гестапо – все может быть.
Но справедливости ради надо сказать, что в эти дни он, пусть не совсем бескорыстно, оказал нам немалую услугу.
На отъезд советских дипломатов пришла поглазеть вся берлинская дипломатическая колония… Все они улыбались… Одни искренне, как американец Моррисон, а другие со злорадством… как вот тот … Ёлло Пукка… как я звал про себя финского посланника.
Его плешивый вид меня мысленно вернул в такой уже далёкий октябрь 1939 года…
Глава 1
Октябрь 1939 год, Москва
По возвращении в Москву после демаркации нашей новой западной границы, я продолжи выполнять поручение Сталина по имплементации секретных протоколов к советско-германскому договору.
Следующей на очереди по включению в советскую сферу была Литва.
Ещё 29 сентября 1939 года я вызвал её посланника в Москве Наткевичуса и заявил ему, что следовало бы начать прямые переговоры о внешнеполитической ориентации Литвы.
Уже 1 октября литовское правительство согласилось делегировать в Москву министра иностранных дел Урбшиса.
И вот… на начавшихся переговорах я сообщил литовской делегации о советско-германском соглашении относительно раздела Литвы.
Сталин предполагал такой поворот и уполномочил меня предложить как приманку в обмен на договор о взаимопомощи – город Вильно (Вильнюс) и Виленский край. Я лично был против такой чрезмерной, на мой взгляд, щедрости. Тем более, что моё… так скажем… чутьё просто кричало, что не следует этого делать, так как благодарности не будет!
Тем ни менее, ещё перед отъездом в Белоруссию, я передал им советские предложения и проекты документов.
Однако литовское правительство решило отказаться от размещения советских войск, но выразило готовность иметь тесное сотрудничество с Москвой в военной области.
Однако на новых переговорах я заявил, что СССР настаивает на размещении войск, намекая, что в противном случае Вильнюс может быть передан Белорусской ССР.
В качестве дополнительного аргумента на границах Литвы была развернута 3-я армия Белорусского фронта.
Перед литовским правительством я поставил вопрос ребром: подписать требуемый СССР договор с размещением гарнизонов и получить Вильнюс и Виленскую область или не подписывать договор, не получить Вильнюса и вступить в конфликт с СССР.
Убедившись в невмешательстве Германии, литовское руководство решило принять советское предложение, и 10 октября был подписан "Договор о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой" сроком на 15 лет, предусматривавший ввод 20-тысячного контингента советских войск.
15 октября было подписано советско-литовское торговое соглашение на период с 1 ноября 1939 г. по 31 декабря 1940 г.
В преамбуле договора указывалось, что в целях развития установленных Мирным Договором от 12 июля 1920 года дружественных отношений, основанных на признании независимой государственности и невмешательства во внутренние дела другой стороны, и признавая, что Мирный Договор и Договор о ненападении и мирном разрешении конфликтов от 28 сентября 1926 года по-прежнему являются прочной основой их взаимных отношений и обязательств… и для справедливого разрешение вопроса о государственной принадлежности г. Вильно и Виленской области, незаконно отторгнутых Польшей от Литвы… стороны признали необходимым заключить между собой Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой.
Статья первая гласила: В целях закрепления дружбы между СССР и Литвой гор. Вильно и Виленская область передаются Советским Союзом Литовской Республике, со включением их в состав государственной территории Литвы.
После успешного завершения этого акта «возвращения очередного блудного сына», я отправился в Кремль, на расширенное заседание Политбюро.
Там обсуждался мой вопрос – предстоящие переговоры с финнами. Им тоже будет предложен обмен территориями.
После того, как все собрались, Сталин предоставил мне слово:
– Уважаемы члены Политбюро, – начал я, – сегодня стало известно, что в связи с получением приглашения Советского Союза, министр иностранных дел Эркко неоднократно консультировался с местным посланником Англии Сноу и, как передают, Сноу сегодня заявил, что в случае предъявления со стороны СССР территориальных требований Финляндия не должна идти ни на какие уступки, вплоть до вооруженной борьбы, не считаясь ни с какими жертвами.
– Англия, со своей стороны, гарантирует независимость Финляндии. Также известно, что несколько дней тому назад финская буржуазия обратилась с адресом к Гитлеру, в котором просила Гитлера не идти на дальнейшие уступки Советскому Союзу в его притязаниях в Балтийском бассейне и не соглашаться на удовлетворение каких-либо требований в отношении Финляндии.
– С этим адресом в Германию ездили Иормен и Риски. Как передают, они были
приняты Гитлером, который якобы им порекомендовал не соглашаться с требованиями Советского Союза вплоть до военного конфликта.
– Сегодня в Хельсинки, как и в других пунктах страны, наблюдается особая активная деятельность в армии и особенно среди населения. Все казармы и некоторые школы и общественные здания заполнены только что призванными резервистами.
– Происходит сильная переброска войск в восточном направлении. Полк белой гвардии из Хельсинки целиком срочно выбыл. У большинства военных складов в течение всего дня наблюдалась большая отгрузка.
– В частности, из Выборга сообщают, что там сегодня происходило сильное движение войск, среди которых партия народного движения «ИКЛ» распространяет лозунги, антисоветские листовки, призывающие к вооруженной борьбе против СССР.
– Единственный вокзал в Хельсинки переполнен населением, устремляющимся в провинцию.
– По стране заканчивается мобилизация до 33-летнего возраста.
– Вся финская пресса пишет во враждебном тоне по отношению к СССР. Печать призывает народ к борьбе с Советским Союзом в случае покушения СССР на суверенное право и неприкосновенность Финляндии, – завершил я свой доклад.
Сталин, который всё это время неспеша прохаживался по кабинету, остановился и спросил:
– Товарищ Козырев, ви подготовили меморандум для финнов?
– Так точно, – ответил я.
– Не сочтите за труд и ознакомьте нас, – вежливо попросил Генсек.
Я, найдя необходимый документ, зачитал:
«МЕМОРАНДУМ ПРАВИТЕЛЬСТВА СССР ПРАВИТЕЛЬСТВУ ФИНЛЯНДИИ
Главную заботу Советского Союза в переговорах с Финляндским правительством составляют два момента:
Первый: обеспечение безопасности города Ленинграда, второй: уверенность в том, что Финляндия будет стоять прочно на базе дружественных отношений с Советским Союзом.
И то и другое необходимо для того, чтобы сделать берега Советского Союза в Финском заливе, а также берега Эстонии, с которой Советский Союз связан обязательством защищать ее независимость, неуязвимыми для внешнего врага.
Необходимыми условиями для всего этого являются: во-первых, возможность перекрыть артиллерийским огнем с обоих берегов вход в Финский залив, чтобы корабли и транспорты врага не могли проникнуть в воды Финского залива; во-вторых, возможность не допускать врага к островам в Финском заливе, расположенным на подступах к Ленинграду с запада и с северо-запада; в-третьих, отодвинуть нынешнюю границу с Финляндией на Карельском перешейке, где она проходит на 32 километра от Ленинграда, т. е. на расстоянии пушечного выстрела из дальнобойных орудий, несколько на север и на северо-запад.
Особо стоит вопрос о полуостровах Рыбачий и Средний, граница по которым проведена нелепо и искусственно и должна быть исправлена.
Исходя из изложенных соображений, необходимо разрешить по взаимному соглашению и в интересах обеих сторон следующие вопросы:
Первое: сдать в аренду Советскому правительству сроком на 30 лет порт Ханко и территорию вокруг порта радиусом в пять-шесть миль к югу и к востоку от порта и в три мили к западу и к северу от него для устройства морской базы с береговой артиллерийской обороной, могущей вместе с береговой артиллерийской обороной на другом берегу Финского залива у Балтийского порта перекрыть артиллерийским огнем проход в Финский залив.
Второе: Для охраны морской базы разрешить Советскому правительству держать в районе порта Ханко один пехотный полк, два дивизиона зенитной артиллерии, два полка авиации, батальон танков – всего не более пяти тысяч человек;
Третье: предоставить советскому морскому флоту право на якорную стоянку в заливе Лаппвик;
Четвёртое: Передать Советскому Союзу в обмен на соответствующую советскую территорию острова Гогланд, Сейскари, Лавансаари, Тюторсаари (Малый и Большой), Бьёрке, а также часть Карельского перешейка от села Липпола до южной оконечности города Коивисто, равно как западную часть полуостровов Рыбачий и Средний,– всего 2 761 кв. км.;
Пятое: В возмещение за уступаемую Советскому Союзу территорию по пункту 4 передать Финляндской Республике советскую территорию в районе Реболы и Поросозера в размере 5 523 кв. км.;
Шестое: Усилить существующий пакт ненападения между Советским Союзом и Финляндией, включив пункт о взаимных обязательствах не вступать в группировки и коалиции государств, прямо или косвенно враждебные той или другой договаривающейся стороне;
Седьмое: Разоружить обоюдно укрепленные районы на Карельском перешейке, вдоль финляндско-советской границы, оставив на этой границе обычную пограничную охрану;
Восьмое: – Не возражать против вооружения Аландских островов национальными силами самой Финляндии с тем, чтобы к делу вооружения Аландов не имело никакого отношения какое бы то ни было иностранное государство, в том числе и шведское государство, – закончил я зачитывать проект меморандума.
Сталин кивнул и предложи:
– Прошу голосовать.
Все члены Политбюро дружно подняли руки, так как были в курсе, что данный документ прошёл согласование по всем заинтересованным наркоматам и одобрен Вождём.
На этом я покинул кабинет Сталина, где продолжилось заседать Политбюро.
Готовясь к переговорам с финнами, я изучал вопрос.
Конечно, в Москве и ранее уделялось внимание отношениям с Финляндией, которые развивались очень непросто и во многом определялись недавней историей.
Гражданская война на территории бывшей Российской империи, которая развела Москву и Хельсинки по разные стороны политических баррикад.
И борьба за Карелию, затянувшаяся до февраля 1922 года, несмотря на заключение Тартуского мирного договора 14 октября 1920 года, привели к тому, что Финляндия стала северным звеном антисоветского "санитарного кордона".
Вместе с тем с лета 1922 года началась общая нормализация советско-финляндских отношений, и в дальнейшем они напоминали «холодный мир", хотя в целом были вполне корректными.
По мере изменения, международной ситуации Финляндия пошла 21 января 1932 года на подписание с СССР договора о ненападении, продленного 7 апреля 1934 года до 1945 года.
Тем не менее советско-финские отношения характеризовались обоюдной подозрительностью.
Обе стороны создали серьезные оборонительные рубежи вдоль границы, особенно мощные на Карельском перешейке.
Финляндия постоянно демонстрировала нежелание сотрудничать с СССР даже в рамках Лиги Наций, рассматривая своего восточного соседа как потенциального врага № 1.
Со своей стороны, Сталин укреплялся во мнении, что Финляндия проводит, хотя и скрытно, антисоветский курс, что делало ее одним из потенциальных противников и возможным плацдармом антисоветской войны.
Симпатии к Германии как реальному противовесу СССР делали финский нейтралитет довольно подозрительным как для Москвы, так и для скандинавских стран.
В 1938 году и в начале 1939 года Москва неоднократно предлагала Финляндии расширить договор о ненападении или каким-то иным способом гарантировать невозможность использования ее территории в качестве плацдарма для действий против СССР.
Но финское руководство постоянно отказывалось, стараясь в то же время добиться согласия СССР на ремилитаризацию Аландских островов, демилитаризованный статус которых регулировался Аландской конвенцией 1921 года.
Когда же в январе 1939 года Швеция и Финляндия обратились к странам – участникам конвенции и СССР с предложением ее пересмотреть и санкционировать шведско-финские планы ремилитаризации островов, СССР запросил конкретные данные о намечаемых мерах.
Хельсинки отказался предоставить эту информацию и это стало удобным поводом для заявления в мае 1939 года о негативной позиции Москвы по этому вопросу, что привело к отказу Лиги Наций от его рассмотрения.
Летом 1939 года уже Финляндия с одобрения Швеции отклонила предложение СССР о. совместной советско-шведско-финской обороне Аландских островов. Весной-летом 1939 года Норвегия, Швеция и Финляндия отказались как от англо-французских гарантий, так и от предложения Германии заключить договоры о ненападении.
С одобрения скандинавских стран финское руководство также негативно отнеслось к возможности получения англо-франко-советских гарантий, полагая, что они приведут к предоставлению Москве свободы рук в отношении Финляндии, и шантажировало Англию тем, что в случае предоставления гарантий оно станет на сторону Германии.
К тому же 7-12 августа 1939 года в Финляндии были проведены Крупнейшие в истории страны военные маневры на Карельском перешейке, на которых отрабатывалась операция по отражению наступления на "линию Маннергейма" и на которые были приглашены все военные атташе, кроме советского.
Отказ от всякого сотрудничества с Москвой, демонстрации лояльного отношения к Германии и явно антисоветские военные приготовления создавали у Сталина устойчивое впечатление, что в случае участия СССР в войне в Европе Финляндия наверняка будет в стане наших противников.
Таким образом, к середине 1939 года советское руководство убедилось в невозможности вовлечь Финляндию в "орбиту Советского Союза" дипломатическим путем, и в Москве стали задумываться о военном решении финской проблемы.
Благодаря советско-германской договоренности 23 августа 1939 года Москва получила свободу рук в отношении Финляндии, которая продолжала пребывать в уверенности, что Германия окажет ей поддержку в случае конфликта с СССР.
Правда, договор от 23 августа вызвал в Финляндии обиду на "продавшую" ее Германию, но и Берлин, и Москва уверили Хельсинки, что никаких договоренностей, затрагивающих Финляндию, достигнуто не было.
Хотя Берлин признал сферу интересов СССР в Восточной Европе, Москве следовало создать более серьезные гарантии обеспечения своих интересов в регионе.
Вот из этой логики и последовали нынешние… пока дипломатические ходы…
***
Москва, Кремль
После моего доклада, слово дали начальнику генерального штаба РККА – маршалу Шапошникову:
– Кроме того, товарищи, Финляндия была озабочена начавшейся 7 сентября в СССР мобилизацией и приведением в боевую готовность войск Ленинградского военного округа, Краснознаменного Балтийского и Северного флотов.
– Как вам известно, 11 сентября Финляндия выразила готовность вести переговоры о торговом соглашении с СССР, урегулировать вопрос об Аландских островах и попыталась уточнить причины проведения частичного призыва в Красную Армию.
– Получив ответ от нас, что он вызван современной международной обстановкой, финское руководство решило начать призыв резервистов в армию и провести с их участием маневры на Карельском перешейке.
– Все это создавало напряженную атмосферу, тем более что финская пресса проявляла лояльность в отношении Германии.
– Вступив на территорию Польши, СССР 17 сентября заявил о своем нейтралитете в отношении Финляндии, а 19 сентября выразил готовность возобновить экономические переговоры с Хельсинки.
– На фоне успешных переговоров СССР со странами Прибалтики Англия посоветовала Финляндии противостоять "нажиму с востока".
– В то же время, как мы узнали из доклада Козырева, Финляндия заявила Германии, что не пойдет на соглашение с СССР, как Эстония.
– Присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии, заключение договоров с Прибалтийскими странами значительно улучшили наши позиции в Восточной Европе и это даёт надежду на благоприятное решение финского вопроса, – указал Шапошников.
– Однако товарищи, – сделал он акцент, – вместе с тем нами не исключается, что Финляндия вновь займет неконструктивную позицию…
При этих словах члены Политбюро нервно заёрзали и зашумели.
Шапошников, не снижая голоса, продолжил:
– Товарищи, Краснознаменный Балтийский флот получил приказ разработать план захвата островов в Финском заливе в том числе и остров Бьерке.
В этом месте не выдержал Жданов:
– Это же война!, – воскликнул первый секретарь Ленинградского обкома партии.
Шапошников, уже более спокойным голосом, пояснил:
– Товарищи, Финляндия всегда считалась нами потенциальным противником, и мы периодически готовим планы на случай войны на Северо-Западе.
– Только за 30-е годы наш Генштаб разработал несколько вариантов боевых действий на северо-западе СССР.
– Правда, товарищи, поначалу наши военные планы в отношении Финляндии имели в основном оборонительную направленность, и лишь в плане 1936 года войска получили активные наступательные задачи, которые затем постоянно уточнялись.
– Соответственно возрастало и количество войск, привлекаемых для операции. – Так, если в планах 1932-1935 годы нами предусматривалось иметь от 4 до 6 стрелковых дивизий и 1 стрелковую бригаду, то в плане 1936 год речь шла об использовании 7 стрелковых дивизий и 2 танковых бригад, а в плане 1937 года – о 10 стрелковых и 1 горнострелковой дивизиях, 2 танковых бригадах и 3 артполках РГК, – пояснил Шапошников.
– А 19 апреля сего года в штабе ЛВО была подготовлена записка по плану боевых действий Северо-Западного фронта, развертывавшегося по мобилизации на базе ЛВО, против Финляндии и Эстонии в условиях войны СССР с Германией и союзной ей Польшей.
– Против Финляндии предполагается развернуть 14-ю армию -это 6 дивизий и 3 танковые бригады на Карельском перешейке и 17-ю армию – это ещё 5 дивизий от Баренцева моря до Ладожского озера.
– Предусматривается захват Петсамо, наступление на Каяни и Нурмес, а главные силы 17-й армии должны будут наступать на Сортавалу и далее выйти в тыл финским войскам на Карельском перешейке.
– 14-я армия с 4-го дня мобилизации перейдёт в наступление на Карельском перешейке и должна будет выйти на фронт Тайпаленйоки – Рауту – Кивеннапа – Каунис, а с окончанием сосредоточения основных сил на 10-й день мобилизации наступать на Выборг с целью разгрома противника, овладения его укрепленным районом и во взаимодействии с войсками 17-й армии районом Кексгольм – Сортавала – Выборг, – при этом указка начальника Генштаба РККА проворно бегала по карте Северо-Запада СССР и территории Финляндии.
– Таким образом, товарищи, войска ЛВО постоянно отрабатывали варианты боевых действий в случае войны, – заключил Шапошников.
– Так например, в январе-марте этого года высший командный состав войск округа изучал вопросы начального периода войны, встречных сражений, обороны с последующим переходом в наступление и наступления на обороняющегося противника.
– Как правило, вероятный противник – Финляндия, первым предпринимал враждебные действия под давлением других западных государств.
– В марте текущего года новый командующий войсками ЛВО командарм 2 ранга товарищ Мерецков получил приказ наркома обороны проверить готовность войск "на случай военного конфликта" с Финляндией.
– Во исполнение его Военный совет ЛВО провел 19-25 апреля 1939 года двустороннюю военную игру на картах с участием командного состава войск Уральского военного округа и КБФ.
– Согласно оперативному замыслу игры, "западные" под давлением и при поддержке фашистских государств начали отмобилизование и сосредоточение своих войск к границам "восточных".
– На отдельных участках фашистские отряды "западных" пытались нарушить госграницу "восточных" с целью втянуть их в войну, измотать их силы на оборонительных рубежах, а затем с подходом экспедиционных войск нанести им решающее поражение и овладеть Ленинградом.
– "Восточные", втянутые в войну и зная, что "западные" без поддержки "черных" продолжительное время сопротивляться не в состоянии, поставили своей целью разгром армии «западных" до подхода на помощь к ним экспедиционных войск.
– В дальнейшем, действуя вдоль побережья Финского залива во взаимодействии с КБФ, "восточные" должны были занять наиболее важные порты на побережье Ботнического и Финского заливов и этим предотвратить всякую возможность пepeброски экспедиционных войск на территорию "западных".
– Для выполнения поставленных задач "восточные", развернув по одной армии на Карельском перешейке и восточное Ладожского озера, перешли в наступление, рассчитывая, что, обойдя с севера Ладожское озеро и выйдя в тыл оборонительных укреплений на Карельском перешейке, одна из армий окажет поддержку другой в их преодолении.
– Игра, товарищи, проходила в условиях лета и показала, что наступающие слишком увлекаются и завышают темп продвижения войск, не учитывая сложностей ТВД и сопротивления войск противника.
– Выступая на разборе игры, Мерецков отметил новизну разыгрывавшейся обстановки, поскольку ранее изучался вариант, когда противник "отмобилизовывался и сосредоточивался раньше нас, вторгался на нашу территорию, а потом только мы собирали наши силы, переходили в наступление и били противника".
– Отметив вредность этой "теории", командующий заявил, что "в тот момент, когда наши противники будут отмобилизовывать свои армии, повезут свои войска к нашим границам, то мы не будем сидеть и ждать!
– Наша оперативная подготовка, подготовка войск должны быть направлены так, чтобы обеспечить на деле полное поражение противника уже в тот период, когда он еще не успеет собрать всех своих сил".
– В качестве примера была приведена прошедшая игра, в ходе которой, получив сведения о мобилизации и сосредоточении войск противника к границе, "красные немедленно вторглись на территорию противника с задачей уничтожить вначале его части прикрытия, а затем и нанести поражение главным силам", – пояснил Шапошников.
– Этим летом Военный совет ЛВО провел оперативную поездку на Карельском перешейке, в ходе которой проигрывалась операция, когда "северные", поощряемые "коричневыми", спровоцировали пограничный конфликт, а "южные" начали военные действия, имея превосходство в воздухе.
– Таким образом, подготовка боевых действий на границе с Финляндией ведётся, товарищи, в соответствии с планами боевой подготовки Красной Армии, а основные идеи советского военного плана формировались и проверялись на учениях в течение, видимо, нескольких лет, – заключил маршал.
– Как бы то ни было, товарищи, идеи взаимодействия войск, действующих на Карельском перешейке и севернее Ладожского озера, были положена в основу планирования в штабе 8-й армии.
– Так, в разработанном командованием 56-го стрелкового корпуса 23 сентября плане операции также предусматривалось овладение Сортавалой и наступление в тыл войск противника, действующих на Карельском перешейке. – Считается, что для выхода к Сортавале потребуется 5 суток, к Нурмесу – 6-7 суток, а к Каяне – 10-11 суток.
– Правда, это исходя из благоприятных условий обстановки и отсутствия сколько-либо серьезного сопротивления со стороны противника, – уточнил Шапошников.
– Эти же идеи буду заложены в готовящийся новы "План операции против Финляндии", для осуществления которой предполагается иметь в составе Мурманской армейской группы 2 стрелковые дивизии, на Кемском и Ребольском направлениях – отдельный стрелковый корпус – это 3 дивизии, в 8-й армии 7 стрелковых дивизий, а в 14-й армии на Карельском перешейке – 8 стрелковых дивизий и 3 танковые бригады.
– Войска должны будут иметь 1 550 орудий, 989 танков и 1 581 самолет, – перечислил наряд сил Шапошников.
Сталин вмешался и перебил его репликой:
– Товарищ Шапошников, этот план излишне оптимистичен…, численность войск ЛВО, привлекаемых для операции, будет несколько увеличена, – при этом он хитро улыбнулся в свои пышные усы и не заглядывая ни в одну бумажку продолжил:
– Ещё в середине сентября началось сосредоточение войск ЛВО по планам прикрытия.
– Считаю целесообразным перебросить в Мурманск управление 33-го стрелкового корпуса, 14-ю стрелковую дивизию и артполк РГК, на базе которых сформировать Мурманскую армейскую группу, с задачей развернуть войска на границе к 1 ноября.
– Поручить ЛВО на границе с Финляндией развернуть на Ухтинском направлении 54-ю горнострелковую дивизию, в Карелии – 168-ю, 18-ю стрелковые дивизии и 314-й артдивизион большой мощности, на Карельском перешейке – 19-й и 50-й стрелковые корпуса в составе 16-й, 24-й, 43-й, 70-й, 90-й стрелковых дивизии, 1-ю, 20-ю, 35-ю танковые бригады, 6 артполков и 3 артдивизиона большой мощности, – закончил Сталин.
Члены Политбюро в очередной раз были свидетелями особой осведомлённости Вождя, которую уже величали «гениальной прозорливостью».
Сталин, довольный произведённым на соратников эффектом, неспеша набивал трубку.
Шапошников, который всё предложенное Генсеком быстро записывал, когда тот закончил, продолжил свой доклад:
– Товарищи, видимо правители Финляндии что-то подозревают… так как там сегодня была объявлена всеобщая мобилизация и эвакуация гражданского населения из крупных городов.
– Наши самолеты вновь вторгались в воздушное пространство Финляндии, а их в наше… . Они и мы ведём разведку над Финским заливом и обвиняем друг друга в нарушении воздушного пространства… но сбивать попыток не предпринимаем…
Глава 2
В очень напряжённых условиях 12 октября в Москве начались советско-финские переговоры. От СССР вёл их я.
За день до этого Норвегия, Дания, Швеция и США обратились к СССР с просьбой не предъявлять Финляндии требований, которые затрагивали бы ее независимость и нейтралитет.
В самом начале переговоров я заявил о своей дружественной позиции в отношении Финляндии и о нежелании затрагивать ее независимость, поскольку переговоры "имеют целью улучшение дружественных отношений между Финляндией и СССР".
Вместе с тем я отметил, что "данные вопросы будут урегулированы, поскольку Финляндия будет проводить по отношению к СССР политику дружбы и добрососедских отношений".
Но, видимо из-за того, что западные демарши были расценены в Хельсинки как поддержка правильности неуступчивой позиции финнов, переговоры затянулись.
Со своей стороны, я демонстрировал готовность к компромиссу, но предупредил, «что если Финляндия будет упорствовать в своей непримиримой позиции и отвечать на наши миролюбивые предложения бряцанием оружием и мобилизацией своих вооруженных сил, это может закрыть путь к нашему мирному соглашению с финляндским правительством и создать нежелательные осложнения во взаимоотношениях этой страны с Советским Союзом».
Когда же… всё же… финская делегация отказалась от обсуждения вопроса о заключении договора о взаимопомощи по типу Эстонского, я предложил им проект договора о совместной обороне Финского залива по типу планировавшегося финско-шведского соглашения об обороне Аландских островов.
Но и это предложение было отклонено финнами без обсуждения.
Тогда то я и предложил им наш меморандум, утверждённый в Политбюро, как окончательный вариант.
Сославшись на то, что они не имеют полномочий для обсуждения этих предложений, финская делегация 14 октября выехала в Хельсинки для консультации.
Это было, видимо, неожиданностью для Сталина, рассчитывавшего на быстрое достижение соглашения.
Четыре дня потребовалось финскому руководству, чтобы согласовать свою позицию на переговорах с СССР.
18-19 октября президент и министр иностранных дел Финляндии в ходе встречи руководителей скандинавских стран в Стокгольме попытались добиться поддержки своих соседей в случае обострения отношений с СССР. Однако скандинавские страны уклонились от каких-либо конкретных обещаний, что не помешало Эркко обмануть своих коллег по кабинету, сообщив им о готовности Швеции оказать дипломатическую поддержку Финляндии.
В финском руководстве возобладало сформулированное Эркко мнение, что "Советский Союз блефует" и по отношению к нему надо проводить "твердую линию".
Тем временем в Финляндии продолжалась обработка общественного мнения в духе недопустимости уступок СССР.
Начались аресты членов левых общественных организаций, было запрещено издание ряда газет и журналов.
17 октября маршал Маннергейм был назначен главнокомандующим, а на следующий день была созвана его ставка.
В состав финской делегации на переговорах был включен реакционер Таннер, который должен был контролировать склонного к компромиссу главу делегации Паасикиви.
Понятно, что все эти явно враждебные действия Финляндии, о которых стало известно в Москве, вызвали столь же негативную реакцию.
19 октября советские ВВС провели масштабную воздушную разведку Карельского перешейка и финской Карелии.
23 октября переговоры в Москве возобновились.
Представители Финляндии заявили мне на них, что готовы передать СССР расположенные в Финском заливе острова Сейскари, Пенисаари, Лавансаари, Тютерсаари – малый и большой и обсудить вопрос о передаче острова Суурсари.
Относительно границы на Карельском перешейке финское руководство соглашалось перенести границу на 10 км западнее вдоль побережья Финского залива, но отклонило советское предложение о предоставлении в аренду Ханко и права на якорную стоянку в заливе Лаппвик, поскольку размешенные там войска могли бы быть использованы, как они заявили "для нападения против Финляндии".
Финны соглашались на уточнение соответствующей статьи советско-финляндского договора о ненападении.
Все остальные наши предложения были отклонены, хотя они с удовлетворением мне заметили, что согласие СССР на ремилитаризацию Аландских островов это хорошо.
Я, сдерживая гнев, заметил им, что переданные мною им предложения были минимальными.
И в связи с я им заявил:
– Господа, СССР не может отказаться от создания в Ханко советской военно-морской базы, хотя бы с численность своих войск 4 тыс. человек, а срок аренды – временем европейской войны.
– Также, от имени СССР, я ещё раз предлагаю в пользу Финляндии несколько отодвинуть к востоку линию будущей границы на 10-20 км южнее города Койвисто, но настаиваю на передаче СССР острова Бьерке.
– В знак доброй воли, уполномочен принять финское предложение о соответствующем усилении существующего договора о ненападении.
– Все остальные предложения СССР так же остаются в силе, – заверил я представителей Финляндии.
Они мне в ответ с извинениями сказали, что не имеют полномочий обсуждать эти предложения.
И поэтому финская делегация 24 октября вернулась в Хельсинки для новых консультаций.
Столь неудачный ход переговоров убедил Сталина, что Финляндия пытается затянуть время и отказаться от какой-либо договоренности.
Поэтому следовало подготовиться к более решительным действиям.
Нам было известно о моральной поддержке Финляндии со стороны Англии, Франции и США.
Но я был уверен, и убеждал в этом Сталина, что дальше этого ни Лондон, ни Париж, ни Вашингтон не пойдут.
Нашему послу в Лондоне товарищу Майскому намекнули, что Англия вмешиваться не будет.
В то же время англичане говорили финнам, что следует занимать твердую позицию и не поддаваться советскому нажиму.
Таким образом, речь шла о провоцировании войны с целью использовать Финляндию "для того, чтобы причинить как можно больше вреда России, не считаясь даже с тем, если в конечном счете финны потерпят крах перед лицом ее превосходящей мощи".
Однако в самой Финляндии подстрекательство западных стран пало на благоприятную почву, и финское руководство стало еще более оптимистично смотреть на вероятность конфликта с СССР, которого, как полагали многие, просто не произойдет.
Трезвые же голоса Паасикиви и Маннергейма, выступавших за достижений компромисса, не были услышаны.
То есть на возможности соглашения был поставлен крест.
Между тем я продолжал плодотворно работать и на советско-германском дипломатическом поприще, встретившись с послом Третьего рейха в Москве, графом Шуленбургом.
Свой разговор с Шуленбургом я начал с заявления:
– Ваше превосходительство полномочный посол, правительством СССР мне поручено выразить вам наше удивление по поводу поведения немцев, проживающих в Эстонии и Латвии.
Шуленбург поднял одну из брове, так другой удерживал монокль.
Я ему пояснил:
– Так, после заключения наших договоров о взаимопомощи с этими государствами упомянутые немцы проявляют ничем не объяснимую панику, спешно ликвидируют свои имущества и дела и массами готовятся бежать за границу.
– Создается впечатление, что немцы рассматривают заключенные нами договоры с Эстонией, Латвией и Литвой как катастрофу, угрожающую их собственной безопасности.
– Мне нет нужды доказывать вам, что паника ваших сограждан лишена всяких оснований. Но я должен отметить, что само германское правительство не только не предпринимает никаких мер для вразумления немцев, бегущих из Прибалтики, но и усугубляет их панику, посылая туда ряд пароходов для скорейшей эвакуации беженцев, разрешая закрывать в спешном порядке немецкие школы, больницы и прочие общественные учреждения, не препятствуя массовой выдаче виз немцам, покидающим указанные страны.
– Такая позиция германского правительства представляется нам неправильной. – Во всяком случае, она дает пищу враждебной Советскому Союзу иностранной печати, которая уже кричит, что вместо мира и порядка Советский Союз несет в Центральную Европу и Прибалтийские страны пожар и потрясения.
– Эта провокационная версия пугает наших соседей и может оказать неблагоприятное воздействие на политические переговоры, которые с ними ведет Советское правительство.
– Я обращаю на это внимание посла и рассчитываю, что он немедленно запросит свое правительство, почему оно не принимает мер для прекращения указанной мною паники среди немецкого населения соседних с нами стран, – закончил я официально.
Шуленбург согласно покивал и ответил:
– Герр фон Козырёфф, я полностью разделяет мнение вашего правительства о безосновательности и нежелательности тревоги, возникшей среди немцев в Прибалтийских странах.
– Насколько мне известно, эти немцы вообразили, что сами эстонцы, латыши и литовцы собираются учинить над ними расправу, поэтому и возникла паника, выражающаяся в массовом бегстве немцев из Прибалтийских стран.
– Согласен с вами и в том, что германскому правительству следовало бы принять меры для успокоения паникеров. Во всяком случае, я немедленно сообщу в Берлин о вашем заявлении.
Закончив неприятную официальную часть, мы перешли к рабочим вопросам.
Шуленбург сообщил мне следующее:
– Германская сторона намеревается установить телефонную связь для переговоров на дальние расстояния с помощью 3-мм провода с усилителем между занятыми Германией областями через демаркационную линию с областями, отошедшими к СССР.
– Указанную телефонную связь, герр фон Козырёфф, предполагается установить между пунктами Остров – Мазовецк – Белосток, Варшава – Бяла – Брест-Литовск, Холм – Ковель и Ярослав – Львов.
– Я, герр фон Козфрёфф, уполномочен предложить Советской стороне принять на себя оборудование телефонной связи от демаркационной линии до упомянутых выше пунктов на советской территории.
– Прошу вас незамедлительно рассмотреть данный вопрос, имеющий серьезное значение как для путей сообщения, так и для экономических отношений между Германией и Советским Союзом.
– Для технических справок предлагаю обращаться к полковнику Ашенбреннеру, состоящему в данное время при военном атташе, – добавил Шуленбург.
Я со своей стороны поблагодарил его за понимание и пообещал всё передать компетентным органам.
Затем он расспросил меня о ходе переговоров с финнами. Я ему всё откровенно пересказал, добавив от себя, что если компромисса не будет достигнуто, то заговорят пушки.
Шуленбург отнёсся к моим словам с пониманием.
– А когда видится крайний срок для достижения соглашения?, – спросил он невзначай в конце беседы.
Я ему так же небрежно ответил:
– Да когда болота и озёра хорошо замёрзнут…
Он с пониманием кивнул. На этом наша встреча завершилась.
Тем временем Финляндия завершила мобилизацию и провела в конце октября маневры.
25 октября финские территориальные воды были объявлены опасными для плавания из-за минных постановок в районе Аландских островов и у границ СССР.
Финские войска были развернуты в приграничной зоне, основные силы заняли оборонительные рубежи на Карельском перешейке.
Сталин довольно болезненно отнесся к инициированным Хельсинки слухам о том, что финская делегация больше не поедет в Москву, а переговоры будут вестись по дипломатическим каналам.
У него практически не оставалось надежд на мирное решение вопросов с Финляндией.
Я присутствовал при разговоре Сталина с Молотовым. Тот сказал Сталину:
– Коба… ничего другого не остается, как заставить их понять свою ошибку и заставить принять наши предложения, которые они упрямо безрассудно отвергают при мирных переговорах…
– Пока переговоры не прерваны. На днях я жду возвращения делегации финнов в Москву с ответом от самого финляндского правительства на новые наши уступки им. Но дальше мы не пойдем…
Тогда же Сталин и поручил Молотову в своём выступлении на заседании Верховного Совета Союза ССР 31 октября 1939 года дать развернутый анализ сложившихся к этому времени советско-финляндских отношений.
– Советское руководство и товарищ Сталин,