«Три кашалота». Колыбель колбы. Детектив-фэнтези. Книга 25

I

Три дня тому назад Миранда Иванова, выйдя из дома и ровной спортивной походкой направившись в сторону перинатального центра, где работала, прошла под дворовой аркой и, завернув на улицу, с удивлением увидела, что над дверью открывшейся торговой точки, прямо под балконом второго этажа, где находилась ее квартира, прибивали большую табличку с надписью «Золотая лавка». Только что был завинчен последний шуруп, и рабочий, едва не сбив ее с ног, лихо спустился, как слетел, с лестницы.

– Ой! Миранда Вячеславовна!.. – воскликнул он. – Простите, я вас не сразу узнал!.. Виноват!.. – С этими словами он, которого она не могла вспомнить, стал убирать перед ней с тротуара брошенные там инструменты.

– Ничего, ничего! Не беспокойтесь, я обойду! – сказала она, собираясь это сделать по примеру других прохожих.

Она привыкла, что ее узнавали незнакомые ей люди, потому что ее муж, Лев Валерьянович Иванов, был директором одного из заводов Машгородка, хотя и секретных. Он работал над созданием ракет со средствами управления в зоне ядерного взрыва. Миранда невольно поглядела наверх, на балкон, с которого свисало, спускаясь с горшков, несколько видов ее любимых традесканций. Задержав взгляд на одной, цветы которой, распустившись утром, должны были отцвести к обеду и она могла их больше не увидеть, она невольно вздохнула: ассоциативное чувство на миг перенесло ее на рабочее место, где она выхаживала недоношенных матерями детей, некоторые из которых, как и эти бутоны, едва распустившись, быстро увядали и умирали. Недавно она пережила вместе с одной пациенткой, совсем молоденькой матерью, быстро наступивший кризис, мгновенное увядание в течение нескольких часов ребенка, Левушки, сына и внука двух ценных сотрудников КБ завода, работавших один над проблемой сверхзаморозки проводников для сверхпроходимости тока, а другой – электромагнетизма. «Надо же, – сказал ей муж, тезка покинувшего мир дитя, услыхав об этом несчастье от нее, когда она, расстроенная, пыталась оправдать все отделение, вставшее перед фактом редкого случая, – эти отец и его сын Преображенские работают над проблемами, которые, как огонь и вода, взаимоисключают друг друга!.. Но если, все же, им удастся совместить одно с другим, работа в условиях атомных излучений и точное наведение на цель наших ракет будут обеспечены!..» Ее покоробил этот циничный прагматизм: он не стал выслушивать то, что она пыталась донести до него сквозь слезы, но успокоил, утешил, напомнив о ее дне рождения и о своем обещании купить для нее в торговой лавке минералогического музея дорогой гарнитур… «Надеюсь, на этот раз ты не разоришь меня!» – при этом предупредил муж. – И вообще, будь, пожалуйста, поскромнее! Перед коллективом бывает стыдно!..»

Миранда уже подошла было к краю тротуара, чтобы ступить на газон и оттуда пройти дальше, где уже протаптывалась дорожка на траве возле клумбы, когда рабочий, с лязгом сложив свою высокую алюминиевую телескопическую лестницу, предложил:

– Миранда Вячеславовна! Проходите, вы будете первым почетным покупателем, и вам будет сделана тридцатипроцентная скидка!

Ноги ее перестали слушаться и будто сами направились в магазин. Пахло краской. На полках были разложены украшения, и несколько только что выложены в витрину, где она тут же обратила внимание на шикарный золотой гарнитур с гранатовыми вставками. Их была целая россыпь.

– Это из нашего заповедника? – с волнением в голосе спросила она.

– Да, разумеется, кто бы нам позволил занять столь выгодное торговое местечко! Мы – здешние, а партия – из мастерской заповедника.

– Из «Цианотиса»?! Ефрема Егоровича?

– От него самого!..

Когда на другой день в Москве в ведомстве по розыску драгоценностей «Три кашалота», возглавляемом генералом Георгием Бреевым, офицеры собрались на совещание, полковник оперативно-аналитической службы «Сократ» Михаил Халтурин докладывал:

– Потерпевшая Миранда Иванова легко попалась на эту удочку, потому что Ефрем Сучин, на которого сослались преступники, был многим знаком, являясь директором аффинажной фабрики «Цианот». Он заключил договор с ювелирной мастерской минералогического заповедника, поставляя в нее драгметаллы, но, как предприимчивый директор, вскоре стал одним из ее главных пайщиков и переименовал мастерскую в «Цианотис». Стал также акционером и одной из геологических партий приискового предприятия, привлекши в качестве консультанта бывшего геолога, ныне известного краеведа Хрулева-Артишокова, прославившегося написанием книги о посещении долины Уграя императором Александром I и его личном участии в добыче небольшого количества золотой руды в одной из ныне затерянных закопушек. В поисках ее, в свое время, он составил карты залегания и разработки различных минералов, серебра и золота, при этом сумев найти редкие карты первого золотопромышленника района и России Ивана Протасова, за что и удостоился стать акционером компании Сучина. Словом, надо думать, обеспечил себе к пенсии солидную прибавку…

Прежде фабрика Сучина носила название «Цианид», по названию химических компонентов – цианидов, с помощью которых золотую пыль отделяют от перемолотой руды, но переименовал в «Цианот» благодаря использованию для розыска руд растений традесканций определенных видов, реагирующих на излучение золотых руд, как лоза в руках лозоходца используется для поиска под землей воды… Как подсказала компьютерная система, название аффинажной фабрики «Цианот» и ювелирной мастерской «Цианотис» исходит от названия цветка традесканции, надо сказать, достаточно непривлекательного на вид… Но что до качества украшений, то оно было отличным! Недаром Сучин заключил договор с мусульманской брачной конторой Исмаила Кумова, обеспечивающей браки тем мусульманам, которые желают иметь от четырех и более жен одновременно. Негласным акционером конторы является уграйский владелец строительного холдинга Маркел Халков. Брачная контора, начавшая с подбора кандидаток для желающих, – а таких среди коренных жителей Урала, в том числе башкирского и татарского населения, нашлось не так уж и мало, – в последнее время расширила сферу своей деятельности и стала поставлять клиентам желающих служить в гаремах особенно обеспеченных мужей.

– То есть тех, кто способен содержать не только первых жен и детей, но и все более умножающихся второстепенных жен, наложниц, служанок и евнухов? – спросил Халтурин.

– Так и есть, Михаил Александрович. – А может даже, и сдавать в аренду свои гаремы каким-нибудь богатеньким жирным баям!

– Тьфу!..

– Но Сучин, товарищ полковник, не брезгует. Он регулярно поставляет в гаремы украшения и имеет стабильный доход.

II

– Итак, – перевел тему на первоначальную стезю Бреев, – не будем отвлекаться на, быть может, для нас вовсе не существенное!.. Мы имеем тот факт, что жена директора секретного предприятия покупает гарнитур, который ее муж берет на работу, чтобы проверить пробу металла и натуральность камней, и там обнаруживает, что хотя гранаты и натуральные, но золото является фальшивым, причем из того рудника, который находится под контролем завода, поскольку его драгоценный минерал по ряду свойств заменяет редкоземельные металлы и важен для выпуска новых изделий. Мы ничего не упустили? – спросил генерал и направился от стола к окну, за которым вдали были видны звезды кремлевских башен.

– Свое золото из рудника на заводе именуют не драгоценным, а полудрагоценным металлом, – говорила уже вслед удаляющейся широкоплечей фигуре в красивом костюме и черных лакированных туфлях начальник отдела селекции металлов и радиационного анализа мерных и драгоценных аналогов «Семирамида» старший лейтенант Вифтяшина. – Его золотые свойства неустойчивы, но в то же время эта неустойчивость, то есть способность как являться проводником сигналов, так и не являться, циклична, со своим особым алгоритмом, и является воистину драгоценным свойством. Если удастся определить этот алгоритм и научиться им управлять, это создаст ту функцию, на которую вражеские средства подавления не смогут подобрать своего ключа… Одним словом, мы имеем дело с видом золота, которое нельзя использовать в ювелирном деле, поскольку из драгметалла в любой момент оно может превратиться в, так сказать, полудрагоценное золото, схожее с ним лишь по ограниченному ряду параметров, таких, например, как блеск и неокисляемость, но способное оказаться бесценным для промышленности. Если в КБ удастся либо установить точные параметры цикличности изменения свойств минерала, чтобы эти параметры закладывать в прибор управления процессом, либо, – и этот вывод напрашивается сам собой, – найти хотя бы то, что способно повлиять на изменение этих циклов, чтобы контролировать их заданные параметры, то и в этом случае цены такому золоту для ракетчиков не будет.

– Да, да, Валерия Даниловна, это-то понятно… И все же версию, что потерпевшую заманили в магазин, чтобы удивить красивым гарнитуром, заставили вернуться домой за деньгами, а затем продать ей невесть что, не подозревая, что это не золото, а полудрагоценный сплав, мы отметаем, не так ли?.. – Эти слова Бреев обращал больше себе самому. Довольно быстро, хотя, как всегда, ровно и гордо держа свою сухую и сильную фигуру сорокалетнего человека, он, дойдя до окна и на сей раз не останавливаясь возле него, повернул обратно.

– Так точно! При этом вскрывается целый ряд неслучайных совпадений! – громко высказался майор Сбарский.

– Перечислите их, Борислав Юрьевич, – попросил Бреев, ступая к нему.

– Легко!.. – Сбарский, несмотря на свою высокую тяжелую атлетическую фигуру, быстро встал на ноги. – Это именно то, – стал он загибать загорелые длинные пальцы, – что Миранда Иванова косвенно явилась виновницей смерти сына и внука двух ведущих сотрудников КБ завода под директорством ее мужа Льва Иванова. Это раз! То, что ей продали фальшивое золото от имени фирмы «Цианотис», тогда как у нее имеется данный вид традесканции. Это два! То, что жена Преображенского, работающего в КБ вместе со своим отцом, Нелля Преображенская, как только что выяснено, является заведующей лабораторией тепличного хозяйства завода, флористом, чьей главной темой является изучение как раз именно данного типа цветов – традесканций! Это уже три!.. Но и это не все данные из тех, которыми благодаря местным следственным органам мы уже располагаем, вплоть до того факта, что к тем же цветам пылает привязанностью и потерпевшая фигурантка Иванова, да еще выставляет их на балконе, будто шпионскую цветочную азбуку! И все это, товарищ генерал, мне лично представляется странным!..

– Я не согласна! – возразила начальник отдела статистического анализа результатов текущих дел «Старт» капитан Опаршина. – Считаю, Георгий Иванович, – обратилась она к Брееву, тоже с готовностью подняв свою стройную хрупкую фигуру, но словно бы и для того, чтобы подчеркнуть богатырскую стать майора, – нам надо бы иметь в виду, что, во-первых, Иванова сама направила разговор в адрес предприятия Сучина «Цианот» и «Цианотис», поэтому всучение ей преступниками фальшивки могло вовсе не иметь цели подставлять Сучина, то есть обмануть ее именно в его лице. Во-вторых, то, что жена директора работает в учреждении по вынашиванию детей и в него попадает ребенок из семьи работников завода, в малых городах – это естественно. У меня у самой из троих детей двое прошли через перинатальный центр, и, как оказалось, в нем работает моя одноклассница. В свое время она считала меня своей ненавистной соперницей, но в центре по отношению ко мне и ребенку оказалась самым заботливым врачом. А что касается того, отчего флорист крупного предприятия с теплицами и лабораторией при них увлекается именно традесканциями, так это от того, что данная тенденция идет от ведомств здравоохранения. Она существует с советских времен, когда в детских садах и школах, в кремлевских коридорах и в отделах различных государственных учреждений выставлялись именно эти цветы, поскольку они здорово очищают воздух и оттого еще пышнее цветут! Они и сегодня ни в Кремле, ни в Доме правительства, кстати, отнюдь не забыты!..

– Вы правы, Екатерина Давыдовна, хотя замечу, что выяснение совпадений – это первая из задач любого анализа… Но вернемся к драгметаллу и его месторождениям. – Бреев встал у своего стола и поставил задачу: – Надо будет ознакомиться с картой краеведа Хрулева-Артишокова и при том вернуться к материалам летописи о деятельности Ивана Протасова. Насколько мы помним, в ней уже упоминалось о доставшихся ему месторождениях в пещерах, которые, имея богатые жилы, были заброшены его первыми древними копателями…

– Так точно! И вроде бы, по некоторым признакам, которые он там обнаружил, какими-то очень крупными и даже сильно волосатыми людьми! – отозвался капитан Жеванцов из отдела оперативно-сравнительного анализа «Оса».

– Да, да!.. Ну-ка, что тут еще у нас? – произнес Бреев, со вниманием прочитывая новую сводку на экране своего монитора. – Кто-то словно пролез в наши мысли!.. – громко сообщил он. – С Машгородка на Уграе до нашего сведения доводят, что в одной из «топинамбурных» пещер, – так называют их благодаря форме, схожей с формой данных корнеплодов, картофелеобразных и удлиненных, – исчезло несколько человек, и зафиксированы следы преступления… – Бреев поднял голову. – Пока все свободны. Необходимая информация будет разослана по отделам… Илья Ильич! – обратился он к начальнику информационной службы координации распоряжений «Искра» капитану Прасолову, – проконтролируйте, чтобы новые переводы летописи о Протасове с учетом новых задач из отдела «Кит-Акробат» получили все участники данного совещания. Соберемся у меня через час.

Халтурин подал команду: «Товарищи офицеры», и все дружно покинули кабинет генерала.

III

Когда миновал час, совещание продолжилось, но из-за занятости генерала уже в кабинете Халтурина. Он деловито и не отрываясь от монитора, в растяжку, но громко поставил задачу:

– Всем нам важно знать, что же происходило в подобной пещере, когда открывший ее Лука Саломатин, товарищ Ивана Протасова, а затем и он сам проникли в нее? Наблюдались ли там какие-либо странности, о которых нам сегодня в отношении данного объекта сообщают криминалисты из Уграя? Сделать это сравнение мы обязаны…

– Так точно! Ибо, как сказал генерал, это первое, что необходимо сделать, когда приступаешь к анализу!.. – сказал Прасолов.

Халтурин от шутки с неудовольствием отмахнулся.

– Доложит капитан Опаршина! – сказал он, поднимая как всегда кажущуюся косматой крупную голову с черными седеющими волосами пятидесятипятилетнего человека. – Пожалуйста, Екатерина Давыдовна, приступайте к докладу первой!

Опаршина, успев преобразиться по случаю годовщины своей свадьбы, на этот раз в гражданском платье, очень нарядная, с модной прической и ярко-синим блеском сапфировых сережек, кулона и колечка на пальце, поднялась, полистала в руке кипу документов из множества страничек, вынула одну из середины, неспешно положила сверху; облизнув накрашенную губу, она бросила взгляд ярких глаз с густой тушью на ресницах на полковника Халтурина и начала.

– Как выяснилось, Михаил Александрович, это отверстие в пещеру сверху прикрыто скальным козырьком, естественным выступом скалы, над которым поработали, быть может, еще и первобытные люди долины Уграйского хребта. Площадка при строительстве острога Протасовым уже была достаточно обжита, на ней даже стояла сторожевая будка, чтобы сверху обозревать окрестности. Вход в эту пещеру, находящуюся на этой площадке за будкой, Лука обнаружил ночью, когда увидел, как из каких-то щелей из-под земли наружу устремились мириады неведомых светлячков. Той же ночью, когда там были замечены четкие очертания каменной плиты и она была поднята, за ней открылся вход, похожий на нору, но с выступами, из которых пытались сделать более или менее удобные ступени, ведущие глубоко вниз. Когда скрытно в пещеру проникли засветло, оказалось, что в нее почти не попадал дневной свет, но вся она была освещена, как на ранней заре. Неярко, но кругом все было различимо, за исключением отдельных участков, где не копошилась эта, так сказать, светлячковая жизнь.

– Там были найдены одни насекомые?

– Имеются подозрения, что облюбовали такие пещеры и разные мелкие животные. Но главное было в том, что пещеру, найденную Лукой и похожую на огромную камеру с подравненными в ней острыми неровностями, облюбовало большое количество растений, главным образом будто бы вьюнковых, причем с открывшимися бутонами соцветий. Все они себя прекрасно чувствовали, и едва появились непрошеные гости, многие повернули в их сторону свои, сияющие разными оттенками пестики и тычинки, тогда как другие направили их в разные стороны, пока не застыли, будто нашли оптимальный вектор покоя, уравновесив свои листья-стрелки в новых экстремальных условиях! В ближних окрестностях Уграя наблюдается похожее явление. Причем найдены и признаки выходящей в зал пещеры из толщи земли золотосодержащей жилы. Это же в свое время было обнаружено в своей пещере и Иваном Протасовым.

– Нам повезло, если в Уграе благодаря преступлению обнаружен тот же тип жизни в пещере, о котором упоминает летописец нашего первого золотодобытчика Протасова! Ведь до сих пор, несмотря на источник, это выглядело больше писательской фантазией!

– Пока все указывает, что это так. Тип «топинамбурной» пещеры, только со светящимися растениями!

– Да, любопытно, что делали там преступники и исчезнувшие люди. Связано ли это с жизнью растений, чутко реагирующих на вмешательство в их жизнь!

– Автор жизнеописания Протасова оставил несколько страниц, где Протасов, с его же слов, в той атмосфере испытал состояние, будто в его организм влились новые чудесные силы, которые впервые он ощутил в себе сначала под Новгородом, откуда полагал, что был родом, а затем, когда неведомым образом оказался в Санкт-Петербурге, уже владельцем купеческой лавки – наследства его умершего недавно отца. Отец Пров Протасов, купец и путешественник, бывавший и в Уграе вместе с новгородскими охотниками за пушниной, верой и правдой служил царю Петру, доставляя ему различные диковинные предметы, в том числе обладающие чудодейственной силой. Какие-то из них, судя по всему, позволили Ивану стать необычайно сильным человеком, что он даже старался скрывать, поскольку эти силы, порой проявлявшиеся на людях внезапно, заставляли обращать на него пристальное внимание окружающих, а он старался жить не слишком приметно, идя к своей заветной цели…

– Да, и он добился ее. Стал первым золотодобытчиком, сделал себя самым богатым человеком в России, а может, и на земле.

– Не забудем и о высших силах, о чудесных обстоятельствах… Правда, он много для этого потрудился, совершенствуя знания и приобретая опыт в императорских литейных лабораториях графа Томова и в рудодробильных цехах Алапаевска, пока не прибыл с отрядом в Уграй и не нашел ряд богатых приисков и рудных жил.

– И гадать нечего, без везения и высших сил не обошлось!

– Точно! Кто, как не эта сила, подал ему знак держать ухо востро, когда при открытии в одной из старательских «дудок» у Ильменского озера на него вдруг напал беглый каторжник, видом напомнивший ему дикого человека, вероятно даже, что это была какая-то древняя особь, втрое превосходившая по силе обыкновенного человека, и Протасов сумел противостоять ей!..

– Правда, в критический момент его спас бывший в тот час рядом с ним один из его близких помощников, распорядитель по домашнему хозяйству Избора…

– О нем, и какой он оказался личностью, если можно, обсудим потом, – продолжала Опаршина. – Главное, если вернуться к его ощущению в открытой пещере, к ее атмосфере, то она оказалась таковой, что, как отмечал он, «в ней мог бы жить вечно». Здесь, по его же впечатлению, «словно бы не было времени, забот о будущем, и можно было пустить корень, и стать стеблем, как все, не ища лучшего».

– Примерно то же самое в свое время высказывал, произведя над собой опыт, как над растением, закупорившись на несколько дней в камере с цветами, источающими необходимый для дыхания и питания крови объем веществ, русский ученый Симеон Сементовский!.. Кстати, родом из соседнего Миасса! А вот англичанин Лэтимер… Если разрешите?.. – Подняв руку и уже нетерпеливо поднявшись, поделилась своей информацией старший лейтенант Вифтяшина. – Если разрешите, – с самым бесцеремонным выражением в широко распахнутых глазах обратилась она к полковнику, – я дальше продолжу?..

Халтурин мягким жестом тяжелой руки усадил Опаршину.

– Пожалуйста, Валерия Даниловна. – Мы вас слушаем.

Вифтяшина тоже заглядывала в свой источник, держа открытой ярко-желтую папку с уже заготовленной распечаткой своей информации.

– Так вот… С начала шестидесятых годов этот англичанин переживал подобное ощущение вечности времени, когда начал свои опыты с растениями, плотно закупоренными в колбе. Уже на другой год ему, еще молодому, тридцатилетнему ученому, почудилось, что его жизненный цикл резко замедлился ровно в два раза, и это он будто бы сумел зафиксировать научным методом. Когда же ему исполнилось восемьдесят, он ощущал себя сорокалетним и жил с убеждением, что половина жизни у него еще впереди.

– Да как, в принципе, считаем и все мы, пока не выходим на пенсию, – сказал и вздохнул пятидесятипятилетний полковник, уже имеющий и выслугу лет, и заслуженную пенсию, но продолжающий работать в ведомстве по розыску драгоценностей «Три кашалота». В это ведомство он был приглашен его организатором и создателем мощной поисково-аналитической системы «Сапфир» генералом Бреевым в числе первых. И хотя с тех пор заслужил право сам решать, когда ему уйти на заслуженный отдых, все же ощущал медленное приближение старости и неизбежность, когда будет отодвинут временем на свои самые дальние задворки. Это ощущение в нем порой тем более обострялось, что, как он знал, на самом деле он младше на три года. Когда-то во время набора молодежи в геолого-топографическую партию в Забайкалье для разведки участков по прокладке новых возможных железнодорожных магистралей он, будучи от природы крупным человеком, в возрасте пятнадцати лет выдал себя за восемнадцатилетнего, а затем побывал в качестве дружинника в поездах на участке Байкало-Амурской магистрали. Однажды задержал опасных преступников и под протокол вынужден был предоставить паспорт. Но, не желая разоблачения в милиции, вдруг заявил о его пропаже. Впоследствии по свидетельству о рождении, уже изрядно помятому, где пришлось исправлять дату рождения, ему и выдали новый паспорт. В шестнадцать лет он стал девятнадцатилетним. Прибавил он себе таким образом жизнь или убавил, в точности себе он ответить уже не мог. Впрочем, поиск ответа на этот вопрос, вошедший в привычку, стал в последнее время хроническим внутренним брюзжанием проснувшегося в нем пожилого человека, и он об этом тоже догадывался.

На его вздох никто не обратил никакого внимания, и докладчица продолжала.

IV

– Изобретатель Лэтимер насыпал в большую бутыль землю, посадил в эту почву цветок традесканцию, закупорил эту посудину и в первый раз открыл ее только через двенадцать лет. Все это время растение само снабжало себя всем необходимым, требовалось только поворачивать колбу к солнцу то одной, то другой стороной.

– Да, да… – ворчливо отреагировал Халтурин, – в результате фотосинтеза выделялся кислород, некоторые органические вещества вместе с влагой оседали на стенках сосуда, стекали вниз, это обеспечивало необходимое орошение почвы и так далее. В общем, круговорот в природе. – Он вздохнул. – Одно отмирает, ему на смену идет молодая поросль и так далее. Это все понятно, но в чем суть проблемы? – Сегодня был его день рождения, о котором он никому не напомнил, зная, что ему пятьдесят семь, а никакой не юбилей.

Вифтяшина, услыхав его ответ, растерянно заморгала глазами.

– Михаил Александрович! Вы меня слушаете?!.. Вы – я, конечно, прошу прощения – где?!.. Речь как раз о том, что хотя это и круговорот в природе, но – в замкнутой колбе? Как бы в вечном двигателе!

– На планете все мы как в колбе!.. А вечного двигателя, увы, не существует!.. Ну, ладно, только вы скажите, как им, этим вашим цветам, сильно ли понравилось жить в том плену? Как в гробу?!..

– Виновата, Михаил Александрович, но ответ мой вам будет: вы опять – мимо! Послушайте!.. Наоборот… Традесканции очень не понравилось не то, когда колбу запаяли, а когда ее откупорили. И ученый это почувствовал! Ему даже показалось, что он выслушал прозвучавшую от нее претензию! Он здраво отреагировал на нее, и уже многие десятилетия ее зеленый мир в колбе существует автономно. Она способна к саморегуляции, и уже, в самом деле, как мыслящее существо, разумна в замкнутом пространстве, ограничивая свои запросы с учетом размеров емкости, в которую погрузилась. Так что растение прекрасно чувствует себя в тесноте, в которой жизнь, казалось бы, невозможна.

– Но ведь, как утверждает Сементовский, все дело в саморегуляции эффекта паники, без чего оно давно задушило бы себя само от страха и безысходности!

– Жаль, своим умом не дошли до этого фараоны! – вздохнул Халтурин. – Они могли бы жить в своих саркофагах вечно, избежав необходимости превращать себя в засушенные мумии.

– Не пойму, товарищ полковник, о чем это вы! Но мне кажется, гипотеза Сементовского – гениальна! Только представьте себя в запаянном саркофаге!.. Да даже просто в обычном гробу, куда вас положили и закопали по ошибке, приняв за смерть тот же ваш глубокий летаргический сон!

– От судьбы не уйти! – вздохнул Халтурин. – Ну, а что делать, если я проснулся в гробу, а в это время от нехватки кислорода у меня отключились все функции жизнеобеспечения? – мрачно спросил он.

– Ну, уж не надо так пессимистично!.. А по Сементовскому, в таком случае лучшее средство – это заставить себя впасть в анабиоз. Он включает тот механизм, который включают и растения, оказавшиеся запаянными в сосуде!

– И при том, вы говорите, они там счастливы?

– Это возможно, если в своем новом измерении они действительно проживают неведомую прекрасную жизнь, при этом, если внешне находятся без движения, то на самом деле – путешествуют, где желают, со сверхскоростями, как в сверхпроводниках, в мгновение ока примагничиваясь к любому космическому объекту, куда бы ни пожелали!..

– Но, Лера, – возразил капитан Жеванцов, – ведь это теоретически невозможно. Как мы ранее обсуждали проблему: на Машгородке в Миассе уже делались попытки создания сверхпроводника с заморозкой, а препятствие к успеху – одно на все времена: сверхпроводимость и магнетизм – это как вода и огонь, которые убивают друг друга! Так что если и мечтать о загробной жизни, то только о той, о которой физики либо те же инженеры с Машгородка все уже доказали!

– Мы тут что, обсуждаем загробную жизнь или все же открытую пещеру, где можем обнаружить хоть какой-то след, ведущий к сокровищам? – наконец, собравшись с мыслями, строго заявил Халтурин. – Не забудем, – красноречиво посмотрел он на часы, тикающие на стене, – что время идет, а суточный производственный план по золоту или хотя бы по самоцветам, раз уж мы опять в Уграе близ минералогического Ильменского заповедника, обеспечить к концу дня обязаны! Это – первично! – не забыл напомнить он. – Топчемся, понимаешь ли, как в грязи, выхода не найдем, вот, гляди, еще и в болоте увязнем!

– Судите, товарищ полковник, сами, что тут в анализе первично! Ведь имеются и свои загадочные совпадения! Сементовский, когда проводил свои опыты, набирал разнообразные виды водорослей из разных болот, в том числе расположенных неподалеку от обнаруженной пещеры с указанным светящимся фитоценозом… Вы слышите?..

– Ну?

– Он раскладывал их по банкам, закупоривал и приносил домой, чтобы изучать каждую в отдельности, да вот о некоторых из них со временем забыл. Когда одну из таких банок он случайно оставил возле козы, которой бросил сена, растения в банке от паники попросту взорвали ее на мелкие осколки. Позже ученый на том же месте в тех же условиях проводил тот же опыт, не подозревая о важности присутствия рядом козы, как и о поедании ею сена… Вы понимаете?..

– И у него ничего не вышло. Понимаю!..

– Вот именно! Потом он воспроизвел весь опыт более скрупулезно, в присутствии рогатой и блеющей, но правда, на этот раз сунув ей не сена, а высыпав перед ней ведро самого душистого клевера; на него животное набросилось, будто не ело целый год!..

– И другая банка опять взорвалась!

– Еще как!.. После перепроверки эффекта, он установил, что банки взрывались не всегда, а когда в них присутствовали растения обоего пола. В экстремальном пространстве растения немедленно приступали к созданию потомства, перекрещивались, вылезал какой-нибудь новый отросточек. И, возможно, паническое беспокойство за жизнь этого зеленого малыша, что животное могло сунуть морду в их кущи, вызывало огромной силы энергию страха и безысходности.

– Что ж! Это вызывает необходимость выдвинуть новые версии. Надеюсь, кто-нибудь укажет мне на неведомую энергию, разрушившую счастье достойной семьи?

Материалы допроса Нелли Карповны Преображенской представлял капитан Жеванцов. Он вытянул руку, Халтурин краем глаза заметил ее, но, не взглянув в глаза капитана, а сосредоточившись на мысли, будто зависшей в пространстве перед его взором, машинально кивнул:

– Слушаем вас, Сергей Миронович.

V

– Первой при подготовленном просмотре видеоматериалов, товарищ полковник, – начал Жеванцов, – мы, с вашего разрешения, представим запись допроса подозреваемой в покушении на жизнь своего свекра Преображенской. Пока опустим уже установленный факт, что это она из ревности, будучи знакомой с директором ломбарда Шафиром Тургоудовым и подставным директором «Золотой лавки», видимо, имея на них влияние, с их помощью устроила преступную продажу Ивановой гарнитура из фальшивого, или лучше сказать, золотого металла весьма сомнительного качества. На заданный Преображенской вопрос капитана следственных органов Бориса Епиньшина объяснить ему мотив совершенного ею преступления она, как мы видим на экране монитора, – взяв пульт и включив экран, показал он, – отвечает следующее. – На экране возникла женщина, сидящая за столом напротив следователя, по виду лет далеко за сорок, со смуглым лицом, суженными глазами, вокруг которых темными пятнами были видны застарелые либо никогда не сходящие синяки, как от пьяных побоев. Волосы ее, слегка рыжеватые, были густы, стянуты в толстый короткий хвост с неровно торчащими венчиками прядей. Держала она себя, уже не понимая истинного положения дел, вызывающе и отвечала, часто отводя глаза в сторону, таким тоном, словно делала одолжение. Сидела вся немного ссутулившись, а руки ее были опущены между коленей.

– Я, если бы хотела, убила бы этого старика, потому что он – ничтожество. И вы далеко не Фрейд, чтобы понять мои глубинные чувства и, значит, мотивы моих претензий и поступков по отношению к этому Эдипу, убившему собственного отца и женившемуся на собственной матери, к этому Кроносу, пожирателю своих детей, к этой Медее в мужских штанах, ради мести мужу из ревности убившей его детей! Все это я наблюдаю в своей цветочной оранжерее.

«Началось! Что она несет! – вздохнул про себя капитан. – Это ты сама Эдип в юбке со своими комплексами! – отметил он про себя, испытывая потребность ей «тыкать». – Этот царь сам видел себя и в роли врача, и в роли больного, анализирующего самого же себя с разных позиций! И недаром твой Фрейд считал, что эта трагедия, связавшая поиск виновных во всем, в том числе даже в начале чумы, -трагедия на все времена!.. Ты корчишь из себя и страшного сфинкса, что есть женская особь, и Эдипа, мужчину, спасшего Фивы, разгадав их загадку… И ты же одновременно слепец, так же, как и Эдип, не знающая самого важного: ни кто ты такая по сути, ни кто твои отец с матерью, ни кто твой свекор и даже твой собственный муж!.. Иначе ты не подвергла бы их той опасности, которая нависла над ними, даже и ради спокойствия твоей будто бы обиженной их слишком большим вниманием твоей старшей дщери, которую ты, может быть, заразила каким-нибудь вирусом мнительности из коробочек с семенами любимых цветов, а сама совсем помутилась в уме!..»

– Это не поступок, а покушение на убийство, то есть тяжкое преступление. Это суровая статья и, соответственно, большой срок! – говорил следователь. – И при чем здесь Фрейд?! При всем к нему моем почтении, он был искусным автором в своем жанре психоаналитических фэнтези. И его фанатичные сторонники – те еще фантазеры!

– Ладно уж! – махнула Преображенская рукой, быстро вынув ее из тисков колен. – Так и быть, я открою вам, что Фрейд, как и мой муж, также питал особые чувства к своей младшей дочери.

Капитан вздохнул еще раз. Но он был психологом, ему поручили этот допрос, и он должен был испить свою чашу до дна.

– …Но это фамильное, – не оправдываясь, а констатируя, добавила она. – Впрочем, конкретно я о своей старшей, о моей Грушеньке!

– Да, да, конечно!.. Мотивируя свою неприязнь к свекру, вы ссылаетесь на материнскую заботу о ее психическом состоянии… О том, как указано в протоколе первой беседы за вашей подписью, что ее слишком уж бережно носил на своих руках ее дед, ваш свекор!..

– Нет, нет, о нем, как и о своем муже, я не хочу сказать ничего дурного! И вы не берите в голову… Ведь все это можно и объяснить!.. Когда живешь в тесном замкнутом пространстве, ты попадаешь в иную реальность, словно бы незнакомое измерение…

– О чем я и говорю. Фантазии! Одни сплошные фантазии! И вы тоже та еще фантазерка!.. Но перейдем к делу!..

– Не спешите! Сделать свои выводы вы еще успеете! А впрочем, попытайтесь проанализировать все прямо сейчас!.. Все было у нас, казалось бы, как у всех. Но вдруг мы почувствовали, как кто-то снаружи запаивает наглухо наши окна и двери. И вдруг после этого дочь воспылала особым чувством к моему свекру, своему уже шестидесятилетнему деду! Однажды, сев к нему на колени, она потребовала, чтобы он поведал ей о своих романтических приключениях! Это был, несомненно, ее протест!.. Это – по Фрейду… Но когда из его рассказа она узнала, что и он сам, и его сын, то есть отец Грушеньки, пылали особыми чувствами не только к сверстникам, но, повзрослев, и к малолетним, она из этого откровения вывела для себя и, в отместку, объявила, что изберет себе объектом мужчину, покрывшегося плесенью веков, и свяжет с ним свою судьбу. Теперь вы лучше меня понимаете? – спросила она капитана. – Ведь за это все, что сотворили с душой Грушеньки, можно убить?

Но Епиньшин, как ей показалось, понимал ее слабо. Он продолжал писать мелким убористым почерком.

– Все-таки странный вы человек! – скривила она губы и тряхнула венчиком волос, удостоив его двумя зеленоватыми лучами самого пристального взгляда, в котором читалось, как он для нее жалок и глуп. – А ведь все, что я объяснила вам, ясно как божий день!..

– В жизни не все так просто, как вы себе возомнили, решая проблему ударом ножа!.. Хотя выводы сделаем после!.. Можете продолжать!

Она опять отвернулась. Но ответила:

– Что тут продолжать?.. Больше особо и нечего! Грушенька на том не остановилась и отправилась в Бурятию к Итигэлову. Ну, вы, надеюсь, в курсе, кто это?.. Она сфотографировалась с ним, пролежавшим в гробу десятилетия и восставшим как Феникс из пепла…

– Из соленой гробницы…

– Да, да… Значит, вы в курсе… Сфотографировалась с ним, застывшим в какой-то культовой позе, в весьма фривольных кривляньях, хотя было видно, как святой монах был ею явно недоволен.

Жеванцов повел по экрану лучом лазерной указки.

– На фотоснимках это хорошо просматривается. Вот все они перед нами… На одном из них, сделанных уже не в пагоде, а на дикой природе, – остановил он красное пятнышко, – обратим внимание еще вот на этого занимательного персонажа, в подпоясанной рубашке… – Луч обрисовал худощавого, но сильного человека, чем-то похожего на тренера фитнес-клуба. – Имя его Федор Гадкин. С ним затем Груша Преображенская выехала в Уграй, к родственникам Сементовским…

– Сементовским? Уж не потомкам ли академика Сементовского?

– Это выясняется, хотя в деревне его родственники и проживали. Однако доподлинно известно, что вчера этот Гадкин полез в погреб, оказавшийся бывшей лабораторной камерой уже лет пятьдесят как почившего академика, и над ним намертво захлопнулась каменная плита. Там была проведена сложная спасательная операция, – вот эти кадры, – показывал Жеванцов. – Но когда в камеру заглянули, она, как мы можем видеть, оказалась увита цветковыми растениями, излучающими слабое свечение. От Гадкина же не осталось и следа. Ни о каком погребе, как и об этих растениях, хозяева дома прежде не знали и даже слыхом не слыхивали.

– Но если полез туда Гадкин, он заранее знал о существовании этой камеры? Что, может, какое-нибудь семя, впившись в его тело, превратило его в гумус, пустило в него корни, дало стебель и расцвело?

– Если не появится новых данных, то другой версии, как бы странно она ни звучала, с учетом двух событий, свершившихся одновременно, у нас пока нет. Под этим готов подписаться и родственник Сементовского, некто Ермил Ермолаевич Кушмерин, биолог, преподаватель поселковой школы.

VI

– Послушаем, что еще говорит Преображенская.

Кадр сменился. Капитан Епиньшин задал подозреваемой вопрос: кем был исчезнувший Гадкин и как с ним познакомилась ее дочь Аграфена.

– Кто он, я не знаю… Я думала, вы сами расскажете мне… Если он исчез, то лучше бы больше не возвращался. Неохота еще об него руки марать!.. Он моих угроз не испугался, как не боялся судного дня, смеялся над ним. И теперь пусть подождет его там, куда провалился…

– Значит, у вас была к нему неприязнь? – отреагировал следователь.

– А как я должна относиться к тем, кто нарушил мои с мужем самые сокровенные желания: чтобы девочка, названная в честь Випсании Агриппины, стала родовитой, была верна мужу, следовала всюду за мужем, могла рожать в любых условиях, хоть в тюрьме, хоть в бою, где бы и когда бы он ни оказался!.. А тут вдруг последовала в поисках старцев и связалась с тем, кто, судя по всему, был подослан иностранной разведкой!..

– Да, я вас понимаю. Но понял бы еще лучше, если бы вы убили этого Гадкина, но ведь вы убили свекра, заключившего контракт с секретным предприятием, делавшим важное дело, причем вместе с вашим мужем, незаменимым специалистом по созданию… Впрочем, неважно… Вы сами-то осознаете, что тоже выглядите как иностранный агент!

– Да. Но квалифицируйте как хотите! Я готова на все, только бы в день страшного суда не оказаться рядом с Гадкиным, с человеком, кто вступил в контакт с моей кровиночкой не ради детишек, как полагается в нормальной семье, а только чтобы ввергнуть всех нас в стыд и позор!..

– Как ему удалось подобраться к вам?

– Грушенька познакомилась с ним в Монголии, где после поездки к Итигэлову в Бурятии посетила древний город усопших на берегу высохшего озера. Там он что-то копал в поисках следов древностей…

– Это он? – Епиньшин протянул ей фотографию человека в каком-то склепе, рядом с полуразрушенным от времени саркофагом. – Посмотрите, это он? Здесь он весь в пыли, и его трудно узнать, но все же?..

– Я, конечно, не физиономист и видела-то его раза два… Но да, это он… Так он завербованный копатель гробниц?!.. Вот отчего полез и в старый погреб!.. Надеюсь, попал не в могилу академика Сементовского?

– Нет… Место упокоения академика, увы, до сих пор остается неизвестным. А вот на этом снимке, – подал Епиньшин другое фото, – Гадкин, как видите, точно в той же одежде и с той же грязью на лице сфотографировался уже наверху гробницы. Но за ним по горной гряде оказалось возможным определить местность – это долина Уграя. Сементовский в свое время провел там много исследований. Значит, сферы интересов обоих, академика и Гадкина, несмотря на большое расстояние во времени, в чем-то пересекались.

– Я согласна…

– А вот другой снимок. Из этого могильника он извлек тело… заметьте, не прах и не останки, а тело пятисотлетнего монаха… Вот третья фотография, где они вместе. Монах изумлен, несомненно счастлив, что ожил, и в то же время подавлен, что оказался воскресшим мертвецом отнюдь не в раю. И все же мог бы себя и поздравить, что сохранился настолько хорошо, лучше, чем Итигэлов, что теперь находится в розыске.

– Оживший?

– Да.

– Это меня не касается!.. Или вы подозреваете в его исчезновении и меня?

– Я гляжу, вы не больно-то удивлены фактом его воскрешения, – подметил Епиньшин. – Может, и своего свекра вы в самом деле вовсе не убивали, а поместили где-нибудь в соляной гроб и закопали, чтобы потом он воскрес живехонек, здоров и прыток, как раскопанный Гадкиным монах? Сознайтесь, что вовсе не забота о судьбе дочери заставила вас совершить то, что вы совершили. Убили или нет, но избавились от человека, либо… Либо же, напротив, тем самым сохранили ему жизнь? – Капитан, стараясь озадачить каскадом вопросов подследственную, внезапно озадачил и себя самого.

Преображенская повернулась к нему, и во взгляде ее появилось что-то схожее с тем, что было в лице воскресшего монаха: и удовлетворение, и растерянность.

– А может, Гадкин открыл вам секрет мумификации, и потом вы пожелали, чтобы он исчез. Может, это вы сами посоветовали ему полезть в тот погреб, потому что уже знали о нем? Ведь он исчез в доме ваших родственников!

– Как бы вы не квалифицировали мои действия, все мои поступки, то, что касается Грушеньки, это мой ритуал родительского покаяния перед ее невинной душой. Разве она виновата в грехах родителей, ее родных отца и деда, оказавшихся во власти нечистых сил?! Зачем они настояли, чтобы моя младшенькая сделала кесарево и доносила дитя в этой их колбе!.. Под колпаком!.. Называйте это как хотите!.. Ну, да господь с ними обоими, я одна на себя приняла весь их грех. Ведь они оба попросту больны!

– Да с чего вы это взяли! На этот счет нет никаких медицинских заключений!

– Свекор, когда по телевизору сообщали о курсе Запада с младенчества знакомить детей с их половыми особенностями и что целью их создания господом на земле является, чтобы они размножались, достал старую коробку уже пожелтевших мерзких снимков, сделанных, несомненно, им самим его допотопной фотокамерой, в которой клиенты его подпольного фотоателье стояли, сидели и возлежали в перевернутом состоянии, и ознакомил Грушеньку со всеми подробностями мужских достоинств и недостатков. Старый мерзавец!.. А муж… муж… Да как же вы поймете меня, если ничего не смыслите в психоанализе?!.. Да, в последнее время он, случалось, поколачивал меня, и как только ему доверили детей!.. А ведь я работала не покладая рук. У меня никогда не было ни минуты свободного времени! У меня на руках свои питомцы! Наши традиционные и неприхотливые на первый взгляд традесканции, которые можно найти где угодно – от детских садов до школ, больниц и государственных учреждений, не говоря о жилищах обычных граждан, очень обидчивы! И в лаборатории, где мы помещаем их в специальные погребные камеры низких температур с толстыми непроницаемыми стенами и наглухо запаиваемыми дверями, я, глядя на них в глазок, не раз ловила себя на мысли, что, оставь я их без внимания хотя бы на сутки, они мне назло превратятся в какие-нибудь бесполезные сорняки либо явятся растениями иного мира, инопланетными существами!..

– Вы занимаетесь только этим видом комнатных растений? – поспешил сменить тему следователь. – И вьюнковыми в том числе, которые выросли в погребе Сементовского?

– Не только, но преимущественно ими. Нашей кафедре, где я начинала, было необходимо из них извлечь, сепарировать и конденсировать энергию спартанской неприхотливости, с одной стороны, и передачу семян именно четвертому поколению, не детям и ни внукам: уж больно опасны их нежности, могут и задушить! Да, да, и убить! Я дала немало названий своим питомцам, в зависимости от их характера и способностей творить злые дела!.. Моей же темой являлось выделить в них ту энергию, тот магнетизм, может, и сверхпроводимость, которые составляют основу этого перехода, минуя стадии. И как многое пришлось учесть: факторы характера, каприза, упорства, выживаемости в самых суровых условиях! Растение южное, но каково! Словно сцепив зубы, растет у нас даже в мерзлых пещерах!.. Я с восторгом смотрю не на их цветы, а на листья, цветущие как бутоны экзотического цветка; начинающие в условиях, когда я управляю их ростом, светятся в темноте слабым люминесцентным светом, если не сказать больше! Но больше не имею права!..

Халтурин сделал знак, и Жеванцов выключил экран.

– Что мы знаем о растениях, обнаруженных в пещере Уграя и в камере заморозки растений Сементовского? – спросил он. – Екатерина Давыдовна?.. Вы вновь желаете взять слово? – спросил он, видя вытянутую руку и на этот раз заглянув в ярко распахнутые глаза Опаршиной. – Прошу вас! – кивнул он. Она опустила взор в свой планшет.

– Установлено, что растения в пещере и погребе – родственные. На самом деле, они схожи с традесканциями. Растение южноамериканское… Вьюнковое ли оно?.. В дикой природе это многолетние травянистые виды с прилегающими ползучими побегами, на которых поочередно расположены ланцетовидные или эллипсовидные листья… Окраска у них, в основном, голубая или синяя, иногда с красивым фиолетовым оттенком. У садовых разновидностей цветки ярко-белой, темно-фиолетовой, сиреневой и насыщенной синей окраски, нередко с эффектными цветовыми переходами от центра к краям лепестков… Этот эффект наблюдается и в отношении всего пространства пещеры и погреба. Будто они сами по себе есть распустившийся бутон вьюна… Если бы так светилась вода, да еще в форме воронки, мы бы это объяснили себе эффектом Черенкова: именно такой луч рождает ее таинственный голубой свет. Но это и не люминесценция!.. Природа свечения пока не ясна. Срок жизни этих цветов, в том числе и «деток» Преображенской, короток, всего один или два дня, хотя ей удалось вывести значительный ряд цветов этого вида с разным циклом цветения и увядания, что она делала по заказу одного из ведомств, заинтересованного в строительстве теплиц в разных климатических поясах России, в том числе в Заполярье и Антарктиде… Что касается пещеры, открытой около полутора суток назад, то в ней уже вчера началось интенсивное увядание, тогда как в погребе признаки увядания появились только что… В пещере это позволило увидеть за их вчерашними кущами, облепливающими стены, золотой блеск, а затем обнаружить явно выходящую на поверхность золотую жилу! После этого заглянули и за кущи растений в погребе и также увидели выход золотой жилы, хотя и значительно меньшей по толщине, можно даже сказать, совсем малой. Но это наталкивает на мысль о некоей связи двух событий и закономерности нам пока неизвестного явления. А именно: там, где есть березы, там растут подберезовики, а где золотые жилы обрываются пустотой замкнутого пространства, там растут эти растения.

– И наоборот. Где мы видим такие растения, там ищи золото!.. У кого еще есть соображения по этому поводу? – бодрым голосом спросил Халтурин. – Вы, Андрей Алексеевич? Прошу!

– Жила в пещере частично выработана, – подсказал, опуская руку, лейтенант Требов. – И, вероятно, самим Иваном Протасовым или самыми близкими к нему людьми, например, тем же Лукой Саломатиным, открывшим вход в эту пещеру… Других членов своего гарнизона, горняков, они могли в это свое открытие не посвящать, по понятным соображениям…

– Да, это понятно, ведь они были заняты поиском серебра и самоцветов, а золото каждый мыл по желанию в трудных песках. Все были и без того довольны, и расхолаживать команду резона не было. Тем более что золото часто ссорило, толкало на преступления…

– А еще нельзя было, чтобы слух о нем дошел до ушей хозяев долины, Абдулкаримовых, Изельбековых и прочих.

– Логично!

– Любопытно, что и местный светила биолог Сементовский в своих трудах делал акцент на том, что некоторые растения являются попутчиками золотых месторождений, и, соответственно, на том, что если по изучению их структуры, причин размножения и составить карту распространения растений и выявить силу, отвечающую за всю эту взаимосвязь, то можно значительно облегчить работу геологов в их поисках залегания коренных жил.

– Все это становится более интересным. Посмотрим, о чем еще поведала наша загадочная Преображенская! – еще более оживляясь, попросил Халтурин и от энтузиазма даже потер широкие мясистые ладони.

VII

Экран зажегся и ожил новым кадром.

– …Но вот, наконец, однажды мое терпение лопнуло! – говорила допрашиваемая Преображенская. – Я бы даже сказала, что я выжидала момент, когда бы расправа над мужем, одержимым своим равнодушием к горю нашей младшей дочери, как и других матерей, потерявших младенцев, стала бы мне потребностью души, в радость!.. И я почти дождалась, когда мой гнев перекинулся на свекра. Часами он мог сидеть и рассматривать ее, умершей малютки, фотографии, какая она голенькая и беззащитная, и первые фотографии самой Софьюшки, когда она лежит на спинке и сучит ножками…

– О! Да мы, стало быть, с вами близки к тому, что сейчас вы сделаете самые подробные признательные показания? – с трудом сдерживая себя перед лицом сходящей с ума фигурантки, заставил сделать хищную улыбку «доброго полицейского» капитан.

– Только перед лицом того, кто может понять этот мотив!.. Всю нашу боль утраты!.. О, если бы сейчас передо мной вместо вас за этим столом находился лучший пример в мировой истории психоанализа Хедда Болгар!..

– Простите, не слыхал о такой! Упоминание о ней имеет хотя бы косвенное отношение к делу?

– Неважно!.. Но судите сами!.. Оставшись вдовой после того, как ей перевалило за шестьдесят, она часто обращалась к ушедшему мужу не только с болью утраты, но и чувством вины…

– Вам больно, и это способен понять даже я. Но, значит, вы тоже, как та же Хедда, близки к раскаянию? – гнул свою линию следователь Епиньшин.

– Да, Борис… как вас там?..

– Николаевич.

– Что-то это мне напоминает. Не очень хорошее… Да, я раскаиваюсь, что променяла традесканции на семейное счастье! И Хедда тоже глубоко сожалела, что все время была занята карьерой и проблемами пациентов. А также, что не искала в них то, что роднит людей и всех живых существ, что, проведя тысячи бесед с пациентами, не нашла времени просто поговорить о том, что не давало ей спокойно жить много лет! Родители Герберта, ее мужа, – продолжала Преображенская, смело глядя в расстроенные глаза Епиньшина, – сгорели в печах Освенцима, тогда как сам он чудом избежал этой участи. И даже об этом ни разу в жизни она не поговорила с ним, с кем делила постель и кров, не спросила, что у него на сердце, хотя это так угнетало его, эта ее прячущаяся за делами замкнутость души. Так и я: с первых дней рождения дочери я знала о пороке своего мужа, и на теле Грушеньки не было ни одной клеточки, которую бы он не изучил как под микроскопом. Он объяснял это профессиональной привычкой. Но каково было постоянно сравнивать свою дочь с теми, кто лежал в твоих колбочках, как те же традесканции?!.. О, можно себе только представить, как каждая клеточка нашей старшей малютки, будто трава в банке, испытывающая жуткий страх перед хищной мордой козы, воспылала ответным чувством беззащитного страха! А ведь я, когда мы познакомились с ним, как раз в этом и нашла для себя то, что искала! Этим был его жадный, всегда ненасытный взор, его претензия к каждой моей женской клетке, не говоря о тех вещах, о которых женщины не желают высказываться посторонним.

– Значит, вы любили его?

– Да, и – не разлюбила! И тем я отвечаю вам на ваш вопрос: имела ли я к нему неприязнь? Да, я нашла для себя в нем, в этой особи то, чего мне так не хватало в других!

– Особи?

– Да! Он был нечто среднее между мужчиной и женщиной. Он был больше чем женщина, и больше чем мужчина одновременно! В его патологии, в этой ущербности и достоинстве одновременно оказалось то, чем я удовлетворялась все годы! И в каком же выигрыше была я в сравнении с теми несчастными, которые после брачной ночи вдруг осознавали, что так и останутся непонятыми, чужими в том мире любви, где мужчине важна любая их клетка, а значит, пребывающими несчастными всю их оставшуюся жизнь!

– Но разве женщину не спасает жертвенность? Приспосабливаемость к тому, каков выпал жребий?

– Господи, что бы вы понимали в этих вещах! Мы что с вами, в средневековье?!.. Любой женщине всегда важно, что из ее чаши, как из цветка, испил нектара жужжащий шмель, а без этого вся ее красота, здоровье и молодость стали бы просто бессмысленными! Да, каждый день, каждый час, каждый миг я должна была быть уверена, что выполняю свой долг, который наложила на меня природа, явив на свет, чтобы с ним я предстала перед своим вожделевшим мужчиной! Но ведь не перед тем, каким был мужчина Грушеньки Гадкин! Она говорила, что он ее не целовал!.. О, какая самоотверженность!.. Средневековье!.. В таком положении оказалась она, моя Агриппина, должная быть любимой и царствовать! Она оказалась другой! Не такою, как я! И в своих тайных мечтах, глубоко в подсознании, она не желает, как я, быть в любви немного мужчиной, а в самый пик наслаждения быть даже больше, чем он!.. Да, да, мне всегда хотелось понять в своем муже, что он на самом деле видит во мне! И, быть может, в этом я – женщина-пионер! И владей вы психоанализом, я бы, возможно, открылась вам до конца!

– Нет уж, увольте!..

– Борис Николаевич! Вы напрасно относитесь к этому с пренебрежением! Я не говорю «легкомысленно», потому что вы, товарищ капитан, уже не молоды, вы мой ровесник, а кому за сорок пять, тот уже стар! Но моя жертва – ради будущих поколений! И эта оговорка не просто пафос! Поскольку, как говорил моему свекру его друг часовщик и знаток счета времени Крутояр Горобцов, – а он знал, что говорил, уж поверьте, даже снимая его циклы на свой допотопный фотоаппарат-треножник, – что каждое новое поколение любит и вожделеет по-новому, ибо в каждом иначе течет время, даже в каждом его отрезке. О, это он видел по черточкам лица любого изготовленного им портрета. Этот фотоаппарат помогал ему сделать мой свекор, вставив в систему фокусировки какую-то морозильную камеру. По мимикрии он безошибочно мог определить, кто влюблен, а кто только играет влюбленного! Даже – кто верит в любовь, а кто нет!

– Погодите! Вы о какой любви?

– Да, да, и библейской тоже! Она прямо пропорциональна все более изощренной форме раскаяния. Современному человеку ничто не стоит обмануть другого в любви, ведь он уже с детства, как в микроскоп, видит то, что прежде девушка и ее суженый познавали только друг в друге! А теперь у нас это каждый может познать не только в теории, но и на практике! Да еще не единожды!..

– Я протестую, вы пытаетесь увести следствие в сторону, и сейчас же вношу это в протокол! – заявил Епиньшин. – Мне кажется, вы на меня покусились!

– Да вы, капитан, весельчак! Как я сразу этого не разглядела?.. – не без интереса рассмотрев его новым взглядом, сказала Преображенская. – Я гляжу, у вас тоже одно на уме, и, признаюсь, была бы рада, если бы вы полюбили финики и оказались клиентом клиники Замогалова, это мой хороший знакомый. Он только что приобрел свой станок по упаковке сладостей и продает их через аптеки, уже снабженные витаминами! Они вызывают тягу к любви! Предмет ваших грез уже не за горами!

– Благодарю за доверие, но я весел и без сладостей счастья, уверен, что буду себя чувствовать лучше вдали от данного подозреваемого!

– Так, значит, Замогалов – подозреваемый?! – воскликнула Преображенская. – Вот уж права была Хедда, когда утверждала, что никто не знает, что с ним случится в будущем: кого из близких людей потеряет, чем заболеет и каких неприятностей не избежит! Это значит, что картина вашего страха совсем не реальность, а наоборот: то, ради чего нет смысла и переживать! Как раз именно этот гормон подавления страха выделяю я в своих традесканциях! Он – антитеза страху и, значит, смерти! Моя цель – дать людям возможность наслаждаться жизнью и не думать о страшном.

– Но ведь это не то, чего желал от нас ваш кумир Фрейд, видевший в любой жизненной ситуации то, о чем кричит в наши уши, пугая, рогатый!.. А что до вас, то сомневаюсь, что впереди вас ждут наслаждения, а вот страха за решеткой натерпитесь: годы-то наши с вами ту-ту!..

– А вы жестокий!

– Привыкайте! Готовя убийство человека, вы знали, на что решились, какими бы мотивами ни объясняли свое преступление. И вам светит пятнашка! Когда вы выйдете, вам будет под шестьдесят! Как вашей любимой Хедде, когда она сама себя освободила из тюрьмы трудоголизма!

VIII

Преображенская съежилась и ниже просунула руки между коленок. Она могла еще не иметь чувства раскаяния; думать о будущем сейчас казалось бессмысленным, а говорить по душам с тем, кто не хотел ее оправдать, она не желала.

– Хватит, Боря! Я сказала достаточно много! А тюрьмы и срока я не боюсь, он состоит из циклов, а я научилась управлять ими. Однажды закрою глаза, а потом открою, и все кончено. И еще отвечу словами той же Хедды: я слишко�