Боги плохих решений. Вероника

Глава 1

— Здравствуй, Наэмия.

— Здравствуй, Астар. Как мило, что ты решил зайти.

Астар опускается в кожаное кресло и оглядывает внимательным взглядом синих глаз обстановку, не скрывая раздражения от такого количества красного, чёрного и коричневого. Ничего общего с его пространством — структурированным и чётким, выдержанным в серых тонах. Взгляд недовольно цепляется за небольшие фигурки на каминной полке из чёрного дерева: целующиеся влюблённые, влюблённые в порыве страсти, влюблённые, убивающие друг друга в порыве ненависти.

Чувства. Слишком много чувств. Ими пронизана вся гостиная — от бархатных алых подушек до гобеленов на стенах, повторяющих сюжеты с камина. В воздухе витают запахи. Их невозможно опознать с первого раза, потому что каждый раз это что‑то другое: запах разлитого терпкого вина, запах первой затяжки, запах разгорячённой страстью плоти. Эта какофония картинок и ощущений раздражает. Делает присутствие здесь невыносимым. Почти.

— Я по поводу новенькой.

— Ты про девственную нить с именем “Вероника”? — она подёргивает плечами, и пышная грудь слегка покачивается в роскошном декольте явно не без сексуальной подоплёки. — Я уже готова к большой игре, — полные губы изгибаются в лукавой улыбке. Тёмные глаза цвета переспелой вишни переливаются едва заметными искрами. И он знает, что это значит: Наэмия выжмет из девчонки всё, что только можно — что бы это ни значило. Чёрные локоны блестят в свете свечей, пока их хозяйка явно наслаждается раздражением оппонента.

— До сих пор не понимаю, почему из миллиарда вариантов ты каждый раз визуализируешь именно это пространство, — сухая ладонь поглаживает поверхность небольшого столика.

— Ответ очевиден. Потому что могу, — грудной голос насмехается над ним, но взгляд внимательно сканирует каждое движение.

Несмотря на то что они в одной связке и как Деймосы несут одну и ту же миссию — доводить смертных до смертной черты (что за каламбур) — между Астаротом, отвечающим за рацио, и Наэмией, отвечающей за чувства, конфликты возникают постоянно. Астарот следит за тем, чтобы человеческий разум не застревал в сладком бреду. Его работа — подталкивать к кризисам, после которых либо думаешь честнее, либо рассыпаешься.

Он хочет, чтобы человечки крепко задумались и перешли на новый уровень сознания, ведь это гарантирует переход в следующую реинкарнацию — более сложную и более качественную. Дорога вверх. Правда в том, что ему уже смертельно скучно от тех, кто умирает, так ничего о себе и не поняв.

В то время как она делает всё возможное, чтобы смертные сходили с ума от чувств. Наэмия заведует всем, что люди любят называть “сердцем”:

привязанностью, страстью, паникой от разлуки, желанием лечь поперёк чужой судьбы и назвать это любовью. Настолько, чтобы расстаться с собственной жизнью и отправиться на переплавку. Туда, где душу разрывают на куски, расщепляют на атомы, превращая в материал для создания новых низкоранговых душ. И всё начинается сначала. Не только потому, что это её работа.

Она сама устроена так: никакой середины, только “до дна”, только “до конца”. Люди, которые умеют любить и выживать, немного раздражают.

Это то, чего она сама лишена.

А где‑то отдельно от их вечной перепалки сидит Пряха — та, что держит в руках нити жизней. Она не ломает и не разжигает чувства. Она смотрит, как всё сплетается в тонкое, прекрасное кружево бытия, и иногда — очень редко — перехватывает нож, чтобы разрезать узел, работая над которым эти двое слишком увлеклись. Пряха видит все сплетения, всю судьбу души, что уже случилась с ней в прошлых реинкарнациях и строго следит за тем, чтобы нити были крепки, не рвались, а узлы не нарушали тонкий узор мироздания.

— Ко мне приходила Пряха.

Все деймосы знали, что Пряха не ходила просто так. Она не обсуждала каждую новую душу — иначе у неё не осталось бы времени ни на одну. Если она приходила лично, значит, Архитектор где‑то в чертежах поставил печать: “Нестандартно. Высокая нагрузка”.

Тонкая бровь взлетает вверх. Визит Пряхи означает, что в игре будет присутствовать кто‑то третий, помимо того факта, что за процессом будет наблюдать сам Архитектор. И это раздражает.

— Что она сказала?

— Что мы должны хорошо потрудиться. И быть готовыми к сюрпризам.

— Так и сказала? — напряжение вибрирует в каждой клетке её тела, даже кончики волос начинают подрагивать. Никто не любит сюрпризы. Особенно в лоне деймосов.

— Нет, но я не фанат пересказывать чушь, собранную из печений для предсказаний.

Низкий грудной смех заставляет пространство сгуститься и наполниться чувственностью.

— Брось, Асти. Сколько раз за последние пять веков они пытались помешать нам? Я поговорю с ней.

Она говорит “Асти” так, как раньше говорила только в те моменты, где их работа временно заканчивалась и начиналось то, что люди назвали бы отношениями. Взаимный энергообмен - вот как это выглядит в их слое. И когда эти двое объединяются в рабочем процессе – смертные сгорают особо красиво. Идеальный тандем.

На точный подсчёт уходит около двух секунд.

— Семь раз.

— И что из этого вышло?

Он медленно потирает указательным пальцем нижнюю губу, глядя в глубокое декольте, и кивает, словно приняв решение.

— Ты права. Сделаем всё как обычно. Превратим жизнь девчонки в хаос.

Он не уточняет вслух, что в этот раз архитеторский почерк другой, и “как обычно” может не сработать.

Но спорить с Наэмией именно сейчас — значит снова устраивать ссору. Он знает, чем это кончается. Безудержная эмоциональность не то, что приветствует его холодный рассудок. Все равно, что добровольно опустить руку в чан с кислотой. А остановить бушующий ураган, по имени Наэмия будет не так-то просто. Проще промолчать.

Она расцветает, удовлетворённо кивает и мягко опускается к нему на колени.

— Бок о бок. Друг за друга, — шепчет она, и их губы сливаются в страстном поцелуе.

Где‑то над их сценой тонко звенит натягиваемая нитка.

Пряха не вмешивается в поцелуи, но она уже сделала узелок там, где эти двое решили, что всё пройдёт “как обычно”.

Глава 2

Вероника, 15 лет

Самое уютное место самообмана — там, где ты уверен, что делаешь всё из любви.

Все привыкли думать, что в момент сотворения мира Бог лепил человечков из глины и какал ромашками. Ну и ещё радостно хлопал в ладоши, чтобы какашки и куски глины зашевелились. Банальное представление, но многие успешно хранят его в своей системе мировоззрения как базовый файл.

Все, кто хоть раз углублялся в реальную суть вещей, давно поняли: Создатель — не хиппи‑художник, а гениальный архитектор, которому на всех плевать. Главное, чтобы всё работало безупречно, а как там выживут людишки — не его забота. Для этого он создал законы равновесия.

Например: ничто не приходит из ниоткуда и не пропадает в никуда. Закон сохранения энергии. Один из основных законов, который всегда работает безошибочно.

И подтверждение этому — моя новая одежда в фирменных пакетах в багажнике машины. Мама напевает какую‑то песенку, и я рада видеть её такой — расслабленной и лёгкой. Без рваных движений и поджатых губ. Её русые завитые пряди подскакивают в такт движениям на фоне проплывающих витрин, и грудь наполняется теплом.

Мама много работает. Ладно, ОЧЕНЬ много. Это позволяет нам сводить концы с концами, покупать вкусную еду не только по праздникам и покупать мне новую одежду. Когда два года назад отпала необходимость донашивать вещи за кузинами, я действительно обрадовалась. Куча потраченной энергии неизбежно превращается в деньги.

Пять лет назад мама открыла бутик “Цветочная долина”, который занимается доставкой цветов 24/7. Она взяла кучу кредитов и начала своё дело, когда отец ушёл от нас, оставив нас наедине с разбитыми надеждами и неоплаченными счетами.

Теперь это сеть бутиков, и я считаю её ничем иным, как целой планетой. Планетой с гравитацией больше земной, примерно в четыре раза. Потому что каждый раз, когда речь заходит о работе, маму притягивает намертво, и вытащить её оттуда невозможно. Ни один процесс не проходит без её надзора. И у неё не остаётся времени на меня.

Хотя кредиты никуда не делись. Только теперь они нужны не для того, чтобы удержаться на плаву, а для того, чтобы дело развивалось.

И если деньги — весомый плюс, то отсутствие свободного времени — очевидный минус.

Во время примерок маму нельзя было оторвать от телефона, но, как и любой человек, зацикленный на контроле, она всегда находила время на замечания к одежде, которую я надевала.

Сегодня я превзошла саму себя в плане неудачных выборов. Но что поделать — так работает влюблённость. А я уверена, что это именно она, потому что каждый раз, когда я вижу новенького из параллельного класса, мои ладошки предательски потеют, а глупое сердце пропускает удар. Добавьте к этому маниакальное желание оголить все части тела, которые можно оголять в приличном (и не очень) обществе, — оно напрямую связано с Холлисом.

Да, мне хотелось стать более привлекательной. Но в пакетах лежит сдержанная водолазка (надо выглядеть сдержаннее), строгая юбка до колен (“Господи, Вероника, джинсовые юбки — признак неблагополучных семей!”) и универсальные ботинкоподобные сапоги “на все случаи жизни”. Вряд ли таким гардеробом можно впечатлить шестнадцатилетнего парня на крутой тачке. Парня, который каждый раз сворачивает шею при виде Ванессы Вон Ди, которую родители готовы выпустить из дома даже голой.

Нет, серьёзно: если бы мама увидела, что я собралась выйти из дома в коротких шортах и колготках в крупную сетку, её бы хватил удар. К чёрту плохие мысли. Все мужчины засматриваются на сиськи третьего размера, вываливающиеся из полурасстёгнутой блузки. Но по‑настоящему влюбляются в умных. Интеллектуальных. Глубоких.

Вероника Пейдж — 3. Стерва Ванесса — 0.

Недавно я начала переписку с Холлисом в анонимном чате. Не спрашивайте, как я раздобыла его номер. Скажу лишь одно: два дополнительных доклада за одну ночь — не шутки. Зато мы общаемся.Действительнообщаемся с Холлисом, и ему нравится. Он каждый день желает мне доброго утра и спокойной ночи. Моментально отвечает на сообщения. Спрашивает, о чём я думаю. Мы переписываемся часами, и, клянусь, нам действительно есть, что обсудить. Уверена, что я ему точно понравлюсь.

Словно почувствовав, что я думаю о нём в этот момент, Холлис присылает сообщение:

“Готова раскрыть карты? Жду вечера. С нетерпением, Х.”

На дорогу падают первые снежинки, машина плавно покачивается на неровностях, мама поёт. Ощущение чуда приятно щекочет изнутри. Предвкушение скорой встречи с любимым делает момент просто незабываемым, и я щёлкаю его на камеру памяти у себя внутри, счастливо зажмуривая глаза.

Я всегда делаю так, чтобы сохранить счастливые воспоминания.

Глава 3

Вечер выдался зябким. Холодные ладони потеют даже в вязаных перчатках. Она безостановочно потирает их о карманы серого пальто, словно так они станут суше. Черта с два. Дыхание срывается, пока она идет через сквер в сторону памятника, у которого назначена встреча. Мышцы все еще ноют после тренировки, но несмотря на общее утомление, она летит, не замечая усталости. Сердце ликует. Сегодня все станет правдой. Холлис увидит ее и окончательно выберет. Разве может быть по-другому, когда ты по-настоящему нашел родственную душу? И этоегослова.

В начале декабря парк выглядит так, будто кто-то начал зиму и ушёл на перекур.

Снега мало, лужи подмерзли не до конца, на лавках — сыро и глупо, как в голове у тех, кто верит в романтику при нуле градусов.

Вероника сидит на холодной скамейке и упрямо делает вид, что ей нормально.

На ней — та самая сдержанная водолазка, строгая юбка до колен, универсальные ботинкоподобные сапоги “на все случаи жизни”.

“Все случаи” — это, видимо, похороны, суд и провал первого свидания.

Она сжимает телефон в руке. Чат с Холлисом открыт:

**Х.:** “Готова раскрыть карты? Жду вечера с нетерпением. Х.”

**В.:** “Увидимся у фонтана. 18:00.”

Сейчас 18:27.

Вода в фонтане давно слита, только облезлый бетон, зато в животе — полный бассейн из нервов.

Она каждые три минуты судорожно проверяет, не ошиблась ли в месте. Не ошиблась. Время идёт. Холлис — нет.

По дорожке, прячась за голыми кустами, медленно идёт паренёк в тёмной куртке. Холлис поднимает взгляд. И видит её. Не ту, с которой он ночами обсуждал фильмы и смыслы жизни. Не анонимный, остроумный ник в чате.

Девчонку в серой водолазке, в приличной юбке, в ботинках, из которых торчат обычные теплые колготки. Не Ванессу. Не топ‑модель из клипа. Обычную. Ту самую “умную, интересную, глубокую”, которую он так любил *не видеть*.

Он делает один шаг вперёд. Потом — полшага назад. Замирает за кустом, как кролик, увидевший удава.

— Чёрт, — выдыхает он себе под нос. — Это…и вправду она? Поднимает глаза к небу: “Ну и дурацкие у тебя шутки. Не мог послать кого-то посимпатичнее? А ведь я почти поверил, что все сложится и чуть не отшил Ванессу! Да пошел ты, Бог!”. С этими словами он резко разворачивается в противоположную сторону и достает смартфон, на ходу печатая сообщение.

Вероника сидит ещё двадцать минут. Сердце, не желающее разбиваться, может придумать миллиард оправданий, но не способно переписать реальность.

“Может, перепутал? Может, заболел? Может, у него умер кто-то?”

Внутренний голос цинично добавляет:

“Может, у него умер интерес к тебе.”

Она встаёт, когда уже сложно оправдать его “задержку” хоть чем‑то, кроме очевидного.

Идёт домой, чувствуя, как каждая снежинка падает на лицо, словно маленькая насмешка. “Ну конечно, глубина и интеллект. Дядя Алекс, как же ты ошибался”.

***

Утро в школе пахнет дешёвым дезодорантом, мокрой одеждой и приближающимися контрольными. Вероника идёт по коридору, не замечая никого вокруг и прижимая к груди тетрадки, как щит. Она всё ещё пытается придумать рациональное объяснение.

Её внимание привлекает столпотворение у шкафчиков. В эпицентре — Холлис.

И Ванесса.

Ванесса Вон Ди, локальный бренд: волосы цвета “родители заплатили стилисту”, губы — как реклама блеска, юбка длиной “мама, отойди, я сама решу, в чём мне идти”, колготки… отсутствие колготок. Зато есть топ, который, кажется, держится на честном слове и рекламе силикона.

Вероника переводит взгляд туда, где их руки соприкасаются. Точнее — где Ванесса висит на его руке, как медаль за участие в олимпиаде.

Холлис выглядит довольным, чуть надменным, но напрягается, когда среди толпы видит Веронику.

Она замирает. Её замечают быстрее, чем она успевает повернуть назад.

К несчастью, от внимания Ванессы её появление тоже не ускользает. Та нападает стремительно и резко, как самая настоящая кобра, из которой сделана её дизайнерская сумка.

— Вероника, да? — повысив голос, она привлекает внимание остальных учеников. — Я тебя помню. Это же ты днём разгуливала в красном бабкином берете, а по вечерам спорила с моим парнем… о квантовой теории? — она делает ударение на “квантовой теории”, будто это нечто неприличнее секса. — Какой ужас, что твоя философия не в тренде.

— Физика, — сдавленным шёпотом поправляет Вероника, смахивая подступившие слёзы.

Холлис выглядит так, словно всё это ему не нравится, но предпочитает не вмешиваться. Тонкая нить надежды натягивается и звенит в уязвлённой душе.

Ванесса продолжает наступление, шаг за шагом приближаясь к Веронике. Любопытная толпа расступается, словно море перед Моисеем.

— Слушай, у тебя в рюкзаке не найдётся учебника по привлекательности? Хотя, очевидно, нет, иначе ты бы не была такой серой мышью.

Толпа гогочет.

Вероника чувствует, как кровь приливает к лицу, как ноги становятся ватными, отказываясь повиноваться приказу свалить отсюда как можно скорее.

Хочется провалиться. Или ударить. Или сделать вид, что это не с ней.

— Да ладно тебе, Несс, — встревает Холлис, и Веронике на секунду кажется, что сейчас он за неё вступится.

Он улыбается уголком рта, не глядя ей в глаза:

— Мы все совершаем странные выборы, — говорит он достаточно громко, чтобы слышали все. — Я когда‑то тоже думал, что в чатах люди важнее, чем в реале.

Тонкая нить надежды вздрагивает в последний раз и обрывается, образуя внутри чёрную пропасть.

Толпа издаёт коллективное “уууу”.

— Но потом, — он чуть притягивает Ванессу к себе, — оказывается, что есть вещи, которые… — его взгляд скользит по её открытому топу, — сложно игнорировать.

Ванесса хохочет и в довесок кидает:

— Не переживай, Вероника. Когда‑нибудь найдётся кто‑нибудь, кто оценит твой… — она обводит рукой её силуэт, — богатый внутренний мир. Где‑нибудь в библиотеке.

Смех режет по коже хуже мороза.

Вероника делает единственное, что может сейчас: притворяется, что ей всё равно.

Приподнимает подбородок, бросает:

— В моём рюкзаке завалялся словарь. Из него ты могла бы узнать, чем физика отличается от философии, но вряд ли ты умеешь читать.

Это не спасает ситуацию, но хотя бы даёт ей ощущение, что она не сдалась как половая тряпка. Ноги сами несут её куда подальше от этого места.

В каморке на третьем этаже её находит Крис. На лице подруги — сочувствие и сожаление. Если бы не визит к врачу, из‑за которого она опоздала на первый урок, Веронике не пришлось бы сталкиваться с Ванессским чудовищем в одиночку.

— Ви, мне так жаль… — Крис падает на колени, бросая сумку на пол, и прижимает голову подруги к своему плечу.

И только сейчас Вероника позволяет себе расплакаться.

***

Где‑то над этим школьным цирком Наэмия сидит на периле невидимого балкона и болтает ногой, рискуя потерять изящную лодочку с красной подошвой, глядя вниз.

— А я говорила, — довольно мурлычет она, — это будет красиво.

Смотри, как у неё всё внутри сжимается. Ещё чуть‑чуть — и пойдут первые трещины.

Рядом материализуется Астар, как всегда в своём любимом “сером варианте”. Только белая рубашка, чёрный галстук и чёрные запонки выбиваются из общего тона. Он наблюдает не за сценой, а за линией Вероники, которая в этот момент вспыхивает красным от стыда и боли.

— “Красиво” — спорный термин, — сухо замечает он. —

Но да, это эффективный способ выбить из неё формулу “влюбляются в умных”.

— Она сама просила, — пожимает плечами Наэмия. —

“По‑настоящему влюбляются в умных. Интеллектуальных. Глубоких.”

Я всего лишь подкорректировала курс: дала ей живое доказательство, что её теория — такая же сказка, как все остальные.

Астар смотрит чуть внимательнее: на один момент в линии Вероники вспыхивает не только стыд, но и злость.

— Она всё равно нашла силы дать какой‑никакой отпор. Это заслуживает уважения.

Миловидные черты Наэмии искажаются раздражением.

— Ты перебарщиваешь, — говорит он, не замечая реакции собеседницы. —

Если сейчас сверху прилетит что‑то ещё, она решит, что дело не в теории, а в себе целиком. А впереди ещё один сложный узел. Я уже вижу его.

— И? — Наэмия оборачивается к нему, глаза искрятся. —

Тем лучше.

Люди редко меняют свои базовые представления, пока не уверятся, что с ними что‑то фундаментально не так.

А потом… — она улыбается, как кошка, — они готовы на всё, чтобы это “не так” исправить.

— Или уничтожить, — мрачно добавляет он.

Она облизывает губы:

— Уничтожить — тоже вариант. Для тебя, может, не идеальный, зато честный.

Не все созданы для твоих высших реинкарнаций, разум мой. Некоторых вполне достаточно переплавить и пустить в расход.

Внизу Ванесса щебечет подружкам:

— Видели её юбку? Как будто она одолжила её у матери. Хотя, возможно, так и есть, — смеётся она, и девчонки подхватывают особенно громко.

Вероника входит в класс с Кристи, чувствуя, как каждый взгляд прожигает ей спину.

В голове пульсирует:

“Они смеялись. Он всё видел. Ему плевать.”

Высоко над ней Наэмия, всё ещё любуясь сценой, неожиданно протягивает руку к Астару:

— Ну что, пойдём “отпразднуем” первый этап? Мальчик сделал выбор, девочка получила первые шрамы. Ты же сам говорил: без хорошей раны не бывает настоящего кризиса.

Он смотрит вниз ещё секунду.

Вероника садится за парту, аккуратно выкладывая тетрадь, скрывая предательскую дрожь в руках.

— Это только разминка, — произносит он. —

Главное — что будет, когда она поймёт: это не единственный раз, когда её выбрали “не в её пользу”.

— Главное, — поправляет Наэмия, вкладывая свою ладонь в его, — что она ещё не знает, насколько сильной станет, разорвавшись пополам. Ну или не станет.

Она тянет его ближе. Пространство вокруг сгущается, наполняясь её любимой смесью: унижения, непризнанной влюблённости и свежего стыда.

— Пошли, Асти. Девочка упала. Теперь твоя очередь — помочь её сознанию сожрать чувства и ускорить движение этой вагонетки по пути в ад.

Где‑то очень далеко, на другом слое бытия, Пряха щурится, пальцами щёлкает по тонкой серебристой нити. Узел на имени “Вероника” становится чуть туже.

И у неё в сознании лишь одна коварная мысль звенит и заполняет пространство:

“Вы ещё пожалеете, что так старательно рвали её на этом уровне. Ведь тем сложнее будет вам самим с этим справиться.”

Глава 4

Всё на Земле подвластно времени. Всё рано или поздно становится прошлым. Ещё один закон Вселенной: то, что вчера казалось концом света, завтра превратится лишь в пепел.

На телефон приходит очередное сообщение от Кристи. Я машинально смахиваю всплывашку и машинально напоминаю себе ответить позже, в сотый раз за вечер прогоняя выученные связки. Выступление через два дня, и всё должно быть идеально. Я должна быть идеальна. У меня нет времени на пижамные вечеринки, которые я, до того самого случая, месяц назад, не пропускала в никогда. Если честно, кроме моих рыданий в каморке, дальше дело не пошло. Мы так и не обсудили всю эту ситуацию, потому что я была не готова, а Крис… Ну, это просто Крис. Она не будет выдавливать из тебя правду, если ты не готов с ней столкнуться.

Воспоминания впиваются в район грудной клетки, туда, где официально должно быть сердце. Больно до сих пор, но это уже не та острая, рвущая боль, как в холле. Тогда было так, будто мне наживую вырвали сердце, раскромсали в клочья, попрыгали на нём и вставили обратно. Сейчас она — ноющая, тупая, упругая, как синяк, который ты впервые не прикрываешь футболкой. Я перебиваю её другой болью — в мышцах. Танцы — единственное место, где мне не нужно делать вид, все в порядке, потому что на какое-то время мне удается действительно почувствовать, что это так.

Здесь, на паркете, я никогда не чувствовала себя чужой, плохой или недостаточной. Здесь у меня всё получается — об этом напоминает полка над кроватью с кучей грамот, кубков и медалей. Здесь я хоть на час становлюсь собой — той, у кого все получается. Той, кто действительно на своем месте.

После репетиции я сдёргиваю с себя тренировочную форму, натягиваю худи, прощаюсь с девочками и, наконец, достаю телефон. Гнетущее чувство пустоты и одиночества смешивается с угрызениями совести: Крис всегда была рядом, а я последние недели веду себя, как будто у меня палка в заднице.

Пальцы сами набирают:

“Окей, я свободна. “Цыпочка” и мороженое у тебя?”

Спустя два часа мы уже валяемся на её кровати и в сотый раз пересматриваем “Цыпочку”. Древний фильм, где главная школьная богиня меняется телом с каким‑то воришкой. В очередной раз хрюкаем от смеха на сцене, где красотка обнаруживает у себя в штанах не то, к чему привыкла.

Крис зачерпывает ложку мороженого из ведёрка и запускает себе в рот, с удовольствием перекатывая холодный шарик, потом замирает. Наспех собранный пучок её светлых волос вот‑вот развалится, несколько прядей падают на лицо, щекочут щёку. Она дует на них, но даже не отодвигает — классика Крис: пока не начнёт гореть, трогать лень.

Крис — та самая девчонка, которая спит исключительно в шёлковых пижамах, и ей это мерзко идёт. Комната — как из каталога: тёплые бежевые тона, аккуратные рамочки, плед в тон шторам. Ничего общего с моей растянутой футболкой с концерта “The Rasmus” и стенами, увешанными разномастными плакатами попсовых групп. Здесь всё лежит по местам. В моей комнате создаётся стойкое впечатление, что там тренировался ураган категории “мама с работы в стрессе”.Закон Вселенной - противоположности притягиваются.

Я успеваю расслабленно отметить, как уютно и ровно у неё внутри и снаружи… за несколько секунд до того, как она сбрасывает на меня атомную бомбу.

— Холлис порвал с Ванессой.

ЧТО?!

Я дёргаюсь так, что тарелка с сырными начос чуть не переворачивается на пол. Хватаю воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Что? Как? Зачем? — слова толкаются в горле. — Откуда ты узнала?

— Увидела в её “нельзяграме”. Она устроила истерику с рыданиями в туалете. Ну, знаешь: размазанная тушь, сопли, “я такая несчастная”, всё по канону, — закатывая глаза Крис пожимает плечом и смотрит на меня в ожидании фейерверка.

В голове не складывается. Последний месяц эти двое выглядели, как рекламный плакат: “ЛЮБОВЬ В ШКОЛЕ СУЩЕСТВУЕТ, ПОКУПАЙТЕ ПРЕЗЕРВАТИВЫ”. Они всё время висели друг на друге, запускали языки по локоть в рты, он неизменно отвозил её домой, встречал с уроков, сидел с ней в столовой. Каждый их поцелуй, каждое его “малышка” резали меня по живому. Об этом я, конечно, никому не рассказывала, но бести на то и бести, чтобы считывать всё без слов. Крис знала.

Она даёт мне пару секунд прожевать эту неперевариваемую информацию, а потом добивает:

— Подожди, ты ещё не слышала самое главное. Это она его бросила. За то, что он — пабааам! — всё время изменял ей.

Моя пятая точка плюхается обратно на кровать, начос благополучно высыпается на пушистый плед, но мы обе не обращаем на это внимание.

Новость такая сюрреалистичная, что моё состояние описывается одним словом — коллапс. Идеальный красавчик. Умный красавчик. Плохиш‑красавчик. Оказался конченым кретином.

Крис продолжает ковырять ложкой мороженое, как будто не только что сломала мою реальность..

— Он оказался абсолютным козлом, — с низвращенным удовольствием продолжает она. — Перетрахал всех девчонок в соседней округе. Ездил туда, чтобы “не палиться”. Пока одна из них не нашла его “нельзяграм” и не устроила местный суд Линча.

Где‑то под рёбрами шевелится что‑то теплое: “Ванесса тоже оказалась в пролете”. Но почти сразу это тепло гаснет, сменяясь холодом.

— Почему? — спрашивает Крис, разглядывая меня поверх ложки. — Разве это не повод порадоваться, что беда по имени Холлис Брайт прошла мимо?

Я фыркаю, хотя выходит скорее всхлип, пока мои трясущиеся руки мнут край футболки:

— Ты не понимаешь. То, что он козёл, не отменяет того, что он сделал со мной, — слова вырываются с рваными хрипами. — Он унизил меня. Растоптал мои иллюзии. Чёрт, Крис, меня не выбрал даже такой кусок дерьма, как он!

Горло перехватывает, я замолкаю, уставившись в одну точку на её наволочке с пайетками.

— Это ты не понимаешь, — она придвигается ближе, отставляя стакан на тумбочку. Её пальцы, ледяные от мороженого, обхватывают мои ладони — горячие от злости и стыда — и укладывают у меня на коленях.

— Вообще‑то ты прекрасна. Ты та, кто притащила мне суп, когда у меня была температура и все забили. Ты умная, у тебя на всё есть ответ, кроме ответов для себя. Ты танцуешь так, что наш унылый школьный зал выглядит, как сцена. И да, ты нормальная. Не он, не она. Ты.

— Да, — выдавливаю я, сглатывая сухим горлом. — Только этого всё равно недостаточно.

Внешности Ванессы недостаточно. Моего ума недостаточно. Быть дочерью — оказалось недостаточно, чтобы от тебя не ушли в новую семью, забывая даже поздравить с днем рождения. Быть “особенной” — недостаточно, чтобы остаться рядом.

Воздух делается тяжелее. Слова повисают между нами, словно невидимая стена. Крис кривит губы.

— Честно? — она глубоко вдыхает. — Мне хочется орать, что ты несёшь фигню. Что он идиот и не мерило твоей ценности.

Но я в курсе, — она усмехается без веселья, — что ты сейчас всё равно этого не услышишь.

Она сжимает мои ладони чуть сильнее, будто проверяя, на месте ли кости:

— Я не стану переубеждать тебя в этом. Ты должна сама к этому прийти.

Но обещаю: когда ты дойдёшь до этого своими ногами — я буду рядом. И да, я потом припомню тебе, как ты сейчас помпезно страдала.

– Откуда ты знаешь слово “помпезно”? – фыркаю я сквозь ком в горле, больше от неожиданности, чем от веселья.

– Ну я лучшая подружка самой умной девчонки в школе. Пришлось почитать словарь. – Мы обе усмехаемся, уже почти по-настоящему, вспоминая, что я сказала в тот день Ванессе. Она напоследок трясёт мою руку, как будто пытается встряхнуть из меня остатки катастрофы по имени Холлис, и мы снова отворачиваемся к экрану.

На экране блондинка показывает новообретенный пенис подружкам, которые просто в восторге от этого факта. Крис снова смеётся, я — уже нет. Я смотрю и думаю только об одном:

“Даже если он козёл, это не стирает того, что он предпочел другую”.

Глава 5

Закончив обязательную субботнюю уборку по дому, я беру шапку — новую, белую, с пушистым помпоном, которую купила на распродаже после того, как отправила красный берет в костёр, — и захлопываю дверь.

Канун Рождества радует наряженными елями и привлекательными витринами магазинов, но я не замечаю этого, стремительно шагая через центр города. Как и того, что в воздухе витает запах праздника, а на лицах прохожих сияют улыбки. Мне плевать. На самом деле сейчас я больше всего хочу обратиться в лёд, но полностью не получается. Замёрзла только та часть, которая расположена в центре груди, и меня это устраивает.

Я еле успеваю на автобус, но в последний момент водитель решает не захлопывать дверь перед бегущей девчонкой. Похоже на везение. От этой мысли по лицу расползается злорадная усмешка. Везение и я – невероятное сочетание. Если бы не шарф, натянутый на нос, я была бы очень похожа на Гринча в этой толпе, предвкущающей праздник.

***

Я захлопываю входную дверь и оказываюсь в полутёмной прихожей. И жалею, что не пришла раньше.

— Привет, Ал!

— Привет, Ви! Как ты, моя дорогая? — басит он, оборачиваясь. Одной рукой он держит кружку, другой хлопает меня по плечу так, что почти сбивает шарф.

Я на секунду погружаюсь в такой родной запах. Табак, терпкие духи с нотками амбры и… дом. И хотя дядя никогда не жил с нами, только в его объятиях я чувствую это:я дома. Что я кому‑то нужна просто так. И что‑то в груди немного оттаивает.

— Шапка огонь, — он дергает помпон. — Готовишься покорять мир и зимние турниры?

— Турнир, да, — бурчу я, стаскивая сапоги. — Мир пока подождёт.

— Ну вот, — он усмехается, — хоть кто-то в нашей семье знает, куда бежит.

Дядя утешал меня, когда я прибегала к нему во время ссор родителей. Дядя не давал увести меня домой, когда пьяный отец приходил за мной. Он даже пару раз надирал ему задницу, когда тот был особо агрессивен. Защищал меня и маму.

Жалела ли я, что отец ушёл из моей жизни? Ни капли.

Жалела ли я о том, что не Алекс мой папа? Постоянно.

Но последние события в прямом смысле превратили меня в другого человека. И этот человек — ужасная лгунья.

Я лгу Крис, что всё в порядке. Перед всей школой делаю вид, что не помню, как меня унизили, хотя с того момента, как Ванесса и Холлис расстались, никто больше не напоминает мне о той сцене. Всё внимание школьников сосредоточено на том, чтобы пожалеть бедную Ванессу и презирать отвратительного Холлиса.

Про меня все забыли, и не могу сказать, чтобы это меня не устраивало.

Я лгу учителям, что моя рассеянность на уроках связана с завтрашним турниром по танцам.

Вру тренеру, что всё дело в большой нагрузке в школе. Вру маме, что ничего не случилось.

Но правда в том, что внутри меня зияет огромная чёрная дыра, и самое позорное — я не хочу ничего с ней делать. Это бессилие разъедает и затягивает всё глубже. И чем дальше я ухожу, тем меньше хочу возвращаться.

И даже сейчас, стоя на пороге дома Алекса, я лгу. Как и сотни раз за прошедший месяц.

— Всё нормально, — скупо улыбаюсь, пока он снимает с меня пальто и вешает его на крючок.

Он замечает мою реакцию и немного хмурится — буквально на секунду, — а потом снова широко улыбается и хлопает меня по спине:

— Ты голодная? Я как раз собирался обедать.

И это дерьмово, потому что в нашей семейной системе координат приглашение к столу означаетсерьезный разговор. Мне уже хочется сослаться на головную боль и свалить. От одной мысли о еде подташнивает.

Но мы не виделись больше месяца — очень долгий срок, — ведь раньше встречались почти каждую неделю, за исключением случаев, когда Алекс был на работе, а меня нагружали дополнительными занятиями. Но даже тогда мы встречались на неделе где-нибудь в парке и шли пить горячий шоколад. Поэтому я проглатываю желание сбежать.

— Нет, спасибо, — выдыхаю я. — Но я с радостью выпью с тобой чай.

На кухне пахнет яичницей, и это странно. Обычно Сара, девушка Алекса, готовит на обед сразу несколько блюд.

Предвосхищая вопрос, Ал перехватывает инициативу:

— Без Сары я на холостяцкой диете, — кивает он на сковороду, над которой поднимается ароматный пар. — Она уехала к родителям на прошлой неделе, — подавив зевок, он чешет затылок.

Я только сейчас обращаю внимание на мятую футболку, обтягивающую небольшой животик, который появился у него за последний год благодаря стараниям Сары. На то, что лицо покрывает щетина, а волосы взъерошены, словно он только что поднялся с кровати.

— Ночная смена? — спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

— Да, только проснулся, — подтверждает он. — Ты ведь так и не ответила вчера на моё сообщение. Я думал, что ты не придёшь.

Снова. Это “снова” повисает в воздухе между нами. Его внимательный взгляд смотрит мне прямо в душу. Но я воздвигаю невидимую стену — потому что мне и самой страшно туда смотреть. Не говоря уже о том, чтобы пустить кого‑то, даже такого близкого, как Ал.

Он резко выдыхает, выключает плиту и садится напротив, взяв в свои тёплые ладони мои ледяные пальцы. Пару секунд смотрит на меня, поджав губы и чуть склонив голову, — ждёт, когда я заговорю.

Но я не делаю этого. Внутри поднимается лёгкое раздражение. Мой рот словно склеен скотчем, и я просто упрямо смотрю в ответ.

Это происходит впервые, и он на мгновение теряется — я вижу, как в его глазах сталкиваются два решения. Потом, явно проиграв какой‑то внутренний спор, опускает плечи и говорит первым:

— Что с тобой происходит, Ви? Расскажи мне. Ты же знаешь… — он запинается, чуть меняя тон, — я не самый тонкий психолог, но я хотя бы могу послушать. Или свозить куда‑нибудь, где не так хреново.

И это звучит совсем не как его обычные шутки. Слишком правильно. Слишком по‑взрослому. Я начинаю злиться.

— Это она тебя попросила? — спрашиваю я, хотя ответ уже ясно написан у него на лбу.

Он на долю секунды опускает глаза — достаточно, чтобы всё стало понятно раньше слов.

— Она действительно просила меня, — честно признаётся он, и сейчас его честность, которая всегда так восхищала только бесит — но это не значит, что мне плевать.

Я выдёргиваю руки и складываю их у себя на груди, как броню.

— Можно подумать, ей не всё равно. Она могла бы спросить у меня сама, — это я говорю вслух, а внутри знаю, что это очередная ложь. Мама спрашивала. Но если я не отвечаю и ухожу от ответа — неужели нельзя было спроситьещёраз? Даже когда я выгоняю её из своей комнаты и прошу оставить меня в покое, — неужели так сложно понять, что на самом деле мне нужно, чтобы она неуходила?

— Ви, сейчас не важно, кто из нас спрашивает, — тихо говорит он. — Мы хотим понять, что с тобой происходит.

Теперь я по‑настоящему зла.

Разве могут они хоть на секунду понять, каково это — стать посмешищем, которое бросили на глазах у всей школы? Разве знают они, как больно, когда тебя унижает тот, кто мог стать всем твоим миром? Нет. Они ни черта не понимают и никогда не поймут. Потому чтоэтаболь — самое худшее, что со мной случалось.

Слёзы сдавливают горло, но я не имею права расплакаться. Лучшая защита — нападение.

— Ради чего, объясни? — голос срывается на крик. — У меня что, плохие оценки? Я прогуливаю тренировки? Я перестала выполнять мамино святое правило “отдраить по субботам дом, прежде чем вообще думать о выходных”? Чего вам ещё не хватает?!

Его лицо чуть дёргается, и где‑то внутри я чувствую короткий укол совести. Но боль перевешивает здравый смысл, и я продолжаю, чувствуя, как слова сами находят дорогу наружу:

— Вы всё время чего‑то от меня добивались, — яд в моих фразах буквально висит в воздухе, — чтобы я была воспитанной, чтобы я была умной, чтобы я чего‑то добивалась, и… — я делаю широкий взмах рукой, — пожалуйста!

Я начинаю загибать пальцы:

— Я чемпион в танцах. У меня отличные оценки. Моей полке с книгами позавидовал бы любой книжный задрот лет тридцати. Мои манеры на публике идеальны. Чёрт возьми, я даже покупаю все те вещи, которые мне говорят покупать, хотя я НЕНАВИЖУ всё это барахло! — я хватаюсь за ворот серого свитера, тяну его, как будто хочу разорвать, но бросаю: ткань режет горло, и я уже почти задыхаюсь не от ткани, а от всего этого, что меня накрывает — чувствами, как бетонной плитой.

Дядя сидит напротив, самый близкий человек, с мокрыми глазами. Его пальцы сжимаются в кулак на столе так, что белеют костяшки, но он не перебивает. Ни разу. Просто слушает, пока поток дерьма вырывается из меня и я не могу его остановить.

И тогда я говорю самое страшное:

— Я ненавижу свою жизнь. Ненавижу серую мышь, в которую вы меня превратили. Я ненавижу свою мать. И я ненавижу тебя, Алекс, за то, что ты дал ей сделать это со мной.

Слова вылетают, и уже в полёте я понимаю, что перехожу черту, пути назад не будет. Но тормоза уже отказали.

Он чуть дёргается, будто его ударили. На секунду мне кажется, что он сейчас встанет, крикнет в ответ, швырнёт эту чёртову сковородку об стену и клянусь, это было бы так честно по отношению ко мне, так правильно. Но он только глубоко вдыхает, смотрит на меня — и молчит.

С этими словами я пулей вылетаю из кухни, подхватываю в прихожей вещи и громко захлопываю за собой дверь, испытывая при этом злобное удовлетворение.

Оно длится секунд десять. Потом от него остаётся только болючее эхо в груди и вязкий привкус от того, что ядействительносказала ему это.

И в тот момент я еще не знаю, что это был наш последний разговор.

Глава 6

В пространстве Астарота всё выглядит так же, как он: сухо, сдержанно, серо. Сту