Отчетный концерт

Глава 1. Мертвый сезон

В туалете на третьем этаже пахло жженой бумагой и дешевым яблочным блеском для губ. Зеркало над раковинами было в мелких черных точках – амальгама осыпалась от старости, и теперь отражение казалось присыпанным землей.

Бросив салфетку в мусорку, Лика осмотрела свои пальцы. Подушечки левой руки – в жестких, ороговевших мозолях от струн. На правой белое пятно от канифоли. Если долго играть Паганини, пальцы перестают чувствовать тепло. Они превращаются в рабочие инструменты, как плоскогубцы или отвертки.

– У тебя тушь потекла, – бросила Яна, не отрываясь от видоискателя своей «зеркалки». Она сидела на подоконнике, поджав колени в рваных колготках, и методично снимала, как тает снег на оконной раме. – Похоже на черные слезы. Очень в стиле «эмо-кидс». Оставим так для кадра?

– Пошла ты, Ян, – Лика мазнула под глазом, развозя грязь еще сильнее. – Сколько там времени?

– Пять минут до «приговора».

В гимназии «Муза» каникулы всегда пахли одинаково: хлоркой, которой технички заливали пустые коридоры, и липким страхом тех, кого оставили на «допсессию». В этом году «допсессия» называлась красиво – «Февральский интенсив для одаренных». На деле же девять девчонок оказались заперты в старом дворянском гнезде, которое государство когда-то милостиво отдало под кузницу талантов, чтобы подтянуть выпускное портфолио.

Из коридора донесся дробный, нервный стук каблуков. Дверь туалета распахнулась, глухо ударившись о стену. Влетела Соня. Ее балетный пучок был скручен в такой тугой жгут, что кожа на висках натянулась до прозрачного глянца, под которым просвечивались синюшные червячки вен. Брови вздернулись до самых волос, вытягивая лицо в застывшую маску усталого и какого-то пыльного и ненастоящего изумления.

– Глебовна уехала, – выдохнула Соня, опираясь на раковину. Ее тонкие плечи мелко дрожали под розовой разогревочной кофтой. – Я видела из окна репетиционки. Ее «Мерс» выехал за ворота, а Михалыч, ну, охранник, закрыл замок. Снаружи.

– И что? – Лика медленно повернулась. – Может, поехала в город за продуктами. Завтра же отчетный. Привезут комиссии, фуршет, все это дерьмо…

– Ты не поняла, – Соня посмотрела на Лику глазами загнанного олененка. – Она не просто уехала. Зачем тогда она забрала чемоданы? Я видела на заднем сиденье ее огромный красный баул. И Михалыч… он не просто закрыл ворота, а цепь повесил. Огромную ржавую цепь. Типо как в фильмах про тюрьму.

Яна наконец опустила камеру. Щелчок затвора прозвучал в тишине туалета как выстрел.

– Еще и мобильники сдохли, – тихо сказала она. – Я пять минут назад пыталась маме набрать, сети нет. Даже «палочки» исчезли.

Лика достала свой Sony Ericsson. Экран светился ядовито-зеленым «Нет сети». Она подошла к окну, задирая руку с мобильником как можно выше. За забором гимназии начинался лес – густой, черный, заваленный снегом. До ближайшей деревни километров пять по целине.

– Это просто помехи, – Лика сама не верила своим словам. – Глушилки поставили, чтобы мы не списывали или не отвлекались. Глебовна всегда была маньячкой дисциплины.

В этот момент динамик над дверью, старый, облупленный «колокольчик» советских времен, издал противный скрежет. Девушки вздрогнули. Обычно через него объявляли расписание репетиций или вызывали к директору на ковер.

– Раз, два… Проверка связи, – голос был женским, но каким-то плоским, лишенным интонаций, словно его прогнали через дешевый фильтр. – Девочки, добрый вечер. Надеюсь, вы подготовили свои лучшие номера. Каникулы для вас закончились раньше срока. Мы начинаем первую часть программы.

– Это не Глебовна… – прошептала Соня, вцепившись в край раковины крепче, до побелевших костяшек.

– Правило первое, – продолжал голос. – В искусстве нет места лишним. Тот, кто не способен сдерживать эмоции, не заслуживает сцены. Спускайтесь в актовый зал. У вас три минуты. Кто опоздает – тот не прошел отбор.

Динамик выключился с коротким хлопком. Уши заложило вакуумом тишины.

– О, вы тут? Что за бред? – в дверях сначала появился художественный тубус, а за ним и держащая его Катя. – Какое «не прошел отбор»? Это что, шоу «Топ-модель по-русски»?

Лика снова посмотрела на свои руки. Они дрожали. В животе завязался тугой холодный узел. Она вспомнила, как утром видела, что на главном входе в гимназию заменили обычные ручки на странные электронные замки. Тогда она подумала – инновации.

– Пойдемте, – Лика подхватила футляр со скрипкой. – Если это розыгрыш, я лично напишу жалобу в Минобр.

– А если нет? – Яна снова поднесла камеру к глазу, наводя фокус на Лику. – Прикинь, какой материал будет. «Кровавый выпускной в Музе».

– Заткнись, Ян, – бросила Лика и первой вышла в темный, пахнущий пылью коридор.

На стене у лестницы висел плакат, нарисованный Катей месяц назад: «Искусство – это жизнь». Кто-то из девочек уже успел пририсовать к слову «жизнь» аккуратный маленький крестик. Этот символ, криво выведенный чьей-то неуверенной рукой, сейчас казался Лике единственной честной вещью во всей гимназии. Она невольно коснулась своей шеи, проверяя, на месте ли ее крестик – тонкая нитка, которая внезапно стала слишком дорогой.

Сзади напирали. Остальные ученицы, поспешно покинувшие полупустые студии, классы и мастерские догоняли компанию у лестницы вниз. Стеша всхлипывала, размазывая по лицу остатки дорогого крема, Соня дышала часто и мелко, как перед выходом на фуэте, а тяжелые ботинки бегущей за ними Тани гулко вбивали страх в деревянные ступени.

Школа, которая еще вчера казалась Лике тесным, но понятным аквариумом, вдруг выросла в размерах. Потолки стали выше, углы – острее, а темнота в пролетах – плотнее, словно старый особняк перестал притворяться учебным заведением и вспомнил свою истинную природу клетки. Лика не оборачивалась. Она знала, что если сейчас посмотрит назад, то увидит не подруг, а шесть пар глаз, в которых уже начинают закипать немые вопросы.

Сверху, с площадки третьего этажа, долетело сухое эхо шагов и тяжелого, хриплого дыхания. Оставшаяся позади Эля догоняла их, нелепо заваливаясь на бок и цепляясь наманикюренными пальцами за холодную лепнину стен. Еще утром она была главной надеждой кафедры академического вокала, чье сопрано сравнивали с колотым хрусталем, а теперь ее идеальный «конский хвост» съехал на сторону и под левым глазом наливался багровый след – видимо, задела угол, когда в панике выбегала из класса. Она не плакала, но ее рот был мучительно приоткрыт, обнажая десны, а в каждом движении сквозила та самая позорная, животная суета, которую она так презирала в других. Эля попыталась что-то выкрикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий сип, и она просто пристроилась в хвост процессии, мелко семеня и не сводя остекленевшего взгляда с затылка Лики.

Спускаясь по широкой лестнице на второй этаж, Лика кожей чувствовала, как сзади друг за другом пристроились остальные. Они шли за ней, потому что она была старостой, потому что у нее всегда были идеально отглаженные, пусть и не самые новые воротнички и самый высокий балл по сольфеджио. Но Лика знала: в актовом зале ее ждет та, перед кем все эти регалии просто мусор.

Кристина.

Она уже была там. Сидела на краю сцены, свесив длинные, как у кузнечика, ноги в плотных черных чулках. Виолончель в массивном чехле стояла рядом, похожая на запеленутый труп взрослого человека.

Лика замедлила шаг. При взгляде на Кристину у нее всегда начинал зудеть старый шрам на указательном пальце. Кристина не была «правильной». Она курила в открытое окно «каптерки», где хранили спортинвентарь, спала с сыном местного прокурора и могла не заниматься неделями, а потом выйти на академический концерт и выдать такой звук, будто она продала душу прямо за кулисами.

«У нее нет техники, у нее есть только наглость», – вдалбливала Лика сама себе, как мантру, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Эта мысль была единственным костылем, на который еще можно было опереться. Но где-то в самой глубине, под слоями привычного самообмана, жило едкое понимание: наглость в этом мире ценится дороже, чем десять лет ежедневных гамм по шесть часов в день.

Кристина подняла голову. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, с острыми скулами, которыми, казалось, можно было порезаться.

– О, пришла наша снежинка, – Кристина медленно, двумя пальцами, вытянула изо рта розовый комок жвачки и, глядя Лике прямо в глаза, прилепила ее к лакированному боку своей виолончели. Тонкая нить слюны на мгновение блеснула в свете софитов и порвалась. – Слышала объявление? Голос какой-то… дебильный. Как в торговом центре, когда ищут потерявшегося ребенка.

– Тебе все шутки, Крис, – Лика остановилась в трех метрах, не выпуская скрипку. – Глебовна уехала. Связи нет. Двери заперты.

– И что? – Кристина лениво потянулась, ее суставы отчетливо хрустнули в тишине зала. – Может, у них наконец-то бабки закончились на наше содержание. Решили устроить нам «Последний герой: Гимназическая версия». Кто последний сдохнет с голоду, тот забирает Гран-при.

Лика посмотрела на нее с брезгливостью. Кристина всегда упрощала. Но Лика видела детали: и на сцене уже были расставлены стулья. Не в ряд, как для зрителей, а кругом. И над каждым стулом свисал тонкий черный провод, уходящий в темноту под потолком.

«Она не боится, потому что она привыкла побеждать грязно», – подумала Лика. Кристина была той, кто в прошлом году «случайно» пролила сок на концертное платье Лики за десять минут до выхода. Кристина была той, кто знал про всех все.

– Знаешь, что самое смешное, Лик? – Кристина вдруг спрыгнула со сцены и подошла вплотную. От нее пахло мятным «Эклипсом» и каким-то тяжелым, не по возрасту, парфюмом. – Если это реально игра, то ты проиграешь первой.

– Это еще почему?

– Потому что ты играешь по правилам. А правила придумывают те, кто хочет нас сожрать. Чтобы съесть тебя, нужно просто знать, где у тебя душка[1]. Одно движение – и ты перестанешь звучать.

[1] – Душка – маленькая деревянная распорка внутри корпуса скрипки, которая передает вибрацию и держит конструкцию. Если ее сдвинуть хоть на миллиметр – звук исчезнет. Если ее выбить – инструмент «умрет».

Лика почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она вспомнила вечер в репетитории, когда она, думая, что одна, рыдала над заваленным пассажем, раздирая пальцы в кровь. Кристина видела это. Кристина видела ее слабость, но почему-то никому не рассказала. Точно пыталась вплести в себя все чужие страдания, как ловец снов, или, скорее, ловец кошмаров.

В зале загорелись софиты. Свет был неестественно ярким, хирургическим.

В этот момент тяжелые дубовые двери, которые, казалось, заклинило намертво, со стоном приоткрылись, пропуская Майю. Она не бежала. Она вошла своей обычной, чуть подпрыгивающей походкой, держа перед собой раскрытый блокнот. Пока остальные метались по этажам в панике, Майя, судя по ее виду, занималась делом: на переносице застыло пятно от чернил, а очки съехали на самый кончик носа.

– Опоздание на семь минут сорок две секунды, – не глядя на девочек, произнесла Майя. Ее голос звучал бесстрастно, как шелест сухой травы. – С учетом того, что лифты заблокированы, а средний шаг по лестничному пролету замедляется из-за износа ступеней, это был единственный логичный темп, чтобы не сбить дыхание. Если бы я бежала, мой пульс сейчас был бы выше ста сорока, а в этом зале, судя по датчикам над стульями, лишнее сердцебиение – это плохая инвестиция.

Она поправила дужку очков мизинцем и наконец подняла глаза на Лику. В ее взгляде не было и намека на страх – только голые цифры. Майя уже прикинула расстояние между стульями, вольтаж, уходящий в потолок, и вероятность того, что из этого круга выйдет нечетное количество человек. Она не торопилась, потому что знала: финал наступит ровно тогда, когда это высчитает система, и ни секундой раньше.

– Рассаживайтесь, девочки, – снова раздался голос, теперь более четкий. – Кристина, Лика в центр круга. Остальные по периметру. Мы начинаем первый акт. Тема: «Резонанс».

– Слышала? – Кристина подмигнула Лике, и в этом жесте было столько неприкрытой угрозы, что Лика невольно сделала шаг назад. – Мы в центре. Прямо как ты любишь. Только на этот раз аплодисментов не будет.

Лика посмотрела на свой стул. На сиденье лежал маленький зажим – такой обычно используют в медицинских лабораториях. Рядом лежала записка, написанная ее собственным почерком:

«Я ненавижу их всех. Если бы я могла, я бы сломала им руки, чтобы остаться единственной».

Это была страница из ее личного дневника, который она прятала под матрасом.Холод в животе превратился в лед. Игра началась не с дверей. Она началась гораздо раньше.

Глава 2. Симфония тишины

Стерильный свет софитов актового зала выжигал остатки теней, заставляя щуриться даже через линзы очков. Девять стульев в круг. Девять девочек. И густой, липкий запах страха, который не мог перебить даже аромат мятного «Эклипса», исходящий от Кристины.

– Наденьте наушники, – голос сверху стал суше, в нем появились металлические нотки. – Зажимы на мочках – это ваши проводники. Не пытайтесь их снять. Любое нарушение контакта будет расценено как попытка к бегству. А за побег из нашей школы всегда отчисляли. Навсегда.

Лика почувствовала, как холодный «крокодильчик» зажима впился в плоть. Рядом Стефания судорожно пыталась попасть дужкой наушников на голову, ее тонкие пальцы путались в густых кудрях. Яна, сидевшая чуть поодаль, на мгновение подняла свою камеру, поймала в фокус Лику и, едва заметно подмигнув, нацепила на голову свои «лопухи». Она выглядела почти спокойной, в глазах даже мелькал восторженный азарт, ведь вот она, Янка, сама стала частью какого-то непонятного, а значит, крайне искусного перфоманса.

В наушниках воцарилась абсолютная, вакуумная тишина. Лика слышала только собственное дыхание, прерывисто жалкое, как у загнанного зверька.

– Правила первого акта, – голос теперь звучал прямо внутри черепа. – Симфония тишины – это не отсутствие звука. Это отсутствие реакции. На табло вы видите ваш пульс. Если он превысит 120 ударов, то вы проиграли. Мы начинаем чтение вашего «общего дневника».

Над сценой, там, где обычно висел тяжелый бархатный герб гимназии с золотой музой, вспыхнул огромный сегментированный экран. Его мертвенно-красный свет залил лица девочек, превращая их в восковые маски. Цифры на табло дергались в реальном времени, отражая каждый удар сердца, каждый всплеск паники.

ТЕКУЩИЙ СТАТУС ПУЛЬСА:

КАТЯ: 88КРИСТИНА: 74ЛИКА: 82МАЙЯ: 68СОНЯ: 102СТЕФАНИЯ: 95ТАНЯ: 71ЭЛЯ: 92ЯНА: 79

– Посмотрите на Майю, – прошептала Катя, кивнув на табло. – У нее пульс ниже, чем у Кристины. Она что, вообще робот?

Майя даже не повернула головы. Она смотрела прямо перед собой, мерно считая про себя простые числа, выстраивая в уме бесконечную стену из цифр, за которой не было слышно ни голоса, ни всхлипов Стефании.

– Внимание, – голос сверху стал суше. – Мы переходим к индивидуальным частотам. Сейчас каждая из вас услышит то, что она закопала глубже всего. Помните: предел 120 ударов, после этого границы – разряд.

Лика заставила себя закрыть глаза. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Представь пустой нотный стан. Чистый до-мажор. Никаких знаков при ключе.

Шипение в ушах сменилось записью. Это был голос Стефании – надломленный, с характерным придыханием, которым она читала свои стихи на конкурсах, но говорила она далеко не рифмами.

«…я видела, как Соня в раздевалке ест вату. Обычную медицинскую вату, смоченную в апельсиновом соке. Она думает, что никто не замечает, как она уходит в туалет после каждого чаепития. Соня, ты же знаешь, что твои кости уже прозрачные? Ты не балерина, ты живой скелет. Глебовна сказала, что если ты еще раз упадешь в обморок на репетиции, тебя отправят в клинику для душевнобольных. И я помогу ей оформить документы…»

Лика украдкой взглянула на Соню. Та сидела, вытянувшись в струну, ее лицо побелело так, что стали видны синие вены на висках. На табло цифры под именем «СОНЯ» начали бешено вращаться. 108… 112… 115…

– Соня, дыши, – беззвучно, одними губами прошептала Лика.

Но голос не давал передышки, и теперь в наушниках зазвучал шепот Кати-художницы.

«Стефания не пишет свои стихи. Она ворует их с закрытых форумов для депрессивных подростков. Тот стих про "стеклянный пульс", за который она получила премию? Его написала девочка из Саратова, которая умерла от рака два года назад. Стефа просто подбирает чужую кровь и выдает ее за свою…»

Стефания вскрикнула. Звук был приглушен наушниками, но все увидели, как она дернулась на стуле. СТЕФАНИЯ: 118… 121…

ВСПЫШКА.

Зажим на ухе Стефании на мгновение ярко полыхнул синим. Девушку выгнуло, она содрогнулась от мощного разряда тока и свалилась со стула на паркет. Она не кричала, только хрипела, судорожно хватая ртом воздух.

– Стефания, дисквалификация, – бесстрастно объявил голос. – Первая жертва плагиата. Продолжаем.

Разлившаяся по залу тишина показалась липкой. Соня, сидевшая рядом со Стешей, вжалась в спинку стула так сильно, что ее тонкие лопатки, казалось, сейчас проткнут ее розовую разогревку. Она зажала рот ладонями в попытке задавить крик, но сквозь пальцы все равно вырвался тонкий, скулящий всхлип отчаяния.

– У нее.. кхм, у нее пена. – Майя механически поправила очки, не вставая с места. Ее голос был пугающе ровным, почти профессорским. – Судя по сокращениям мышц, это не просто разряд, это перегрузка. Если не повернуть ее на бок, она захлебнется от собственной слюны где-то через две минуты.

Майя посмотрела на Лику, потом на камеру под потолком, но в итоге даже не двинулась. Математический расчет был прост: помощь дисквалифицированной – это нарушение протокола.

Эля, до этого момента сохранявшая остатки светского лоска, вдруг мелко затряслась. Ее идеально выщипанные, тонкие брови поползли вверх. – Сделайте что-нибудь! Вы что, овцы? Лика! – она сорвалась на визг, но так и не решилась сойти со своего стула, боясь, что ее провод тоже «оживет». – У нее же платье все в грязи… она же… Господи, да ее трясет, как собаку!

Лика почувствовала, как по спине струится ледяной пот. Она посмотрела на Кристину. Та сидела совершенно неподвижно, ее пульс замер на отметке 72. Она наслаждалась. Она смотрела на Стефанию так, словно та была разбитой тарелкой, которую не жалко. На губах Кристины медленно проступала сытая, ленивая усмешка – та самая, с которой она обычно смотрела на первокурсниц в коридоре.

– Чего вылупились? – Кристина наконец подала голос, он отозвался хриплым, сухим эхом, будто в горле сломался сучок. – Она сама украла те строчки. Сама нацепила зажим. Хотела Гран-при за «лучшую лирику»? Получай, Стеш. Добро пожаловать в реальный мир.

Яна, не отрывая взгляда от видоискателя камеры, которую она чудом пронесла в зал, сделала несколько быстрых снимков. Вспышка на мгновение выхватила из темноты искаженное лицо Стефании на полу. – Какой кадр… – прошептала Яна. – Это же чистый Кандинский. Лика, посмотри на свет!

Лику замутило. Этот зал превращал их в монстров быстрее, чем ток убивал Стешу. В голове набатом била одна мысль: «Надо подойти, надо перевернуть ее, ей же нечем дышать». Лика дернулась было вперед, но черные провода, свисающие с потолка, качнулись, напоминая о невидимой границе. Ее волновала только Стеша, обмякшая, нелепая в своем задравшемся невзрачном свиторочке, связанном кем-то из родни, и то, как остановить этот хрип, разрывающий тишину и душу. Лике хотелось закричать, потребовать врача, сорвать зажимы, но страх пригвоздил ее к месту, превращая в такого же пассивного зрителя, как Яна с ее камерой.

– А теперь, – голос стал тише, – поговорим о нашей отличнице. Лика, ты ведь всегда хотела знать, что на самом деле думает о тебе твоя "душка"?

Лика зажмурилась так, что в глазах поплыли круги. Она поняла: сейчас Кристина уничтожит ее. Публично. До основания. И самое страшное – Стеша все еще лежала на полу, и никто, включая Лику, так и не сделал к ней ни шага.

Из наушников полился голос Кристины, ленивый и тягучий: «Лика? Она как скрипка из фанеры. Снаружи лак, а внутри – пустота. Она ворует деньги из сумки Глебовны не ради еды. Она покупает на них таблетки-стимуляторы. Те самые, от которых зрачки как блюдца, а смычок летает сам собой. Наша святая Лика – обычная тортовщица на допинге. Без своих таблеток она не сыграет даже "Кузнечика"…»

ЛИКА: 105… 110…

Сердце Лики билось в самое горло. Это была ложь. Почти ложь. Она брала таблетки, но это были просто успокоительные, чтобы руки не дрожали! Но как это доказать?

Она открыла глаза и встретилась взглядом с Кристиной. Виолончелистка улыбалась. Медленно, не сводя глаз с Лики, Кристина протянула руку к своей виолончели и соскребла ту самую розовую жвачку, которую прилепила раньше. Она снова отправила ее в рот и начала методично жевать.

ЛИКА: 115… 119…

В этот момент Лика поняла: если она сейчас не переключит внимание, она сгорит. Она посмотрела на табло Кристины. 72. Это было невозможно. Человек не может быть настолько спокойным, когда вокруг умирают те, с кем ты провел за одной партой не один год жизни.

Боковым зрением Лика уловила движение на полу. Стеша, выдав еще один рваный, хриплый звук, конвульсивно дернула плечом и сама перевалилась набок. Лицо ее оставалось мертвенно-бледным, но грудная клетка начала подниматься выше и ровнее. Она не задохнется. По крайней мере, не сейчас. Тяжелый ком в горле Лики чуть разошелся, освобождая место для кислорода, и именно в эту секунду ясность вернулась к ней с ледяной отчетливостью.

И тут Лика заметила. У Кристины под наушниками, на сгибе шеи, у плеча, виднелся тонкий, едва заметный пластырь. Такой же, какой Соня клеила на мозоли. Но Кристина не танцевала.

Лика вспомнила урок биологии. Блокаторы. Если прижать артерию или ввести определенный препарат, пульс можно замедлить искусственно. Такое нередко проворачивали на фестивалях. Кристина с самого начала знала правила. Она подготовилась.

Лика сделала глубокий вдох. Она не будет бороться со своим страхом. Она будет бороться с Кристиной.

– Кристина жульничает! – закричала Лика, срывая наушники, наплевав на правила. – У нее пластырь! Она с блокатором! Посмотрите на ее шею!

Голос замолчал. В зале повисла такая тяжелая тишина, в которой разрастался гул лампы и напряженный писк в ушах. Кристина перестала жевать. Ее глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.

– Проверка фактов, – произнес голос через долгую паузу. – Кристина, снимите пластырь.

Кристина не шелохнулась. Она продолжала сидеть, закинув ногу на ногу, и только желвак на ее бледной щеке дернулся, выдавая ярость. Остальные девочки – Соня, Эля, Яна, Майя, Катя и Таня – замерли, боясь даже вдохнуть. На табло цифры пульса у всех, кроме Стефании, поползли вверх, окрашивая зал тревожным красным мерцанием.

– Я сказала: сними это, – повторила Лика, делая шаг к ней. Собственный голос казался ей чужим, сорванным.

– А то что? – Кристина медленно, с вызовом, подняла подбородок. – Ударишь меня смычком? Давай, Лика. Прояви свою истинную природу. Покажи им всем, какая ты на самом деле.

– Кристина, у вас пять секунд, – голос из динамиков стал холодным, как лед. – В случае отказа – дисквалификация. Пять. Четыре…

Кристина резко, с остервенением, рванула пластырь. Вместе с липкой лентой на кожу выплеснулась капля крови. Под пластырем, прямо над сонной артерией, в кожу был вшит крошечный, размером с рисовое зерно, пластиковый порт. Вокруг него кожа была воспаленной и синюшной.

– Обнаружено внешнее вмешательство в биоритмы, – бесстрастно констатировал голос. – Использование бета-блокаторов через подкожный катетер. Это делает ваш текущий результат недействительным.

По залу пронесся коллективный выдох. Эля прикрыла рот ладонью, а Майя мгновенно поправила очки, напрягаясь: – Значит, средний балл группы падает. Мы не проходим порог тишины.

– Из-за нее нас всех сейчас поджарят! – взвизгнула Эля, указывая на Кристину. – Лика, сделай что-нибудь!

Кристина вдруг сухо рассмеялась. Она встала, и ее наушники-лопухи с глухим стуком упали на паркет. – Вы думали, я пришла сюда играть в честность? – она обвела их презрительным взглядом. – В этой школе нас учили только одному: побеждает тот, у кого лучше экипировка.

Она посмотрела на Лику. В ее взгляде не было страха разоблачения. Только чистая, концентрированная ненависть. – Лика, ты ведь так гордишься своей «душкой». А хочешь правду? Этот порт мне поставила сама Глебовна два года назад, перед Женевой. Она знала, что я не выдержу финал без допинга. Она сама держала мне голову, пока хирург резал кожу. Вся ваша «элитарность» – это просто удачно подобранная доза.

В этот момент Стефания на полу издала долгий, мучительный стон. Она приходила в себя после первого удара, и ее пульс на табло начал судорожно скакать. 130… 145… 155…

– Критическое состояние участницы Стефании, – объявил голос. – Система требует немедленного сброса напряжения. Кристина, ваше наказание за жульничество: вы должны стать "заземлением". Либо вы добровольно принимаете на себя остаточный заряд системы, либо Стефания получит повторный разряд. У вас 20 секунд.

Кристина замерла. Ее наглость на мгновение дала трещину. Она посмотрела на Стефанию, которая в забытьи скребла ногтями лакированный пол.

– Лика… – прошептала Соня, балерина, вцепившись в руку Лики. – Она же умрет. Стеша не выдержит второго раза.

– Ну что, снежинка? – Кристина снова взяла себя в руки, хотя ее голос дрогнул. – Твой выход. Будешь смотреть, как поэтесса превращается в уголек, или попробуешь меня заставить?

Лика посмотрела на табло. Таймер под именем «СТЕФАНИЯ» мигал алым: 15… 14… 13…

Лика перевела взгляд с пульсации цифр на Кристину. Та стояла, прислонившись к своей виолончели, и в этом жесте было столько же высокомерия, сколько и скрытого страха. Кристина знала: голос не шутит, но она также знала, что Лика – «правильная». А правильные люди всегда выбирают спасение ближнего.

– Слышала? Десять секунд, – Кристина медленно облизнула губы, показушно вытащила изо рта жвачку и, не сводя глаз с Лики, прилепила ее «на место» . – Ладно, я могу нажать на порт и сбросить ток. У меня есть ручной запуск, Стеша не сгорит. Но мне скучно делать это просто так.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом абсолютной власти.

– Ты ведь так дорожишь своей «итальянкой»? – Кристина кивнула на скрипку в репетиционной, знала, что утро староста проводила не за бумагами, а в потугах выдавить из себя хоть что-то похожее на чистый звук. – Давай проверим, что тебе дороже – жизнь подруги или кусок дерева. Сломай смычок, Лика. Прямо сейчас. Об край стула. Одно движение – и я жму на кнопку.

– Ты не посмеешь… – голос Лики дрогнул. Смычок был ее частью, ее единственным шансом на будущее вне этих стен.

– Семь секунд, – бесстрастно отчеканил голос.

– Лика, пожалуйста! – взмолилась Эля, вцепившись в свои светлые локоны. – Сломай ты его, мой отец купит тебе десять таких! Она же сейчас умрет!

Лика посмотрела на торчащий смычок. Тонкое дерево из фернамбука, идеальный баланс – инструмент, который был продолжением ее правой руки последние пять лет. С ним она выигрывала конкурсы, с ним она пряталась от мира.

– Пять.

Пара шагов и пальцы сжались на хрупкой тросточке. Стефания на полу издала захлебывающийся звук. Кристина положила палец на блок управления на своем стуле и замерла, выжидая. Ее лицо превратилось в маску холодного любопытства. Она хотела не просто спастись, она хотела уничтожить Лику как музыканта.

– Три.

Лика почувствовала, как по ладоням течет ледяной пот. Она посмотрела на Кристину, на ее мерзкую розовую жвачку, прилепленную к лакированному боку виолончели, на табло, где цифры Майи все еще замерли на отметке 68. Ей хватило доли секунды, чтобы оказаться снова в центре, сжимая смычок, как ракетку. Иногда нужно быть готовым сломать себя, вместо того чтобы ждать, пока тебя сломает кто-то другой.

– Две.

Лика дернулась. Но она не ударила смычком о стул. Вместо этого она рванулась к Кристине и, прежде чем та успела отпрянуть, с силой вцепилась зубами в ее плечо – прямо в то место, где под кожей скрывался пластиковый порт.

– Сука! – взвыла Кристина, пытаясь оттолкнуть Лику.

ЛИКА: 125… 130… 140… КРИСТИНА: 110… 125… 150…

Раздался двойной треск разряда. Но ток пошел не в Стефанию. Система, настроенная на биоритмы и зафиксировавшая физический контакт двух «узлов», сошла с ума от резкого скачка пульса обоих лидеров. Синяя вспышка окутала Лику и Кристину одновременно.

Зал наполнился едким запахом озона и жженой пластмассы. Лику отбросило назад, и она сильно ударилась лопатками о край сцены. В ушах стоял невыносимый, ровный гул, сквозь который пробивались лишь обрывки реальности.

Она не сразу поняла, что лежит на паркете. Мир сузился до куска потолка, по которому плясали красные блики от табло. Каждый вдох давался с трудом, грудную клетку словно сдавили железным обручем. Во рту стоял отчетливый привкус железа – то ли ее собственная кровь, то ли Кристины.

Лика попыталась разжать челюсть, но мышцы лица онемели. Краем глаза она видела Кристину – та скорчилась на чехле виолончели, откидывая голову до предела назад. Ее била мелкая, ритмичная дрожь, а по щекам, размазывая черную тушь, кажется, текли стыдливые слезы.

– Критическая ошибка системы, – голос сверху теперь звучал с какими-то помехами, словно разряд Лики повредил что-то внутри здания. – Физический контакт запрещен. Но… результат достигнут. Стефания выведена из-под удара. Первый акт окончен.

Свет в зале моргнул и окончательно погас. Помещение погрузилось в густой, «пыльный» сумрак, прорезаемый лишь алым свечением экрана.

– Эй… вы там живы? – тихий, надтреснутый голос Эли донесся откуда-то справа.

Лика пошевелила пальцами правой руки. Сначала она почувствовала холодный пол, а затем – гладкое дерево. Смычок. Она не выпустила его даже во время удара. Она медленно подтянула руку к лицу и увидела, что инструмент цел.

– Лика, дыши, – над ней склонилась Таня. Тяжелые, пахнущие глиной и какой-то ладони скульптора легли ей на плечи. – Тише, тише. Не вставай резко.

– Стеша… – прохрипела Лика, с трудом проталкивая слова через онемевшее горло.

– Дышит. Вроде в сознании, – Таня помогла Лике сесть.

Стефания лежала в паре метров от них. Ее наушники валялись рядом, из них все еще доносилось тихое, едва слышное шипение. Поэтесса смотрела в пустоту расширенными зрачками, ее губы беззвучно шевелились, словно она пыталась подобрать рифму к произошедшему кошмару, но слова не складывались.

В этот момент под потолком что-то щелкнуло, и из вентиляционных решеток начал вырываться белый, едва заметный пар. Он медленно оседал на ряды кресел и брошенные инструменты.

– Покиньте Актовый зал, – голос вернул свою ледяную четкость. – Через пять минут в коридорах включится система дезинфекции. Ваша следующая станция – Столовая. Стефанию заберите с собой. Она еще может быть полезна.

Лика почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. «Полезна». Они были для этого голоса просто инвентарем, расходным материалом, как старые струны.

– Вставай, – Таня подхватила Лику под локоть, буквально вытягивая ее с пола.

Лика покачнулась, ноги были ватными, но она упрямо сжала смычок. В нескольких шагах от них Кристина тоже начала подниматься. Она больше не улыбалась. Она смотрела на Лику взглядом, в котором сквозь ненависть проступило что-то новое – животное признание силы. Теперь они обе были «грязными» игроками.

– Берите Стешу, – Лика обернулась к Соне и Кате, которые сидели, вжавшись в стулья. – Быстро! Соня, за ноги, Катя – под спину.

Они двигались медленно, как в кошмарном сне. Яна шла последней, ее камера беззвучно покачивалась на груди. Никто не решился заговорить. Тишина Актового зала теперь казалась более зловещей, чем крики.

Когда они вышли в темный коридор, Лика в последний раз оглянулась на дверь. Там, на полу, остались брошенные «лопухи» и клочок Кристининого пластыря – единственные следы их прежней жизни, которая закончилась тридцать минут назад.

– В столовую, – повторила Лика, и эхо ее шагов вниз по лестнице прозвучало как начало похоронного марша.

Глава 3. Тайная вечеря

Столовая гимназии была рассадником сплетен, комплексов и тошнотворной еды. Только когда приезжала комиссия, тут готовили что-то съедобное, не похожее на помои, которые называли «сбалансированным питанием». Запах, который чувствовался еще на подходе к двустворчатой двери, сейчас, в пустых школьных стенах, царил в каждом углу первого этажа. Это был тяжелый перегар общепита: смесь старого прогорклого жира, сырого мяса, переваренной капусты и едкого аммиака. Так пахли половые тряпки, которые по полгода не просушивают в темных каморках. Недалеко от входа под низко свисающей противно гудящей лампой стоял длинный стол. На нем – девять тарелок, накрытых серебряными колпаками-клошами.

– Господи, чем тут несет? – Эля брезгливо прикрыла нос рукавом своей дорогой кофты. – Как в привокзальной чебуречной.

– Хуже, – Таня, привыкшая к запахам сырой глины и гипса, принюхалась. – Так пахнет в мясном цеху, когда холодильники отключают.

Стефанию усадили на крайний стул. Она была похожа на тряпичную куклу: голова свешена набок, изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. В тусклом свете лампы ее лицо казалось зеленоватым. Остальные девочки рассаживались медленно, озираясь на собственные тени, гуляющие по углам огромного зала.

– Приятного аппетита, элита, – голос раздался внезапно, заставив Соню вздрогнуть и несмело ухватиться за спинку стула. – Вы привыкли, что вам подают успех на золотом блюде. Но успех имеет вкус. И сегодня это вкус вашего прошлого.

Кристина, сидевшая напротив Лики, медленно протянула руку к своему клошу. Ее пальцы в запекшейся крови мелко дрожали, будто пытались отчеканить морзянкой короткое, никем не замеченное SOS.

– Черт с ним, – выдохнула она и резко сорвала крышку.

По столу пополз тяжелый, приторный дух. На тарелке Кристины лежал огромный, граммов на пятьсот, кусок сырой печени. Он был темный, почти черный, в лужице мутной сукровицы.

– Откройте все, – скомандовал голос.

Раздался нестройный скрежет металла. Девять тарелок. Девять порций сырой плоти. У Сони на тарелке лежал крошечный, почти прозрачный обрубок, размером с фалангу пальца. У Эли – жилистый кусок с белесыми прожилками жира.

– Это ваш «Вес греха», – голос стал вкрадчивым, почти интимным. – Лика, ты ведь знаешь, почему у тебя порция больше, чем у Сони? Потому что твоя ложь Глебовне весит ровно триста граммов. Столько стоит твой диплом, купленный за молчание о том, что происходило в кабинете директора после уроков, когда ты докладывала о проступках каждой ученицы под запись.

Лика почувствовала, как к горлу подкатила горячая тошнота. Она посмотрела на свой кусок – скользкий, блестящий, он казался живым.

– Ты врешь… – прошептала она.

Она не подняла глаз на камеру, словно боясь встретиться взглядом с тем, кто знал ее насквозь. Вместо этого ее рука машинально дернулась к шее, и Лика с силой сжала в кулаке дешевый серебряный крестик. Тонкие края металла больно впились в ладонь, но эта физическая боль была единственным, что удерживало ее от того, чтобы не сползти под стол прямо сейчас.

– Правило простое, – голос проигнорировал ее. – Вы не выйдете отсюда, пока тарелки не будут пустыми. Но предупреждаю: в одну из порций добавлен сильный аллерген. Анафилактический шок наступит через шестьдесят секунд после первого проглатывания. Одна из вас умрет, чтобы остальные могли насытиться своей правдой.

Эля посмотрела на свой кусок. Ее затрясло.

– Я не буду это жрать! Это помои! Это… это противно! – она сорвалась на визг, ее идеальный макияж поплыл от слез. – Майя, скажи ему! Сделай что-нибудь!

Майя, которая все это время пристально рассматривала куски мяса, вдруг поправила очки и наклонилась к тарелке Эли. – Видишь эти белые вкрапления? – тихо спросила она. – Это не жир. Это личинки… или яйца паразитов.

Элю вырвало прямо на скатерть, рядом с тарелкой. Звук был хлюпающим и унизительным.

– У вас десять минут, – напомнил голос. – Или я включу систему орошения. Но вместо дезинфектора будет распыляться щелочь. Решайте, кто из вас самая голодная.

Кристина вдруг взяла вилку. Рука ее больше не дрожала. Она посмотрела на Лику с какой-то безумной, изломанной улыбкой. – Знаешь, Лик… А я ведь реально голодная. Столько нервов потратила, пока ты меня кусала.

Она отрезала огромный кусок и, не жуя, затолкнула его в рот. Кровь брызнула ей на подбородок, стекая на белый воротничок блузки. Лика смотрела на это, и ей казалось, что она смотрит кадры из дешевого хоррора, который крутят в пустом кинотеатре.

– Ну? – прошамкала Кристина, проглатывая мясо. – Чего сидим? Кого ждем? Смерти? Она уже здесь.

Майя пристально изучала порции. Ее взгляд скользил от искромсанной разбухшей печени на тарелке Кристины к крошечному «обрубку» у Сони.

– Это логика распределения рисков, – подала голос Майя. Ее тон был таким будничным, что в этом затхлом зале он пугал сильнее крика. – Если это «Вес греха», то система хочет, чтобы самая «чистая» из нас пострадала с наибольшей вероятностью. У Сони аллергия на арахис и белок ореха. В этот кусок можно ввести концентрат так, что визуально он не изменится.

Лицо Кристины скрывалось отвращением, она продолжала жевать, пока ее челюсть не сжалась так, что послышался хруст.

– Ты можешь хоть на секунду заткнуть свой гребаный процессор? – процедила Кристина, небрежно размазывая багровые липкие капли вдоль подбородка. – Твои вероятности сейчас значат меньше, чем это дерьмо на тарелке. Вместо того чтобы высчитывать концентраты и строить теории, лучше бы просто начала жрать свою порцию требухи. Меньше думай, Майя, – больше глотай.

Кристина демонстративно ткнула вилкой в свой кусок, разрывая пористый кусок гладкой печени с такой яростью, будто это была плоть самой Майи.

Майя даже не повернула головы. Она никак не отреагировала на выпад: ни вздрогнула от резкого звука вилки, ни изменилась в лице от оскорбления. Ее игнорирование было абсолютным, почти физически ощутимым, словно Кристина была не человеком, а помехой в радиоэфире, шипением белого шума, который не заслуживает внимания.

Соня побелела. Ее мелко трясло от вида «фаланги пальца» на тарелке. – Нет… я не могу. Я же умру сразу. Лика, Майя, пожалуйста…

– Жри, мелкая, – проглотив очередной склизкий кусок, Кристина вытерла рот ладонью, оставляя на щеке розовый след. – Если ты не съешь, через семь минут нас всех растворит щелочью. Твоя жизнь против восьми. Тут не надо быть математиком, Соня.

Лика хотела возразить, но слова застряли в горле. В столовой стало невыносимо душно. Под потолком что-то щелкнуло, и из форсунок упали первые мутные капли. Ткань мгновенно зашипела, прогорая черными дырами.

Соня, всхлипывая и давясь слезами, взяла свой кусок. Она смотрела на девочек с такой мольбой, что Лике захотелось выколоть себе глаза. Балерина, пересилив себя, засунула мясо в рот и с трудом проглотила. Все замерли. Она посмотрела на Лику взглядом приговоренного к казни, который ищет в толпе хоть одно знакомое лицо.

– Лика, прости… – прошептала Соня. – Я так хотела… в Париж…

Десять секунд. Двадцать. Минута. Соня дышала. Часто, мелко, но дышала. Анафилаксии не было.

– Значит, голос не так предсказуем, – Майя разочарованно поправила очки. – Эксперимент продолжается.

Остальные начали есть. Это было отвратительное зрелище: элита гимназии, будущие звезды мировой сцены, сидели в спертой столовской вони и рвали зубами сырую плоть, боясь поднять глаза друг на друга. Только Эля сидела неподвижно. Ее тарелка была почти полной.

– Две минуты до активации системы, – напомнил голос.

– Жри, сука! – взвизгнула Таня, чей подбородок был измазан в сукровице. – Из-за тебя я не сдохну!

Эля зашлась в истерике. Ее безупречный фасад рухнул, обнажив нечто жалкое. – Вы все… вы все уродины! Жалкие, бездарные клуши! – закричала она, вскакивая со стула и опрокидывая его. – Посмотрите на себя! Кристина – безжалостный мясник! Лика – трусливая овца! Вы сидите и жрете падаль, как гиены! Я – голос этой страны, я не опущусь до этого!

Она задрала голову вверх, ища объектив камеры, и ее лицо перекосило судорогой бешеной, безвыходной самоуверенности.

– Слышишь ты, за микрофоном! Ты хоть знаешь, кто мой отец? Он тебя из-под земли достанет! Один его звонок – и эту богадельню сравняют с землей, а тебя скормят свиньям! Я не буду это жрать! Понятно?! Мой отец тебя уничтожит!

Над головами загудели насосы. Звук был нарастающим, как рев приближающегося поезда. Воздух наполнился химическим запахом, от которого запершило в горле. Лика увидела, как первая струя щелочи ударила в дальний угол зала, мгновенно превращая старые обои в склизкую кашу.

– Пять. Четыре… – голос был абсолютно бесстрастен, угрозы Эли канули в него, как камни в бездну.

Эля посмотрела на дымящуюся скатерть, на Кристину, которая продолжала методично жевать, глядя на нее в упор, и на свой кусок мяса. Весь ее «статус» и папины связи растворились в запахе аммиака. Страх смерти оказался сильнее гордыни. С диким, животным воплем она схватила мясо руками, запихнула его в рот целиком и начала неистово жевать, давясь и размазывая сукровицу по щекам.

– Один. Орошение отложено. Все условия выполнены.

Эля замерла. Она победно посмотрела на Кристину, пытаясь проглотить огромный ком, ее глаза лихорадочно блестели – она была уверена, что снова всех победила. Но вдруг ее лицо начало меняться. Кожа вокруг рта мгновенно стала багровой, а затем начала раздуваться. Она схватилась за горло, пытаясь вытолкнуть из себя кусок, но мышцы гортани уже сковал мертвый спазм.

– Ошибка, – тихо сказала Майя, глядя на часы. – Аллерген был в самом жилистом куске. Белок, имитирующий структуру личинок. Эля была последней ставкой голоса.

Эля повалилась на паркет, прямо в лужу собственной рвоты и сукровицы. Она не могла кричать, горло раздуло так быстро, что оно превратилось в тугой, пульсирующий узел. Она только хрипела, судорожно выгибая спину, как выброшенная на берег рыба. Ее пальцы, еще утром порхавшие над клавишами, то впивались в щели старого паркета, ломая ногти в кровь, то раздирали до крови шею.

Соня взвизгнула и шарахнулась к стене, закрывая рот ладонями. Ее вытаращенные глаза были полны безумного, детского неверия. Она смотрела на Элю и качала головой, беззвучно шепча: «Нет, это же игра, это просто глупый розыгрыш, сейчас она встанет». Таня, чье лицо было серо-зеленым от съеденного мяса, медленно попятилась, едва не сбив Майю. В ее взгляде не было жалости, только дикое, первобытное презрение к той, что оказалась слабее и «грязнее».

– Она реально умирает… – пробормотала Яна, не опуская камеру. Руки ее дрожали, но объектив продолжал жадно ловить каждый конвульсивный изгиб тела Эли. – Вы видите? Это не спецэффекты. У нее реально синеет лицо.

– Это… это за правду? – Лика сделала шаг вперед, ее ладонь сама собой потянулась к Эле, но Майя железной хваткой вцепилась ей в плечо.

– Не смей. Ты ей не поможешь, только сама подставишься под остатки щелочи, – Майя смотрела на Элю как на испорченный лабораторный образец. В ее глазах Лика прочла страшный приговор: Эля больше не человек, она – доказанная гипотеза.

Кристина прошла мимо бьющейся в конвульсиях Эли. Она даже не замедлила шаг, просто равнодушно переступила через ее руку, едва не задев пальцы носком тяжелого ботинка.

– Пойдемте, – бросила Кристина, и ее голос в гулком зале прозвучал как удар хлыста. – Одной конкуренткой меньше. В этой игре выживают только те, кто умеет вовремя заткнуться. Хватит смотреть, концерт окончен.

Лика обернулась в последний раз, когда двери уже начали медленно со скрежетом закрываться. Эля затихала. Ее роскошное лицо, которое должно было блистать в свете софитов лучших концертных залов и стадионов, превратилось в раздутую синюю маску. Из глаз текли слезы, прокладывая чистые дорожки сквозь грязь и рвоту на полу. Золотая девочка, голос страны, лежала в кислой луже, а над ней все так же противно и ровно гудела лампа, которой было абсолютно все равно, кто под ней умирает.

Глава 4. Золотая клетка

Эля появилась в гимназии в середине десятого класса, как кричащая реклама казино, выскочившая в середине нудного кино на пиратском сайте. Идеальные зубы, «умные» часы на тонком запястье и аромат, который Лика возненавидела с первой секунды: тяжелый, приторный, пахнущий вишней и заграничным лоском.

Ее невзлюбили сразу, всем скопом, словно коллективный иммунитет лощеной лишь на показах гимназии выставил кордон против инородного тела. Она была «слишком»: слишком дружелюбной, слишком беззаботной, слишком счастливой. В мире, где успех выцарапывали когтями, Эля получила его по праву рождения. Ее папаша, Аркадий Борисович, не просто отстегивал за дочкино просвещение. Он был «благодетелем», мифическим атлантом, на чьих плечах держался свежий пластик и линолеум Актового зала. Глебовна на каждом сборище совала этот ремонт всем под нос, как причастие, и сладко, по-змеиному щурилась на Элю, будто та была не десятиклассницей, а живой иконой привалившего школе счастья.

Как старосте Лике не повезло столкнуться с ней в первый же день. Сроки по отчету о посещаемости горели синим пламенем, а тут еще на шею мертвым грузом повесили новенькую – эту самую Элю. Таскаться с ней по жилблоку совсем не хотелось, база глючила, а Глебовна обещала «снять шкуру» и лишить повышенной стипендии – единственного, на что Лика могла покупать себе новые колготки вместо тех, что уже трижды зашивала по шву. Учебное крыло давно опустело, а от напряжения и голода у Лики перед глазами плыли красные пятна.

– Боже, ты выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок прямо на эту клавиатуру. – Эля подошла сзади, обдав Лику запахом вишневого ликера и новой кожи.

Ей не нужно было спрашивать разрешения. Эля просто положила свои холеные руки на плечи Лики. В мониторе тут же отразился блеск нюдового шеллака на ногтях, о котором только начинали писать в модном глянце.

– Дай сюда. – Эля мягко, но властно отодвинула Лику.

Она вытащила из сумки Prada тонкий, ослепительно сияющий iPad – в гимназии такой не все даже на картинках видели. А на фоне допотопного, хрипящего ноутбука Лики, который грелся так, что обжигал колени, этот гаджет казался магическим зеркалом. Эля привычным жестом скользнула пальцем по экрану, открывая «программку».

– Папа поставил мне софт, который сам все подтягивает через сервер. Это облачное управление, Лик. Его в нашей дыре еще лет десять не увидят.

Лика стояла рядом, чувствуя себя неуклюжей и «дешевой» в своей застиранной блузке с желтоватым пятном у ворота, пока Эля, почти не глядя на экран, в несколько касаний сводила таблицы, на которые у нее ушла бы вся ночь.

Она смотрела, как новенькая легко расправляется с цифрами, поправляя золотой браслетик с шармами из Женевы, куда на гастроли мечтали попасть почти все местные, – метку мира, где не зашивают колготки. Эля была в этой школе лишь транзитом, ее мысли уже давно пересекали небо над Атлантикой, стремясь в Штаты, в какой-нибудь залитый солнцем колледж, подальше от этой серости и жженого пластика.

– Отдохни. Тебе нужно выпить нормального кофе, а не этот растворимый мусор из автомата. – Эля поставила перед ней термос из розового золота. – Пей. Это кона-кофе с Гавайев. Папе присылают лично.

Лика сделала глоток, вкус был таким глубоким, плотным и дорогим, что ей стало физически тошно от осознания пропасти между ними. Зачем Эля помогла ей? Ради чего? Тут ничего не делают «просто так», даже если это дается так легко, между делом, просто нажатием кнопки новомодного гаджета, стоившего как годовая зарплата Ликиной мамы.

Эля собирала вещи, и, точно невзначай, так же между делом, она обернулась и добавила, поправляя Лике воротничок:

– И купи себе нормальный дезодорант, дорогая. В нашем деле запах пота – это признак профнепригодности. Папа говорит, что успех пахнет только чистотой.

Она не хотела обидеть. Она просто искренне верила, что дает ценную инструкцию по эксплуатации жизни. И эта ее снисходительность жгла Лику сильнее, чем если бы Эля открыто над ней посмеялась. Лика тогда до боли сжала свой серебряный крестик, чувствуя, как внутри закипает темная, липкая зависть, которую она потом неделями пыталась вытравить из себя молитвами в пустом репетиционном зале.

Но по-настоящему страшно стало во время подготовки к окружному фестивалю. Стефания написала сложнейшую хоровую партитуру на латыни, а Майя – методичная, сухая, как логарифмическая линейка, – готовила партию солистки три года. Она высчитывала каждый вдох, она тренировала связки так, будто это был олимпийский заплыв. Это был ее шанс выйти из тени математических формул и доказать, что она тоже умеет чувствовать.

За неделю до выступления Аркадий Борисович заглянул на репетицию. Через час Глебовна вызвала Майю в кабинет. – Майечка, у тебя прекрасный академический голос, но Элечке нужно… понимаешь, ей нужна сценическая разминка. Перед следующими гастролями в Женеву. Ты попоешь в бэк-вокале, или как там у вас называется, хорошо? Ты же у нас умница.

Майя стояла перед дубовым столом, глядя в одну точку. В голове крутился расчет: три года – это более тысячи дней репетиций. И все они только что были обнулены одним коротким разговором. То, что для Майи было пределом мечтаний, делом всей жизни и единственным шансом увидеть мир за пределами этого серого города, для Эли было «следующим». Обыденным. Очередным пунктом в плотном графике между шопингом и визитом к косметологу. Пока Майя грезила о гастролях как о спасении, Эля примеряла их как новое платье, которое наденет всего раз.

Майя кивнула – коротко, по-солдатски – и вышла из кабинета. Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

На репетициях ее больше не видели. Тогда, только выйдя из кабинета директора, она свернула в темное крыло гимназии. Заперлась в каптерке, среди вонючих резиновых матов и старых деревянных лыж, пахнувших мазью и пылью. Там, в тесном пространстве, где ее никто не мог увидеть, Майя сползла по стене и зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Горькие, обжигающие слезы текли по ее лицу, разъедая покусанные губы солью. Она плакала так, как плачут только те, кто привык все держать под контролем – навзрыд, до спазмов в желудке. Именно там, среди спортивного хлама, она похоронила свою веру в справедливость.

Через полчаса она вышла оттуда с абсолютно сухими глазами и лицом, превратившимся в маску.

На фестивале Эля вышла на сцену в свете софитов. Она не знала, что Майя репетировала эту партию ночами до кровавого кашля. Эля просто пела – легко, технично, пусто. Она сияла в центре, пока Стеша дирижировала с застывшим лицом, а Майя стояла в третьем ряду хора, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впивались до крови в тонкую кожу ладоней. Эля даже подошла к ним после выступления: – Девчонки, мы были супер! Стеш, такая музыка… папа сказал, это почти уровень консерватории.

Она не подставляла Майю специально. Она просто не замечала людей под ногами, как не замечают случайную мошкару, расшибающуюся о лобовое стекло дорогого авто на полном ходу: досадный щелчок, короткий взмах «дворников» – и снова чистый, ослепительный горизонт.

Только в Яне, молчаливой, вечно прячущейся за объективом, Эля нашла жалкое подобие поддержки. Дружбой назвать это было сложно. Скорее, это был симбиоз двух одиночеств, где одна сторона нуждалась в обожании и хоть какой-то человечности, а другая – в защите и расчетливой выгоде.

Когда Эле требовалось свежее портфолио для кастингов, а Яне идеальная «фактура» для международного фотоконкурса, они сходились в пустом актовом зале. Эля позировала, Яна настраивала свет. С легкой подачи Эли ее отец выделил бюджет «на поддержку творческой молодежи» и купил Янке тяжелый, профессиональный зеркальник.

Для девочки из семьи с вечно задерживаемой зарплатой этот аппарат стоил как целая жизнь. С того дня камера буквально приросла к ней, став «третьим глазом». Яна смотрела на мир через видоискатель, потому что так реальность казалась всего лишь набором пикселей, которые можно отредактировать или удалить. Она была обязана Эле всем – своим статусом, своим творчеством, своей единственной ценной вещью. И это устраивало всех.

Но дома Элю ждал другой сценарий. После развода мать уехала в Милан, оставив дочери на прощание лишь коллекцию шелковых платков и совет «всегда держать лицо». Отец же смотрел на дочь как на «витрину» своих достижений.

– Любая инвестиция должна приносить прибыль, Эльвира, – бросал он ей за ужином, не поднимая глаз от котировок акций на экране планшета. – Твой голос – это не «дар божий», это просто инструмент. И ты должна уяснить это. Если дело не приносит нужных результатов, то оно схлопывается.

Он не верил в ее талант. Для него музыка была лишь «смазкой» для входа в нужные круги эстетов-толстосумов, которые купят любое фуфло задорого. Эля знала, что за любой промах отец просто спишет ее со счетов, как старое оборудование.

Она носила брендовые шмотки как броню, скрывая за ними девочку, которая больше всего на свете боялась, что «инструмент» сломается. Именно поэтому в столовой она так яростно кричала об отце. Не потому, что любила его, а потому, что его деньги были единственным гарантом ее существования. Без папиного чека Эля была лишь облаком дорогого парфюма в комнате, полной хищниц, которым она когда-то перешла дорогу, даже не заметив этого.

Глава 5. Гематома

Верить в реальность происходящего никому не хотелось. Но смерть не была для девочек новостью: мало кому из них повезло миновать кладбищенские ограды, не оставив за ними кого-то из близких, или хотя бы не смыть в туалет рыбку или прикопать в ближайшем парке навсегда уснувшего хомячка.

Тогда смерть даже сквозь горькие слезы казалась естественным завершением круга, теперь же она ощущалась как нелепый и страшный обрыв. Жизнь Эли, только начавшая набирать свои обороты, была не прервана, нет, она была срезана под корень в самый момент расцвета, когда сердце еще не остыло от надежд, а будущее вдруг схлопнулось, раздавленное чьей-то слепой рукой.

– Надо… надо умыться, – голос Лики дрожал, похожий на звук перетянутой, готовой вот-вот лопнуть жильной струны, по которой ведут сухим, несмазанным канифолью смычком. Запах сырого мяса, казалось, впитался не только в одежду, но и забрался под саму кожу.

В каком-то забытьи, точно на ощупь, потерянно прошаркав по коридору, они ввалились в женский туалет на первом этаже – кафельное царство белизны и хлорки. Стеша прислонилась спиной к ледяной стене и медленно сползла по ней вниз. Ее била крупная, ритмичная дрожь, которую невозможно было унять. Это не было притворством, ее тело попросту отказывалось подчиняться, превратившись в комок оголенных нервов. Она обхватила свои колени, пачкая юбку серой пылью с пола, и уткнулась лбом в коленные чашечки, пытаясь сжаться в точку.

– Стеш, ты как? – Лика опустилась рядом, заискивающе и беспокойно заглядывая в лицо. Ее ладонь, горячая и липкая, легла Стеше на плечо.

Стеша не ответила.

Таня встала у раковины. Она включила ледяную воду и методично, с какой-то яростной брезгливостью оттирала свои пальцы. – Хватит скулить, – бросила она, не оборачиваясь. – Оттого, что ты здесь размажешь сопли по кафелю, Эля не воскреснет.

– Как ты мо