Этюды в серых тонах

Часть I: Натюрморт с пустыми бутылками

**Глава 1. Утро в студии

Просыпаться в тридцать четыре года – это не то же самое, что просыпаться в двадцать. В двадцать ты просыпаешься с ощущением, что мир – это шведский стол, и ты просто еще не решил, с чего начать: с креветок или с десерта. В тридцать четыре, особенно если ты Георгий, а твоя постель – это продавленный диван в студии с высокими потолками и сквозняками, ты просыпаешься с чувством, что банкет закончился, официанты убирают посуду, а тебе принесли счет, который ты не в состоянии оплатить.

Первым, что ощутил Георгий, был запах. Это был сложный букет, который любой парфюмер назвал бы «Аромат творческого тупика». Пахло скипидаром, застарелым табачным дымом, пылью, въевшейся в бархатные шторы (которые он нашел на помойке три года назад), и чем-то кислым – вероятно, остатками вчерашней жареной картошки, забытой на сковороде.

Георгий открыл один глаз. Потолок был высоким, грязновато-белым, с трещиной, напоминающей русло Амазонки на карте. Трещина росла. Георгий знал её лучше, чем линии на собственной ладони. Каждое утро он проверял: не добралась ли Амазонка до лепнины в углу? Пока нет. Значит, дом постоит еще день.

Он сел на диване, чувствуя, как позвоночник неохотно собирается в вертикальную конструкцию. Голова гудела. Не сильно, но назойливо, как трансформаторная будка. Вчера было вино? Кажется, да. Красное, дешевое, в пакете, на котором был нарисован жизнерадостный идальго. Идальго врал. Вино было кислым, как жизнь налогового инспектора.

Георгий спустил ноги на пол. Паркет был холодным и липким. Тапочки исчезли. Тапочки в этом доме вообще имели свойство мигрировать, словно обладали собственным, независимым от хозяина разумом.

– Ну и черт с вами, – прохрипел Георгий. Голос звучал так, будто он жевал гравий.

Он встал и побрел к окну. Студия находилась на последнем этаже старого фонда. Окно было огромным, во всю стену – мечта любого художника и проклятие любого человека, пытающегося этот гигантский аквариум отопить зимой. За стеклом серым одеялом лежало утро. Небо было цвета грязной тряпки, которой только что вымыли пол в казарме.

Георгий подошел к мольберту, стоявшему посередине комнаты как немой укор. На холсте было начато что-то абстрактное. Два дня назад ему казалось, что это прорыв – смелое сочетание охры и кобальта, выражающее экзистенциальный ужас современного мегаполиса. Сейчас, при утреннем свете, это выглядело как пятно, которое оставляет больной голубь на капоте машины.

– Мазня, – констатировал Георгий. – Гениальная, неповторимая мазня.

Он потянулся к палитре. Краски засохли. Конечно, они засохли. Он забыл их накрыть пленкой или хотя бы сбрызнуть водой. Масляные червячки превратились в твердые цветные камушки. Тюбик с белилами валялся на полу, раздавленный, с вытекшей наружу белой пастой, похожей на внутренности раздавленного насекомого. Георгий поднял его, взвесил в руке и швырнул в угол, где уже росла гора мусора, которую он деликатно называл «инсталляцией».

Нужно было выпить воды. Или кофе. Или яду.

Кухня была отделена от «мастерской» условной перегородкой из фанеры, увешанной набросками и неоплаченными счетами за электричество. Георгий открыл холодильник. Холодильник «Свияга» задрожал, приветствуя хозяина, и осветил свое пустое чрево тусклой лампочкой.

Внутри было стерильно, как в операционной, если не считать одинокого, сморщенного лимона, лежащего на средней полке. Лимон был срезан наполовину, срез уже покрылся твердой коркой. Рядом стояла банка с майонезом, срок годности которого истек примерно тогда, когда Георгий еще верил в любовь.

– Привет, старик, – сказал Георгий лимону. – Ты выглядишь так же хреново, как я себя чувствую.

Он захлопнул дверцу. Есть не хотелось. Желудок сжался в тугой узел, требуя не пищи, а смысла. Или хотя бы сигареты.

Поиски сигарет превратились в археологические раскопки. Георгий перерыл стол, заваленный кистями, мастихинами и книгами по искусству, которые он не открывал годами. Он заглянул под диван. Нашел старый носок и монету в пять рублей. Наконец, в пепельнице, сделанной из половинки черепа (пластикового, купленного в магазине приколов), он обнаружил «бычок» с респектабельной длиной фильтра.

– Жизнь налаживается, – пробормотал он, чиркая зажигалкой.

Первая затяжка ударила по легким сладким ядом. Георгий выпустил струю дыма в потолок и опустился в единственное кресло – старое, вольтеровское, с вылезающей пружиной, которая каждый раз пыталась сделать ему несанкционированную акупунктуру.

В этом и заключалась его философия, которую он называл «честным бездельем».

Большинство людей, думал Георгий, глядя на то, как пылинки танцуют в луче бледного света, занимаются имитацией жизни. Они встают в семь утра, надевают неудобную одежду, едут в переполненном транспорте в офисы, где перекладывают бумажки или создают видимость деятельности за мониторами. Они продают свое время, чтобы купить вещи, которые им не нужны, чтобы впечатлить людей, которые им не нравятся.

Георгий не работал. Точнее, он не ходил на службу. Официально он был «свободным художником». На деле он был профессиональным созерцателем пустоты. Он считал, что честнее лежать на диване и смотреть в потолок, чем производить энтропию в офисе. Если у тебя нет вдохновения – не пиши. Если тебе нечего сказать – молчи. Если ты не хочешь идти – стой.

Проблема была в том, что «честное безделье» требовало финансирования, а с этим в последнее время было туго. Спонсоры его таланта – случайные заказчики, редкие покупатели этюдов и родители, которые изредка подкидывали денег «на еду» с немым укором в глазах, – исчезали один за другим.

Георгий докурил бычок, обжигая пальцы, и раздавил его в переполненной пепельнице. Пепельница была похожа на братскую могилу его мыслей. Каждая сигарета – нереализованная идея.

Он встал и подошел к зеркалу, висевшему на входной двери. Зеркало было старинным, с помутневшей амальгамой, и отражало мир слегка искаженным, словно через слой воды.

На него смотрел мужчина тридцати четырех лет. Щетина трехдневной давности уже переходила в категорию «неряшливая борода». Темные круги под глазами придавали ему вид романтического героя, умирающего от чахотки, если бы не легкая отечность, выдающая любовь к дешевому алкоголю. Волосы, некогда густые и темные, теперь торчали в разные стороны, напоминая гнездо безумной вороны. Он был в растянутой майке с пятном от краски на груди и в клетчатых пижамных штанах.

– Аполлон, – сказал Георгий отражению. – Бог света и искусств.

Отражение криво усмехнулось.

Георгий отошел от зеркала и начал бесцельно бродить по студии. Это был ритуал. Обход владений.

Угол с книгами. Ремарк, Хемингуэй, альбомы Ван Гога и Модильяни. Модильяни умер в тридцать пять. У Георгия оставался год, чтобы стать великим или умереть. Пока что умирать не хотелось, а для величия не хватало чистого холста и желания жить.

Угол с «бытом». Старый электрочайник, весь в накипи. Георгий нажал кнопку. Чайник зашумел, как взлетающий истребитель. Пока вода закипала, Георгий нашел банку растворимого кофе. На дне оставалась коричневая пыль. Он вытряхнул все в чашку, на которой было написано «Лучшему боссу» (подарок от Насти, злая ирония, ведь он был боссом только своим тараканам).

Залив кипятком коричневую пыль, он без сахара сделал глоток. Горечь обожгла язык.

В дверь позвонили.

Звонок в этой квартире работал странно: он не звенел, а хрипел, словно кто-то душил гуся. Георгий замер. Кто это мог быть? Хозяйка квартиры за деньгами? Рано, еще только середина месяца. Свидетели Иеговы? Вряд ли они поднимаются на пятый этаж без лифта ради спасения одной заблудшей души. Сосед Витя?

Георгий подошел к двери и посмотрел в глазок. В подъезде было темно, лампочку выкрутили еще на прошлой неделе. Виден был только силуэт.

– Кто? – спросил Георгий, не открывая.

– Открывай, Жора, это я, совесть твоя, – прохрипел голос из-за двери.

Это был дядя Витя. Георгий выдохнул и щелкнул замком.

Дядя Витя стоял на пороге в майке-алкоголичке и трениках с оттянутыми коленями. В руках он держал банку с огурцами. Витя был местной достопримечательностью, бывшим преподавателем филологии, который теперь преподавал науку выживания на пенсию и стекломой.

– Здорово, творец, – Витя протиснулся в прихожую, не дожидаясь приглашения. От него пахло свежим перегаром и старыми книгами. – У тебя соль есть?

– Соль? – Георгий потер лоб. – Возможно. А зачем тебе соль с огурцами?

– Огурцы – это плата за вход, – пояснил Витя, проходя на кухню и ставя банку на стол рядом с одиноким лимоном. – А соль нужна, чтобы посыпать раны. Душевные. Ну и яичницу, если у тебя есть яйца. В прямом и переносном смысле.

Георгий усмехнулся. Витя был единственным человеком, чье присутствие не раздражало его по утрам. Может, потому что Витя был живым доказательством того, что падать можно бесконечно долго, и дна не существует.

– Яиц нет, – сказал Георгий. – Есть половина лимона и засохший майонез.

– Гурманство, – одобрил Витя. – Роскошь упадка. А выпить?

– Только чай.

Витя посмотрел на чашку с растворимым кофе с нескрываемым презрением.

– Это не чай, Георгий. Это суррогат счастья. Ладно, я не за этим. Я шел мимо, слышу – тишина. Думаю, не повесился ли наш гений? Решил проверить.

– Я еще не решил, на чем вешаться, – ответил Георгий, садясь обратно в кресло. – Шнуры от удлинителей слишком ненадежные, а веревки нет.

– И правильно, – Витя сел на табурет, который жалобно скрипнул. – Искусство требует жертв, но не до такой же степени. Слушай, Жора, ты когда последний раз выходил на улицу?

– Вчера. За вином.

– А до этого?

– Позавчера. За хлебом и вином.

– Стабильность – признак мастерства, – кивнул Витя. – Но ты бледный какой-то. Тебе бы женщину. Или хотя бы солнечный свет.

– У меня есть женщина, – буркнул Георгий, глядя на телефон. Экран был черным. Настя не звонила уже два дня.

– Настя? – Витя поморщился. – Настя – это не женщина. Это стихийное бедствие в юбке. Это тайфун «Катрина», который пахнет «Шанелью». Женщина должна приносить покой, а твоя Настя приносит только невроз и счета за такси.

Георгий промолчал. Витя был прав, но признавать это вслух не хотелось. Настя была той самой яркой краской, которой так не хватало на его серой палитре. Но эта краска была ядовитой.

– Ладно, – Витя хлопнул себя по коленям и встал. – Раз соли нет, и выпить нет, пойду я. У меня там, – он неопределенно махнул рукой в сторону потолка, – свои дела. Диссертацию пишу. «Влияние этилового спирта на развитие русского экзистенциализма».

– Удачи, – сказал Георгий.

Витя ушел, оставив банку с огурцами на столе. Огурцы смотрели на Георгия через мутное стекло с немым укором. Теперь у него был лимон и огурцы. Натюрморт становился сложнее.

Оставшись один, Георгий снова почувствовал, как тишина квартиры начинает давить на уши. Тишина здесь была особой субстанции. Она накапливалась по углам, как пыль, и если долго не издавать звуков, начинала звенеть.

Нужно было работать. Слово «надо» висело в воздухе, как топор палача. Он подошел к мольберту. Взял мастихин. Начал счищать засохшую краску с палитры. Скрежет металла о дерево был неприятным, но отрезвляющим. Это было действие. Простое, механическое действие.

Очистив палитру, он выдавил немного свежей краски. Белила (нашел-таки целый тюбик в ящике), умбра жженая, охра. Цвета земли и грязи. Цвета его настроения.

Он посмотрел на холст. Что он хотел изобразить? Город? Женщину? Или просто пустоту?

Георгий нанес первый мазок. Широкий, серый, поперек всего холста. Это был горизонт. Или черта, подведенная под его прошлым.

– Честное безделье закончилось, – сказал он вслух. – Начинается честная мука.

В этот момент телефон, лежавший на подоконнике, ожил. Он не зазвонил, а завибрировал, медленно ползя к краю, словно лемминг, решивший покончить с собой.

На экране высветилось одно слово: «Настя».

Сердце Георгия сделало кульбит, пропустило удар и забилось где-то в горле. Он смотрел на телефон, как сапер смотрит на тикающую бомбу. Ответить – значит впустить хаос. Не ответить – значит остаться наедине с огурцами и тоской.

Он вытер руку о штаны, оставляя на ткани полосу охры, и потянулся к телефону.

За окном пошел дождь. Мелкий, нудный питерский дождь, который не смывает грязь, а только размазывает её, делая мир еще более серым и безнадежным. Но в этой серости, в этой студии с запахом скипидара и лимона, в этом человеке с грязными руками и похмельем, была странная, болезненная красота. Красота момента, когда ты стоишь на краю и не знаешь, упадешь ты или полетишь.

Георгий нажал «Ответить».

– Алло? – сказал он.

– Жора, у меня катастрофа! – голос Насти ворвался в трубку, перекрывая шум дождя. – Ты должен меня спасти. Иначе я умру, или выйду замуж за Бориса, что, в принципе, одно и то же!

Георгий закрыл глаза. Утро перестало быть томным. Оно становилось опасным.

– Я слушаю, – сказал он, глядя на банку с огурцами.

Натюрморт ожил.

Он положил трубку через три минуты. Настя приедет через час. Это означало, что у него есть шестьдесят минут, чтобы превратить бомжатник в подобие жилища богемного художника.

Георгий огляделся. Задача казалась невыполнимой. Хаос укоренился здесь, пророс в пол и стены. Но присутствие Насти требовало декораций. Она не выносила «бытовой неустроенности», хотя сама создавала её вокруг себя с талантом великого разрушителя.

Он схватил веник. Пыль взвилась в воздух серыми клубами. Георгий чихал, но мел. Он загнал мусор под диван – классический прием холостяцкой уборки. Собрал разбросанные книги в стопки, которые выглядели как башни Пизы, готовые рухнуть от дуновения ветра. Грязную чашку спрятал в раковину, завалив её сковородой.

Потом он подошел к окну и открыл форточку. Холодный влажный воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом растворителя. Стало свежо и неуютно.

Георгий вернулся к зеркалу. Умылся холодной водой, пытаясь смыть с лица следы вчерашнего дня и сегодняшнего утра. Посмотрел на свою щетину. Брить или не брить? Если побриться, будет видно бледную кожу и уставший подбородок. Если оставить – будет выглядеть как небрежность. Он решил оставить. Пусть думает, что он так занят искусством, что у него нет времени на бритву.

Он переоделся. Пижамные штаны уступили место джинсам, на которых пятен краски было чуть меньше. Сменил майку на черный свитер с высоким воротом. Теперь он был похож на стареющего французского экзистенциалиста.

Оставалось самое главное. Атмосфера.

Он поставил на проигрыватель (старый советский виниловый проигрыватель, гордость коллекции) пластинку с джазом. Колтрейн. Грустный, тягучий саксофон заполнил пространство, делая убогость обстановки почти кинематографичной. Под такую музыку даже банка с огурцами смотрелась арт-объектом.

Георгий сел перед мольбертом, взял кисть, но не стал писать. Он просто сидел и ждал.

Он знал, что будет дальше. Настя влетит, принося с собой запах дождя и дорогих духов. Она будет говорить быстро, сбивчиво, размахивая руками. Она будет жаловаться на жизнь, на Бориса, на погоду, на отсутствие нормального кофе в этом городе. Она будет пить его дешевый чай, морщась, но не переставая говорить. А он будет смотреть на неё и думать о том, как красиво падает свет на её скулы, и как безнадежно он влип.

Он знал всё это. Это был сценарий, который повторялся уже год. Закон исключенного третьего: либо он, либо Борис. Но Настя, казалось, открыла четвертый закон логики – закон бесконечного колебания.

Георгий посмотрел на часы. Прошло сорок минут. Еще двадцать минут тишины. Двадцать минут честного безделья перед бурей.

Он снова взял кисть и смешал на палитре белила с черной краской. Получился серый. Идеальный серый цвет. Цвет петербургского неба, цвет его жизни, цвет глаз Насти, когда она врет.

Он мазнул холст. Еще раз. И еще.

Внезапно он понял, что рисует не абстракцию. Он рисовал огурец. Огромный, зеленый, пупырчатый огурец, парящий в сером небе над городом.

Георгий рассмеялся. Смех был хриплым, лающим, но искренним.

– Сюрреализм, мать его, – сказал он. – Дали бы удавился от зависти.

В дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали – требовательно, нетерпеливо, костяшками пальцев. Так стучит только она.

Георгий отложил кисть, глубоко вдохнул, словно ныряльщик перед погружением в ледяную воду, и пошел открывать.

Первая глава его романа подходила к концу. Начиналась жизнь. Или то, что он привык ею называть.

Он повернул замок и распахнул дверь.

– Ну, здравствуй, катастрофа, – сказал он.

На пороге стояла Настя. Мокрая, красивая и совершенно невыносимая.

– У тебя пахнет скипидаром и одиночеством, – сказала она вместо приветствия, переступая порог.

– А у тебя – надеждой и обманом, – парировал Георгий, пропуская её внутрь.

Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Гонка началась.

Настя бросила мокрый плащ прямо на тумбочку в прихожей, где лежала стопка неоплаченных квитанций за коммунальные услуги. Вода с плаща немедленно начала пропитывать бумагу, размывая суммы долга. Георгий отметил это с мрачным удовлетворением: природа была на его стороне, стирая финансовые обязательства.

– Ты даже не спросишь, что случилось? – она развернулась к нему, сверкая глазами. В полумраке коридора её глаза казались черными, как два провала в бездну, куда Георгий с радостью прыгал уже третий год подряд.

– Я жду, пока ты снимешь сапоги, – спокойно ответил он. – Мой паркет не вынесет встречи с итальянской кожей и уличной грязью. У них классовая ненависть.

Настя фыркнула, но начала стягивать высокие сапоги. Она делала это с грацией цапли, балансирующей на одной ноге. Георгий прислонился к косяку, наблюдая. В этом было что-то гипнотическое: как она морщит нос, как выдыхает, освобождая ногу, как пахнет её волосы – смесью дождя и чего-то цветочно-сладкого, что стоило, вероятно, больше, чем все картины в этой студии вместе взятые.

Она прошла в комнату босиком. Её ступни были узкими, с идеально накрашенными ногтями цвета «гнилая вишня». На фоне пыльного, исцарапанного паркета они выглядели инородными объектами, заброшенными из другой галактики.

– Борис предложил мне выбрать плитку, – заявила она, падая на диван. Пружины взвизгнули, но выдержали. – Плитку для ванной. Ты представляешь?

Георгий прошел следом и сел в своё вольтеровское кресло.

– Чудовищно, – согласился он. – Предлагать женщине выбор – это верх цинизма. Настоящий мужчина должен просто поставить перед фактом: «Мы будем мыться среди мрамора, дорогая».

– Не паясничай! – Настя схватила подушку (ту самую, на которой Георгий спал) и обняла её. – Ты не понимаешь контекста. Плитка – это навсегда. Это, черт возьми, монументально. Если мы выберем плитку, значит, мы будем делать ремонт. А ремонт – это как беременность, только вынашиваешь ты не ребенка, а строительную бригаду из Молдовы. И это значит, что он планирует жить со мной долго. Очень долго. До смерти этой самой плитки.

Георгий потянулся за пачкой сигарет, но вспомнил, что последнюю он выкурил полчаса назад. Рука зависла в воздухе.

– И что тебя пугает? – спросил он, глядя на её нервные пальцы, перебирающие бахрому подушки. – Борис – надежный, как швейцарский банк. Он лечит зубы людям. У него всегда будут деньги, потому что люди всегда будут жрать сладкое и не чистить зубы на ночь. Стабильность. Бежевая плитка, воскресные обеды у мамы, отпуск в Турции. Мечта идиота.

– Я не идиотка! – Настя вскочила и начала мерить шагами комнату. Её юбка взлетала при каждом повороте. – Мне скучно, Жора! Мне с ним физически скучно. Он правильный. Он знает, где лежат его носки. Он помнит даты всех войн Наполеона. Он даже в постели спрашивает: «Тебе удобно?». Господи, да кто спрашивает такое?!

Георгий усмехнулся. Ему стало чуть легче. Ревность, которая грызла его где-то под ребрами, немного ослабила хватку.

– А я, значит, неправильный?

– Ты? – она остановилась напротив мольберта и уставилась на свежий набросок. – Ты – катастрофа. Ты – ошибка в ДНК социума. Но с тобой я чувствую, что живу. А с ним я чувствую, что консервируюсь. Кстати, что это?

Она указала тонким пальцем на холст.

– Огурец, – честно признался Георгий.

Настя моргнула. Раз, другой.

– Огурец?

– Летающий огурец над серым городом. Аллегория мужского одиночества и фаллической тоски в урбанистическом пейзаже.

Она посмотрела на него, потом снова на картину, и вдруг расхохоталась. Звонко, запрокидывая голову. Этот смех наполнял пустую студию, отражался от высоких потолков, запутывался в пыльных шторах. Георгий смотрел на её белую шею и думал, что готов рисовать огурцы до конца жизни, лишь бы она смеялась вот так, стоя посреди его нищеты.

– Ты псих, – сказала она, вытирая выступившую слезу. – Гениальный псих. У тебя есть вино?

– Нет. Есть лимон и банка соленых огурцов от дяди Вити.

– Ты живешь как бомж, Жора.

– Я живу как аскет. Это духовная практика.

Настя вздохнула и полезла в свою огромную сумку, которая стоила как подержанный «Жигули». Порывшись в недрах, где, казалось, можно найти всё – от помады до чертежей атомной бомбы, – она извлекла бутылку коньяка.

– «Хеннесси», – прочитал Георгий этикетку. – Борис подарил?

– Борис не пьет коньяк. Он говорит, что это расширяет сосуды, а потом резко сужает, что вредно для мозга. Это от благодарного пациента. Я украла её из его бара.

– Ты крадешь у своего жениха, чтобы напоить любовника-неудачника. Настя, ты – моральное чудовище. Мне это нравится.

Они прошли на кухню. Георгий достал два стакана. Один был граненый, другой – из набора «Икеа», с трещиной у ободка. Настя, конечно, выбрала граненый.

– Знаешь, – сказала она, когда янтарная жидкость плеснула в стекло, – я иногда думаю, что мы с тобой – персонажи плохой книги. Автор не знает, что с нами делать, поэтому просто заставляет нас ходить по кругу.

Георгий отпил. Коньяк был мягким, теплым и бархатистым. Он провалился в желудок, согревая холодную пустоту.

– Если это книга, – сказал он, глядя на разводы на кухонном столе, – то у автора проблемы с сюжетом. Слишком мало действия. Герой просто сидит и пьет.

– А героиня?

– А героиня приходит, устраивает истерику по поводу кафельной плитки, поит героя краденым коньяком и исчезает в тумане, оставляя запах духов, который потом не выветривается три дня.

Настя замолчала. Она крутила стакан в руках, глядя сквозь него на свет лампочки.

– Я боюсь, Жора, – тихо сказала она. Тон сменился. Игривость исчезла. – Мне тридцать. Все мои подруги уже второго рожают. А я бегаю между стоматологом и художником. Один лечит зубы, другой рисует огурцы. И я не знаю, кто из вас безумнее.

– Выбирай стоматолога, – сказал Георгий. Он сам удивился, как легко вылетели эти слова. – Серьезно, Настя. У него есть план. У него есть плитка. У него, наверняка, есть медицинская страховка на всю семью. А у меня что? – он обвел рукой кухню. – Половина лимона? Засохшие краски? Я даже не могу обещать тебе, что завтра будет обед.

Настя посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде была смесь жалости и злости.

– Ты трус, Георгий, – сказала она без эмоций. – Ты специально прибедняешься. Тебе нравится быть несчастным. Это твоя зона комфорта. Если у тебя появятся деньги и признание, тебе придется что-то делать, отвечать за что-то. А так ты можешь сидеть в этой дыре, пить дешевое вино и считать себя непризнанным гением, которого раздавила система. Это удобно. Это твое «честное безделье».

Слова ударили больно. Словно она взяла мастихин и ковырнула прямо в открытую рану. Георгий хотел возразить, сказать что-то едкое, но промолчал. Потому что она была права.

Дядя Витя был его зеркалом будущего, но Настя была его зеркалом настоящего. Безжалостным, HD-зеркалом с подсветкой.

– Может быть, – буркнул он, наливая себе еще. – Но это не отменяет того факта, что Борис – лучший вариант для демографии.

– К черту демографию! – Настя залпом допила коньяк и стукнула стаканом по столу. – Я не хочу демографию. Я хочу… я хочу, чтобы ты меня нарисовал.

Георгий поперхнулся.

– Что? Сейчас?

– Да. Прямо сейчас. Я хочу видеть себя твоими глазами. Может, тогда я пойму, кто я такая.

Она встала и пошла обратно в комнату. Георгий поплелся за ней, чувствуя, как алкоголь начинает мягко шуметь в голове.

Настя остановилась посреди комнаты, там, где свет от окна падал самым драматичным образом.

– Как мне встать? – спросила она.

– Просто стой. И не говори про плитку.

Георгий подошел к мольберту. Снял холст с огурцом, поставил его на пол, лицом к стене. Огурец был слишком сюрреалистичен для этого момента. Он нашел чистый лист грунтованного картона. Взял уголь. Уголь был честнее красок. Черное и белое. Никаких полутонов, никаких компромиссов.

Он начал рисовать. Штрих за штрихом. Резкие, быстрые линии.

Он знал ее лицо наизусть. Высокий лоб, чуть припухшие веки, упрямая линия подбородка. Он рисовал не портретную схожесть, он рисовал её суть. Хаос. Ветер. Нерешительность.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только скрипом угля по картону и звуками дождя за окном. Это была странная, интимная тишина. Ближе, чем секс. В такие моменты Георгий понимал, почему он всё еще здесь, в этом городе, в этой жизни. Ради вот этого ощущения. Когда ты ловишь момент за хвост и прибиваешь его к бумаге.

– Ты думаешь, я выйду за него? – спросила Настя, не шевелясь.

– Думаю, да, – ответил Георгий, заштриховывая тень под её скулой.

– Почему?

– Потому что люди устают от шторма. Им нужна гавань. Даже если в этой гавани скучно и пахнет лекарствами.

– А ты? Ты найдешь себе кого-нибудь?

– Я заведу кота. Назову его Ван Гог. И мы будем вместе ненавидеть мир и жрать кильку в томате.

Настя улыбнулась. Уголок её губ дрогнул, и Георгий тут же перенес это движение на бумагу.

– Ты невыносим, – сказала она мягко.

Он рисовал ещё минут десять. Потом отбросил уголь. Руки были черными.

– Всё.

Настя подошла, цокая пятками по паркету. Встала рядом, глядя на рисунок.

На листе была женщина. Она была красивой, но изломанной. Её глаза смотрели куда-то мимо зрителя, а волосы напоминали клубок змей. Это была Медуза Горгона, которая сама боится своего взгляда.

– Это я? – спросила она тихо.

– Это то, что ты делаешь со мной, – ответил Георгий.

Она помолчала, потом повернулась к нему и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку. Губы были сухими и горячими.

– Спасибо, – сказала она. – Это ужасно. И прекрасно.

Она отстранилась и посмотрела на часы.

– Мне пора. У меня запись на маникюр. А потом ужин с родителями Бориса. Будем обсуждать меню свадьбы. Рыба или курица. Вопрос жизни и смерти.

Магия момента рассыпалась, как карточный домик. Вернулась реальность. Маникюр, курица, Борис.

– Бери рыбу, – посоветовал Георгий, вытирая руки тряпкой. – Курица – это пошло.

Настя надела плащ. Он уже подсох, но всё равно выглядел помятым. Обулась. У двери она задержалась.

– Жора, – сказала она, не оборачиваясь. – Если ты попросишь меня остаться… Прямо сейчас. Я отменю маникюр. И ужин.

Георгий замер. Сердце снова сделало тот самый болезненный кульбит. Он смотрел на её спину, обтянутую бежевой тканью.

Сказать «останься» было легко. Это было одно слово. Но за этим словом тянулся шлейф последствий. Скандалы, безденежье, упреки, снова алкоголь, снова попытки доказать, что он не ноль. Он представил, как они сидят здесь вечером, едят огурцы дяди Вити, а завтра она будет ненавидеть его за то, что пропустила встречу с «будущим».

Его философия «честного безделья» включала в себя и честность перед другими. Он не мог дать ей того, что ей нужно. Он мог дать только портрет углем и похмелье.

– Иди, Настя, – сказал он глухо. – Не опаздывай. Маникюр – это святое.

Она постояла ещё секунду. Её плечи опустились.

– Ты дурак, Георгий. Редкий, эталонный дурак.

Дверь хлопнула.

Георгий остался один. В коридоре всё ещё висел запах её духов. Он подошел к тумбочке, взял стопку мокрых квитанций. Верхняя была за электричество. Сумма расплылась, превратившись в абстрактное пятно.

Он вернулся в комнату. Взял бутылку «Хеннесси», которую она забыла на столе. Сделал большой глоток прямо из горла.

Потом подошел к портрету. Взял уголь и размашисто написал внизу: «Настя и закон исключенного третьего. Этюд».

– Ну что, Аполлон, – сказал он тишине. – Рыба или курица?

Он подошел к окну. Внизу, во дворе-колодце, маленькая фигурка в бежевом плаще бежала к арке, перепрыгивая через лужи. Георгий прижался лбом к холодному стеклу.

Утро закончилось. День обещал быть долгим и абсолютно бессмысленным. Идеальные условия для творчества.

Он вернул на мольберт холст с огурцом. Теперь он знал, чего не хватало картине.

Он взял кисть, макнул её в красную краску и нарисовал на огурце маленькую, едва заметную улыбку. Грустную улыбку клоуна, который знает, что цирк сгорел, но представление должно продолжаться.

Теперь это был шедевр.

После ухода Насти тишина в квартире стала не просто отсутствием звука, а плотной, ватной субстанцией. Георгий чувствовал её кожей. Он вернулся на кухню, где на столе сиротливо стояла початая бутылка «Хеннесси» и банка с огурцами дяди Вити.

Странный альянс: элитный французский коньяк и пролетарский закусон из подвала. В этом натюрморте была вся суть жизни Георгия – вечная попытка поженить высокое с убогим, мечту с реальностью.

Он открыл банку. Крышка поддалась с чмокающим звуком. Георгий достал огурец пальцами – вилку искать было лень, да и к чему эти церемонии? Откусил хрустящий, соленый кончик. Потом сделал глоток коньяка. Вкус получился чудовищным, но бодрящим. Соль и дубовая бочка, уксус и виноград. Гастрономический суицид.

– За любовь, – произнес он в пустоту. – И за кафельную плитку.

День за окном окончательно испортился. Дождь перешел в фазу ленивой мороси, затягивая стекло мутной пеленой. Георгий понимал, что работать сегодня он уже не сможет. Портрет Насти высосал из него все соки, а «Летающий огурец с улыбкой» был вершиной, которую сегодня уже не переплюнуть. Оставалось только самое сложное занятие для «свободного художника» – убивать время до вечера, не чувствуя себя при этом ничтожеством.

Это было искусство, которым он владел в совершенстве.

Он переместился на диван. Взял книгу – томик писем Ван Гога к брату Тео. Он знал эту книгу почти наизусть, но перечитывал её как мантру. Ван Гог просил денег на краски. Ван Гог жаловался на здоровье. Ван Гог сходил с ума от цветов Прованса. Георгий чувствовал с ним родство, за исключением одной детали: Винсент работал как проклятый, по двенадцать часов в поле под палящим солнцем. Георгий же работал по настроению, а настроение у него чаще всего было горизонтальным.

Он прочитал пару абзацев, но буквы прыгали перед глазами. Мысли возвращались к Насте. «Рыба или курица». Выбор свадебного меню. Он представил себя на этой свадьбе. Вот он сидит за дальним столом, рядом с троюродной теткой жениха, в своем единственном приличном пиджаке, который пахнет нафталином. Он пьет теплую водку, смотрит, как Настя танцует с Борисом, и думает о том, что мог бы украсть её прямо сейчас, если бы у него было хоть что-то, кроме долгов и амбиций.

– Бред, – сказал он, захлопывая книгу.

Чтобы не сойти с ума, нужно было занять руки. Георгий встал и подошел к стеллажу с материалами. Это было его кладбище надежд. Коробки с пастелью, которой он не рисовал три года. Рулоны бумаги, пожелтевшей от времени. Банки с лаком, крышки которых прикипели намертво.

Он решил провести ревизию. Это создавало иллюзию деятельности. «Я не бездельничаю, я готовлюсь к будущим шедеврам».

Он начал перебирать старые этюды, сваленные в кучу в углу.

Вот портрет старухи, которая торговала семечками у метро «Василеостровская». 2018 год. Неплохо, живо.

Вот набросок кота, который жил в подвале. Кот получился похожим на Гитлера.

А вот… Георгий замер. В руках у него оказался лист плотной бумаги, на котором акварелью была нарисована солнечная терраса где-то на юге. Море, белые скатерти, бокал вина, пронизанный солнцем.

Это был Крым. Пять лет назад. Они ездили туда с друзьями. Тогда он был полон сил, верил, что через год у него будет персональная выставка в Берлине, а мир лежит у его ног, как послушный пес. Цвета на рисунке были яркими, звонкими. Сейчас он так уже не писал. Его палитра выцвела, покрылась слоем петербургской пыли. Куда делся тот Георгий? Растворился в дешевом вине? Выветрился в разговорах на кухнях?

Он смял рисунок. Потом разгладил. Нельзя уничтожать прошлое, даже если оно смеется над тобой. Он сунул лист обратно в кучу.

Желудок напомнил о себе требовательным бурчанием. Коньяк и огурец разожгли аппетит, но не удовлетворили его. Георгий пошел на кухню производить финансовый аудит.

Он выгреб все из карманов джинсов, куртки и пальто, висевшего в прихожей.

Итог:

– Мятая купюра в сто рублей.

– Две монеты по десять рублей.

– Горсть мелочи, в основном по рублю и два.

– Жетона на метро нет.

Итого: сто сорок три рубля. Богатство.

На сто сорок три рубля можно было купить пачку макарон и банку самых дешевых консервов. Или пачку сигарет (плохих) и буханку хлеба. Или еще одну бутылку «чего-нибудь», если знать места.

Георгий выбрал первый вариант. Макароны – это фундамент жизни.

Поход в магазин требовал моральной подготовки. Выход из квартиры означал столкновение с реальностью. В подъезде наверняка сидят соседские бабки, которые смотрят на него как на наркомана (потому что нормальный мужик в два часа дня на работе). На улице – ветер. В магазине – кассирши с лицами, на которых написано «как же я вас всех ненавижу».

Он накинул куртку. В кармане нащупал забытую кем-то зажигалку. Приятный бонус.

Лестничная площадка встретила его запахом жареной рыбы и кошачьей мочи. Спускаясь по истертым ступеням, Георгий слышал жизнь дома. За дверью на третьем этаже кто-то играл на пианино гаммы. Спотыкался, начинал заново. До-ре-ми-фа… Георгий поморщился. Фальшиво. За дверью на втором этаже орали друг на друга муж и жена. «Где деньги, сука?!» – классика жанра.

Выйдя на улицу, он поежился. Ветер с Невы пробирал до костей. Двор-колодец был похож на дно аквариума, из которого слили воду, оставив только ил и мусор. У мусорных баков рылся человек неопределенного возраста в лыжной шапочке. Георгий узнал в нем своего «коллегу» – местного сборщика стеклотары.

– Здорово, Пабло, – кивнул ему Георгий. Он звал его Пабло, в честь Пикассо, потому что тот тоже умел составлять композиции из мусора.

– Привет, Жора, – отозвался бомж, не отрываясь от сортировки бутылок. – Зеленое стекло подешевело. Кризис.

– Везде кризис, Пабло. В искусстве тоже застой.

– А ты пиши натюрморты. Еда всегда в моде, – дал ценный совет Пабло, выуживая бутылку из-под «Жигулевского».

– Учту.

В «Пятерочке» было людно. Пенсионеры охотились за скидками на сахар. Георгий лавировал между тележками, стараясь не смотреть на полки с дорогим алкоголем и сырами. Его маршрут был прост: бакалея – хлеб – касса.

Он взял пачку макарон «Красная цена», банку кильки в томате (Ван Гог бы одобрил) и половинку черного. На кассе он выложил свои сокровища и начал отсчитывать мелочь. Очередь сзади вздохнула. Женщина в норковой шубе (в "Пятерочке", боже мой) закатила глаза.

– Молодой человек, побыстрее можно? – процедила она.

Георгий медленно повернулся к ней. В нем проснулся актер.

– Мадам, – сказал он голосом усталого графа. – Вы торопитесь жить. А я наслаждаюсь моментом расставания с капиталом. Каждая монета – это капля моей крови, пролитая на алтарь капитализма.

Женщина открыла рот, но не нашла, что ответить. Кассирша, привыкшая к местным сумасшедшим, молча пробила чек.

Вернувшись домой, Георгий почувствовал облегчение. Его крепость. Его башня из слоновой кости (с трещиной на потолке).

Он сварил макароны. Они слиплись в один большой ком, но с килькой пошли на ура. Он ел прямо из кастрюли, стоя у окна и глядя на серый город. Еда вернула силы.

Теперь можно было снова подумать о вечном.

Его философия «честного безделья» заключалась еще и в том, чтобы уметь слушать себя. Большинство людей глушат внутренний голос шумом работы, телевизора, разговоров. Георгий давал своему внутреннему голосу микрофон.

– Ты неудачник, Жора, – говорил голос.

– Я знаю, – отвечал Георгий.

– Настя уйдет.

– Вероятно.

– Картины твои никому не нужны.

– Пока не нужны.

– И что ты будешь делать?

Георгий доел макароны, вымыл кастрюлю (маленькая победа над хаосом) и вернулся к мольберту. Он развернул «Летающий огурец».

С улыбкой, которую он пририсовал, картина изменилась. Теперь это была не просто тоска. Это была ирония над тоской. Огурец летел над городом, как дирижабль, наполненный сарказмом.

– А может, в этом что-то есть, – пробормотал он.

Он взял тонкую кисть. Ему захотелось добавить деталей. На одном из серых домов внизу он нарисовал маленькое красное окно. Одно-единственное цветное пятно во всем городе. Там, в этом окне, кто-то не спал. Кто-то, может быть, любил. Или пил вино. Или рисовал.

Это окно было приветом Насте. И самому себе.

Он работал еще час. Свет за окном начал меркнуть, превращаясь в синие сумерки. Тени в углах студии удлинились, стали густыми. «Хеннесси» в бутылке почти закончился.

Георгий вытер кисти, воткнул их в банку с растворителем. Запах скипидара стал резче.

День подходил к концу. Ничего великого не произошло. Мир не рухнул, не возродился. Он просто прокрутился еще раз вокруг своей оси, слегка скрипнув несмазанными шестеренками. Георгий прожил этот день, не продав себя, не солгав (кроме той маленькой лжи самому себе, что ему плевать на свадьбу Насти) и не совершив ничего полезного для общества.

Он лег на диван, закинув руки за голову. В трещине на потолке, похожей на Амазонку, ему почудилось лицо дяди Вити.

– Спи, творец, – прошептал Георгий. – Завтра будет новый день. И, возможно, завтра ты наконец купишь белую краску.

Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед глазами стоял образ Насти в бежевом плаще, выбирающей между курицей и рыбой, между жизнью и смертью, между ним и пустотой.

Георгий потянулся к тумбочке, нашарил в темноте карандаш и прямо на обоях, над изголовьем дивана, записал мысль, которая крутилась в голове весь вечер:

«Свобода – это когда тебе нечего терять, кроме собственных оков и банки с огурцами».

Он усмехнулся в темноту. Первая глава была закончена. Впереди была ночь – время, когда художники верят в свое бессмертие, а алкоголики – в то, что завтра точно бросят пить. Георгий был и тем, и другим, поэтому верил во всё сразу.

Глава 2. Настя и закон исключенного третьего

Следующие три дня прошли в режиме радиомолчания. Телефон молчал, как партизан на допросе, и Георгий начал подозревать, что аппарат сломался. Пару раз он даже снимал трубку и слушал гудки, чтобы убедиться в обратном. Гудки были длинными и равнодушными, как гудки теплохода, уплывающего в страну, где у художников есть деньги, а у женщин – логика.

Эти три дня Георгий посвятил попыткам вернуть себе душевное равновесие. Равновесие возвращалось неохотно. Он дописал «Летающий огурец», добавив к нему крошечную фигурку человека, пытающегося этот огурец оседлать. Получилось жалко и смешно. Дядя Витя, зашедший за солью (которая у Георгия чудесным образом появилась – он купил пачку на сдачу), оценил картину лаконично: «Символ эпохи. Мы все летим на зеленой хреновине в неизвестном направлении».

Но на четвертый день тишина лопнула.

Был полдень. Георгий стоял у окна, наблюдая, как ворона пытается раздолбать клювом что-то, похожее на старый сухарь, на карнизе соседнего дома. В этом было столько упорства, что Георгий даже почувствовал укол зависти. Ему бы такую целеустремленность.

Телефон не просто зазвонил – он взорвался мелодией. Это был Рахманинов. Настя поставила этот рингтон на свой номер полгода назад, заявив, что их отношения – это «концерт для фортепиано с оркестром и нервным срывом».

– Алло, – сказал Георгий, стараясь, чтобы голос звучал безразлично-заспанным, хотя он не спал уже четыре часа.

– Жора, ты должен срочно приехать! – голос Насти звенел, как хрусталь, который вот-вот разобьется. – Я на Невском. В «Пассаже».

– В «Пассаже»? – Георгий почесал щетину. – Ты решила купить себе новую жизнь? Боюсь, мне не хватит денег даже на пакет от этой жизни.

– Перестань. Мне нужен твой глаз.

– Мой глаз сейчас смотрит на ворону. Он занят.

– Жора! Это вопрос жизни и смерти. Мы с Борисом выбираем шторы. Точнее, он дал мне карту и сказал: «Купи что-нибудь уютное». Уютное! Ты понимаешь? Я стою среди бархата и органзы и чувствую, как меня душит жаба мещанства. Приезжай. Я угощу тебя кофе. Нормальным кофе, а не тем растворимым гудроном, который ты пьешь.

Кофе. Волшебное слово. А еще – возможность выйти из студии, где стены уже начали давить на виски. И, конечно, возможность увидеть её. Георгий ненавидел себя за эту слабость, но начал искать чистые носки еще до того, как сказал «да».

– Полчаса, – буркнул он. – Если я не приеду, считай, что меня съели волки в районе Сенной.

Путь до Невского занял сорок минут. Метро было набито людьми, чьи лица выражали скорбную сосредоточенность. Георгий любил метро. Здесь никто не притворялся счастливым. Здесь все были равны перед лицом духоты и лязганья металла. Он разглядывал пассажиров, придумывая им биографии. Вон тот мужик с портфелем – наверняка бухгалтер, который по ночам пишет эротические рассказы. А эта женщина с авоськой – бывшая балерина, которая теперь ненавидит музыку.

Выйдя на свет божий в центре, Георгий пощурился. Невский проспект жил своей глянцевой, шумной жизнью. Туристы, дорогие машины, витрины, обещающие счастье в обмен на кредитную карту. Георгий чувствовал себя здесь шпионом из враждебного государства – государства Бедности. Его джинсы были потерты не по моде, а от старости, а куртка помнила еще времена, когда доллар стоил тридцать.

Настя ждала его у входа в магазин элитного текстиля. Она выглядела так, будто только что сошла со страниц Vogue. Бежевое пальто (идеально чистое), темные очки, несмотря на пасмурное небо, и тот самый вид женщины, которой принадлежит мир.

Увидев его, она сняла очки. Под глазами залегли легкие тени, которые не мог скрыть даже тональный крем за пять тысяч рублей.

– Ты опоздал на семь минут, – сказала она вместо приветствия.

– Пробки в метро, – соврал Георгий. – Кто-то уронил надежду на рельсы, пришлось останавливать состав.

Она не улыбнулась. Она взяла его под руку – жест собственнический и одновременно ищущий опоры.

– Пойдем. Мне страшно туда заходить одной. Там продавщицы смотрят так, будто сканируют мой банковский счет.

Они вошли внутрь. Магазин пах лавандой и деньгами. Повсюду висели ткани – тяжелые, легкие, струящиеся. Цвета были сложными: «пыльная роза», «грозовое небо», «утренний туман». Георгий, привыкший к честным цветам из тюбиков, почувствовал легкое головокружение.

– Нам нужно что-то в спальню, – шепотом сказала Настя, сжимая его локоть. – Борис хочет бежевое. Он говорит, это успокаивает.

– Бежевый – это цвет компромисса, – громко сказал Георгий. Продавщица, похожая на снежную королеву, неодобрительно покосилась на него. – Бежевый выбирают те, кто боится цвета. Те, кто хочет, чтобы жизнь прошла незаметно, как обои в поликлинике.

– Тише ты! – шикнула Настя. – Так что брать?

Георгий подошел к стенду с темно-синим бархатом. Он был глубоким, почти черным, как ночное небо над Невой.

– Вот это, – сказал он, проведя рукой по ворсу. – Это цвет страсти и меланхолии. В такой спальне можно или заниматься безумным сексом, или читать Бодлера и плакать. Идеально.

Настя подошла, потрогала ткань.

– Борис скажет, что это мрачно. Он скажет, что это будет давить на психику.

– Настя, – Георгий повернулся к ней, глядя прямо в глаза. – Ты выбираешь шторы или гроб? Если ты хочешь жить в бежевой коробке, бери вон ту тряпку цвета детской неожиданности. Но если ты хочешь хоть иногда чувствовать себя живой, бери синий.

Она стояла, кусая губу. В этот момент в ней боролись две женщины. Одна хотела быть женой успешного стоматолога, ездить на курорты и обсуждать рецепты пирогов. Другая хотела пить коньяк на пыльной кухне художника и носить чулки под джинсами.

Закон исключенного третьего. Аристотель сформулировал его просто: «Нечто может либо быть, либо не быть; третьего не дано». Истина или ложь. Ты либо с Борисом, либо со мной. Ты либо счастлива в стабильности, либо счастлива в безумии. Нельзя быть наполовину беременной, наполовину честной, наполовину влюбленной.

Но Настя отчаянно пыталась опровергнуть Аристотеля. Она хотела быть «немножко с Борисом» для комфорта и «немножко с Георгием» для души. Она строила конструкцию, которая неизбежно должна была рухнуть.

– Мы возьмем образцы, – вдруг сказала она решительно. – И синий, и бежевый. Я подумаю дома.

– Отличное решение, – усмехнулся Георгий. – Отложить выбор – это так по-твоему.

Они вышли из магазина. Настя выглядела так, будто разгрузила вагон угля.

– Мне нужен алкоголь, – заявила она. – Или кофе. Лучше кофе с алкоголем.

Они зашли в ближайшую кофейню. Это было модное место с кирпичными стенами, лампами Эдисона и бородатыми баристами, которые относились к приготовлению капучино как к священнодействию. Цены в меню напоминали номера телефонов.

Георгий заказал эспрессо. Настя взяла латте с соленой карамелью и пирожное, которое выглядело как произведение современного искусства.

– Я плачу, – сказала она, доставая карту.

Георгий не стал спорить. Его гордость давно заключила пакт о ненападении с его голодом. Он позволил ей заплатить, отметив про себя, что это еще один гвоздь в крышку гроба его мужского самолюбия.

Они сели у окна. За стеклом тек Невский. Люди шли, бежали, толкались. Все куда-то стремились. Георгий смотрел на них и думал, что он – камень в этой реке. Вода обтекает его, но не сдвигает с места.

– Знаешь, почему я позвонила? – спросила Настя, слизывая пенку с ложки. Это было до неприличия эротично.

– Потому что тебе нужно было алиби для покупки синих штор?

– Нет. Потому что вчера Борис сделал мне предложение. Официально.

Георгий замер. Чашка с эспрессо зависла на полпути ко рту. Мир на секунду дернулся, как пленка в старом кинопроекторе, а потом встал на место, но стал каким-то более резким, контрастным.

– Поздравляю, – сказал он. Голос прозвучал ровно, даже слишком. – Кольцо с бриллиантом?

– Да. С маленьким, но чистым. Как совесть Бориса.

Она вытянула руку. На безымянном пальце сверкал камешек. Он был красивым, холодным и совершенно чужим на её живой, нервной руке.

– И что ты ответила?

– Я сказала «спасибо».

Георгий поперхнулся кофе.

– «Спасибо»? Настя, на предложение руки и сердца отвечают «да» или «нет». «Спасибо» говорят, когда тебе передают соль.

– Я растерялась! – она всплеснула руками. – Он встал на одно колено прямо в ресторане. Люди смотрели. Официант притащил десерт с фейерверком. Это было так… так постановочно. Я не могла сказать «нет» и испортить ему шоу. Но я не могла сказать «да», потому что…

– Потому что?

Она замолчала, глядя в окно.

– Потому что тогда всё закончится, Жора. Всё это. Мои метания, наши встречи, эта дурацкая неопределенность. Начнется жизнь. Настоящая, взрослая жизнь. И я боюсь, что я в ней задохнусь.

Георгий смотрел на неё и чувствовал странную смесь злости и нежности. Она была как птица, которая сама залетела в клетку, захлопнула дверцу, а теперь жалуется, что крыльям тесно.

– Ты не задохнешься, – сказал он жестко. – Ты привыкнешь. Человек ко всему привыкает. Через год ты будешь выбирать плитку для кухни с тем же энтузиазмом, с каким сейчас выбирала шторы. Ты родишь ребенка, назовешь его Платоном или Матвеем. Будешь возить его на английский и фехтование. Ты станешь отличной женой, Настя. У тебя талант мимикрии.

– Не говори так! – в её глазах блеснули слезы. – Ты говоришь так, будто хоронишь меня.

– Я не хороню. Я констатирую факт. Закон исключенного третьего, помнишь? Ты не можешь вечно висеть между небом и землей. Гравитация победит. Борис – это гравитация. А я… я просто облако, которое случайно проплывало мимо.

Настя резко поставила чашку на блюдце. Звон фарфора заставил обернуться пару за соседним столиком.

– Ты не облако, Жора. Ты – болото. Теплое, уютное, затягивающее болото. И я люблю это болото.

Она сказала «люблю». Это слово повисло в воздухе, тяжелое и неуместное в этой хипстерской кофейне.

– Любишь? – переспросил Георгий. – Ты любишь не меня. Ты любишь то, кем ты себя чувствуешь рядом со мной. Свободной, дикой, творческой. Я – твое зеркало, в котором ты выглядишь бунтаркой. Но жить с зеркалом нельзя, Настя. Оно холодное и жесткое.

Она смотрела на него, и в её взгляде менялись эмоции: обида, понимание, страх.

– Так что мне делать? – спросила она тихо, почти по-детски. – Скажи мне. Если ты скажешь «уходи от него», я уйду. Прямо сейчас. Я верну кольцо.

Вот он, момент истины. Георгий понимал, что сейчас в его руках лежит судьба двух людей. И еще одного несчастного стоматолога. Он мог сказать «уходи». И она бы ушла. На неделю. Может, на месяц. Они бы жили в его студии, пили вино, занимались любовью на скрипучем диване. Она бы пыталась навести уют, он бы раздражался. Потом закончились бы деньги. Потом она бы начала скучать по комфорту. И возненавидела бы его.

Он не мог взять на себя ответственность за её несчастье. Его собственного несчастья ему хватало с головой.

– Выходи за него, Настя, – сказал Георгий, чувствуя, как каждое слово царапает горло. – У него есть план. У него есть фундамент. А у меня есть только огурцы и долги. Я не потяну тебя. Ты слишком дорогой экспонат для моей коллекции.

Настя побледнела. Она медленно кивнула, словно подтверждая свои худшие опасения.

– Ты прав, – сказала она. – Ты просто трус. Ты даже бороться за меня не хочешь.

– Я реалист, дорогая. В битве между художником и стоматологом всегда побеждает кариес. То есть, необходимость лечить зубы.

Она встала.

– Спасибо за кофе, – сказала она с сарказмом. – Хотя платила я.

– Всегда пожалуйста. Я был отличной декорацией для твоей драмы.

Настя надела очки, скрывая глаза.

– Я куплю бежевые шторы, Жора. Специально. И каждый раз, глядя на них, я буду вспоминать, как ты струсил.

Она развернулась и пошла к выходу – быстрая, красивая, цокающая каблуками по ламинату. Георгий смотрел ей вслед. Он видел, как на неё оборачиваются мужчины. Она была великолепна в своем гневе.

Когда дверь за ней закрылась, Георгий откинулся на спинку стула. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным. Как тюбик краски, из которого выдавили всё до последней капли.

На столе остался её недопитый латте и чек.

– Счет, пожалуйста! – крикнул он официанту, забыв, что она уже заплатила.

Официант подошел, посмотрел на чек, потом на Георгия.

– Девушка оплатила заказ, сэр.

– Ах, да. Точно. Альфонс поневоле.

Георгий вышел на улицу. Невский всё так же шумел, не заметив маленькой трагедии в одной из кофеен. Дождь перестал, но воздух был влажным и тяжелым.

Георгию нужно было выпить. Не кофе. Чего-то настоящего.

Он свернул в переулок, подальше от блеска витрин. Там, в подвальчике, был бар «Угрюмый мазок» – место, название которого придумал, кажется, сам дьявол специально для таких дней. Там собирались неудачники всех мастей: поэты, которых не печатают, музыканты, играющие в переходах, и художники, рисующие портреты чиновников.

В кармане Георгий нащупал сто рублей. На пиво хватит. А там, может, встретится кто-то знакомый, кто угостит.

«Закон исключенного третьего работает», – подумал он, шагая по лужам. – «Третьего не дано. Либо ты герой, либо ты зритель. Я выбрал место в партере. Зато отсюда хорошо видно сцену».

Он вспомнил лицо Насти, когда она говорила про «болото». Возможно, она права. Но в болоте тепло. И там растут камыши, из которых можно делать дудочки.

Впереди замигала вывеска бара. Буква «М» не горела, поэтому получалось «Угрюмый азок».

– Звучит как имя древнего демона тоски, – пробормотал Георгий. – Привет, Азок. Я иду к тебе.

Входная дверь скрипнула, впуская его в прокуренный полумрак. Здесь пахло дешевым табаком, прокисшим пивом и несбывшимися мечтами. Это был запах дома.

Бар «Угрюмый мазок» в этот час был практически пуст. Днем здесь царило то особое, пыльное безвременье, которое бывает только в питейных заведениях для «творческой интеллигенции». Солнечный свет, пробиваясь через полуподвальные окна, падал на липкий пол полосами, в которых танцевала пыль – единственные существа здесь, которые двигались энергично.

Георгий прошел к стойке. Бармен, меланхоличный парень с татуировкой «No Future» на шее, протирал стакан с таким видом, будто стирал с него грехи человечества. Его звали Костя, но все звали его Харон. Потому что он перевозил души с берега трезвости на берег забвения, и брал за это недорого.

– Тебе как всегда, Жора? – спросил Харон, не поднимая глаз.

– Как всегда у меня нет денег, – честно признался Георгий, выкладывая на стойку свои сто сорок три рубля. Мелочь звякнула жалобно и неубедительно. – На что этого хватит?

Харон смерил кучку монет взглядом профессионального оценщика ломбарда.

– На сто грамм «Белой березки» и стакан томатного сока. Если без соли.

– Соль – это яд, – философски заметил Георгий. – Наливай.

Он сел на высокий табурет, который шатался. Это было символично. Вся его жизнь была высоким табуретом, у которого одна ножка короче других. Ты вроде бы сидишь, возвышаешься над полом, но постоянно балансируешь, напрягая мышцы спины, чтобы не грохнуться.

Пока Харон наливал водку (жидкость лилась тягуче, как время), Георгий достал телефон. Экран был черным. Он знал, что Настя не позвонит. Она сейчас едет в такси, сжимая в сумочке образцы ткани – синий и бежевый. И она плачет. Он знал, что она плачет, потому что она любила драматизировать моменты прощания. Она будет плакать ровно до тех пор, пока не встретится с Борисом. А потом Борис обнимет её своими надежными руками, пахнущими антисептиком и дорогим одеколоном, и скажет: «Ну что ты, милая, это всего лишь шторы».

И она успокоится. Потому что Борис – это валиум. А Георгий – это амфетамин, смешанный с битым стеклом.

Харон поставил перед ним запотевшую рюмку и стакан густого красного сока.

– Празднуешь что-то? – спросил бармен.

– Закон исключенного третьего, – ответил Георгий. – Фундаментальный закон логики или не . Третьего не дано.

– А, – равнодушно кивнул Харон. – Ну, за логику.

Георгий выпил водку залпом. Холодный огонь прокатился по пищеводу, ударил в желудок и тут же взорвался теплом в затылке. Он запил соком. Вкус томатов напомнил ему о лете. О том лете, когда они познакомились.

Воспоминание накатило неожиданно, яркое и болезненное, как вспышка мигрени.

Это было два года назад. Галерея современного искусства «Этажи». Очередная модная выставка под названием «Концептуальная пустота». Георгий пришел туда, чтобы бесплатно выпить вина на фуршете и позлословить. Он стоял перед картиной, представлявшей собой абсолютно белый холст с приклеенной посередине жвачкой, и громко объяснял своему приятелю, что это не искусство, а плевок в вечность.

– Вы просто завидуете, – раздался голос за его спиной.

Он обернулся. Там стояла Настя. В красном платье, которое сидело на ней так, будто было продолжением её кожи. В руках она держала бокал с дешевым игристым, но держала его как королевский скипетр.

– Завидую чему? – спросил тогда Георгий, нагло глядя ей в декольте. – Способности продать жвачку за пять тысяч евро? Да, этому я завидую. Я свою жвачку обычно выплевываю в урну. Бесплатно.

– Это метафора, – сказала она серьезно, но в глазах плясали черти. – Жвачка – это мы. Общество потребления. Мы приклеены к пустоте.

– Девушка, – усмехнулся Георгий. – Если бы я хотел послушать банальности, я бы включил телевизор. Я – Георгий. Гений в отпуске.

– Настя. Жертва моды и обстоятельств.

Они ушли с выставки через двадцать минут. Гуляли по Лиговскому проспекту под дождем, пили кофе в какой-то круглосуточной забегаловке, говорили обо всем сразу. Она рассказала ему, что работает пиарщиком в строительной фирме, нен�