Прохожая

Пролог

«Жизни после смерти нет.

Это всё неправда.

Ночью снятся черти мне,

Убежав из ада».

© В. С. Высоцкий

– Прошлое тебя никогда не отпустит. Оно будет травить изнутри, выжигать сердце, сжимать твоё горло, заставляя задыхаться в агонии! И ты добровольно отдашься мне! Я тебя не обниму, не поцелую нежно, не унесу на крыльях туда, где цветут яблони. Тебя просто не станет. Ты уйдёшь со своим горем и в невыносимой боли!

«Проснись же!»

Она резко открыла глаза, затем глубоко с заметной дрожью вздохнула, впитывая в лёгкие морозную свежесть из улицы и лёгкую гарь от свечей. Охотница повернулась на спину, вздохнула ещё раз носом и выдохнула ртом, после протёрла глаза ладонями. Внезапно пошли слёзы.

«Опять…», – пронеслось в её голове. Она, как и все, была беззащитна во сне. Не могла взять меч в руки так, как привыкла в жизни. Не ударить им, не проткнуть плоть чудовища, потому что это чёртов ночной кошмар, а не более отвратная реальность.

И так каждый раз, когда ей снятся кошмары. И чем ближе она была к своей цели, тем чаще её одолевали такие сны. Любой другой бы сошёл с ума, либо начал безбожно пить или «баловаться» запрещёнными смесями, но не она.

Девушка неторопливо села на кровати в снятой ей комнатушке таверны и потянулась за кружкой, в которой сохли остатки вчерашнего вина из зимних ягод – кислого с осадком на дне, но это лучшее, что она пила в такую невыносимую метель, царапавшую крышу.

«С другой стороны, – подумала она, – никто на этот раз не пытался меня зарезать…или трахнуть».

Девушка обернулась и положила руку на своего верного «друга» – изящный меч с тонким лезвием, острым, как бритва, лёгкий весом, с удобной рукоятью для обеих рук, – идеальный инструмент для неё в отличие от того грубого и неподъёмного «куска железа», которым владел Он. В её голове внезапно промелькнул кусок далёкого воспоминания, когда она только-только взяла меч в руки и сразу же побежала сравнивать с тем стальным «чудовищем».

Охотница взяла оружие, обмотала и нацепила висевший на нём ремень на пояс, схватила кружку, посмотрела на дно, вздохнула и направилась вниз, в основной зал таверны, чтобы «обновить» согревающую кислятину.

***

Браними́р, увидев охотницу буквально за своей спиной, когда тот копошился за стойкой, чуть дёрнулся и отошёл на шаг. Хозяин постоялого двора не услышал, как она спустилась вниз, и от неожиданности чуть не снёс грузным туловищем пустые бочки, которые не успел убрать в подвал.

– Фу ты, ну ты! – вырвалось из его пышных седых усов.

Девушка сжала губы, не отрывая от него взгляда, и протянула ему кружку.

Бранимир тяжело вздохнул, взял кружку, посмотрел на её дно, а потом на неё. В его глазах было много недоверия.

– Деньги есть, – почти бесстрастно проговорила она.

– Да не в этом дело, барышня, – проворчал хозяин таверну, – Из-за того, что вчера тут наделали делов, я всю ночь не спал! Боялся, что разбойники эти вернутся и спалят таверну к едрени матери!

Он протянул ей кружку с уже налитым вином и показал на свои покрасневшие от бессонницы глаза:

– Вон, глаза слипаются, а мне ещё цельный день работать!

Она взяла кружку и спокойно перешла за стойку аккурат напротив него.

– Ну, – она вдохнула запах напитка, – они же за мной могут прийти.

– Могут. Но не хотелось бы, чтобы я остался без таверны. Это же мой «хлеб»!

Охотница ухмыльнулась и глотнула вино.

– Простите, – тихо проговорила она, – я не хотела принести неприятности. Но, так или иначе, те люди натворили бы «делов» и без моего участия.

Она посмотрела Бранимиру в глаза. Он чуть съёжился, когда понял, что в её упоительных чёрных глазах была бесстрастность и полная уверенность в том, что словами эта девчонка не разбрасывается. Он усмехнулся и продолжил наводить порядок за своим рабочим местом.

– Да знаю, – пробурчал он, принимая правду, – вы, барышня, помочь решились. Спасибо. Только вот я переживаю, что они вернутся, когда вы уйдёте отсюда. Спасибо, конечно, что не убили, хотя, – он вновь посмотрел на неё, – я тогда подумал, что вы их порубите на кусочки. Это было заметно. Даже не знаю, что хуже: просто побить их и ждать смерти от ещё большей группы разозлённых мордоворотов. Или убить их, защищаясь, а потом ждать приговора на суде. Или ещё хуже: промолчать, стерпеть и дождаться, когда эта погань нажрётся, натрахается и награбит. Беда только в том, милостивая, что такие люди никогда не нажрутся, не натрахаются и на награбятся! А потом приходят такие, как вы, видят всё это безобразие, и начинают воротить тем морды. Благое дело, конечно только вот вы, прохожие странники, ненадолго у нас остаётесь, а мы потом разгребаем все эти последствия!

Бранимир поставил руки на стойку и недовольно вздохнул, глядя на засохшее пятно от когда-то давно разлитого пойла. Наконец, она ответила таким же спокойным и бесстрастным голосом:

– Ваша правда. Проще винить в бедах тех, кто пытается избавить людей от этих самых бед.

***

Вчерашним вечером чудовищная метель не позволила Бранимиру и постояльцам услышать приближавшуюся неприятность. Дверь, громогласно распахнутая ударом ноги, могла бы разлететься в щепки, не будь они дубовыми – всё это благодаря дальновидности хозяина таверны «Убежище». Громкий гогот пяти морд, одетых в потрёпанные овечьи дублёнки, покрытые вручную железными пластинами, превратил относительно тихий зал в пещеру с гоблинами. По крайней мере, именно такое сравнение пришло в голову неприметно сидевшей кареглазой девушке с неаккуратно стрижеными до ключиц чёрными волосами.

Тот, кто чуть не выбил дверь, гаркнул на весь зал:

– Хозяин! Пива давай да мяса! Сегодня гуляем!

Бранимир, не впервой принимая таких «учтивых» гостей, сжал губы, глубоко вздохнул и кивнул крикуну, мол, «сейчас всё будет, присаживайтесь». Крикливый главарь группы довольно схватил двоих своих товарищей, крепко прижал к себе и хищно осмотрел внутреннее убранство таверны, оскалив зубы. Затем так же громогласно спросил:

– Эй, хозяин, а чё, девок нет здесь?! Яйца гудят!

Прохожая на миг замерла после вопроса, поправила капюшон на голове и незаметно положила левую руку на меч, лежавший на коленях. Она уже готова – не в первый раз.

Приятель крикуна по правую руку слегка ткнул его в бок:

– Да кто ж девок приходует на пустой живот? Не знаю, как ты, а я жрать хочу!

Громила осклабился:

– Ладно, уговорил. В пузе пусто, письке грустно!

Вся шайка оценила его «искромётный» юмор более громким хохотом и, не церемонясь, развалилась на ближайшем столе, нахально прогнав пару местных постояльцев. Те особо не сопротивлялись против группы вооружённых громил. Наблюдавшая за всей картиной девушка не осудила несчастных постояльцев. Опять же, не впервой ей было видеть подобное.

Всё то время, какое «гости» проводили в кутеже, похабных репликах и постоянными угрозами в адрес остальных постояльцев, которые учащались с каждым глотком пива, Прохожая сидела в напряжении. Она понимала, что стоит ей подняться в снятую комнату под крышей, то тут же привлечёт их внимание. Это было гарантированно. Именно поэтому все последующие действия были продуманы если не до мелочей, то довольно тщательно. Она ждала подходящего момента.

– Эй, Игор! Хотел девку? Глянь-ка в тот угол.

Вот и настал подходящий момент. Она уже оценила перспективы. Пятеро разбойников: два низкорослых коренастых рыжих бородача с топорами – очевидно братья.

Худосочный дылда всё время игрался с кинжалом, проверяя остроту. Несмотря на плотную тёплую одежду, по лицу было видно, что тощий. Такой даже опаснее за счёт ловкости.

Лысый бородач с мечом и щитом за спиной. Он и окликнул главаря, заприметив девушку. Ну, и сам главарь – крикливый здоровяк по имени Игор с коротко стриженными русыми волосами, лицом вполне симпатичен как мужчина, если бы не животные манеры. Его меч висел на поясе – одноручный, широкий, похож на фальшион.

Она заметила, как Игор так же хищно, как в момент прибытия, наклонился, присмотрелся и хрипло протянул:

– Опаньки! Вот это подарочек!

Он, пошатываясь, поднялся из-за стола и начал вальяжно приближаться к Прохожей.

– Эй, красотка, чего сидишь тут одинёшенька? Грустишь, скучаешь. А тут такие знатные… – тут он икнул и попытался тихонько отрыгнуть накопившиеся пивные газы, – знатные мужи, понимаешь.

Она спокойно повернулась на скамье, так казалось со стороны. Она смотрела на него, но открыто показала державшую ножны левую руку, а правой приложила на рукоять меча.

Главарь шайки остановился, прищурился, затем гоготнул:

– Ого! Какая большая палочка… чтобы в зубах ковырять!

Приятели Игора дружно, как по сигналу, захохотали. Девушка молчала. Пока что. Все посетители будто вжались в свои места и отодвинулись ближе к углам, выжидая то, чего не хотели бы видеть. Бранимир тоже замер, наблюдая за всей картиной.

Игор положил руку на рукоять своего фальшиона:

– Малышка, хочешь ощутить моё орудие? – он протянул руку к своей промежности и сделал недвусмысленный жест, – Оно не режет, а протыкает, но это не больно, а приятно. Если сопротивляться не будешь.

Он хищно улыбнулся:

– А потом познакомишься с моими друзьями. Тебе с ними тоже понравится. Мы будем нежными, если свою иголку уберёшь подальше.

Она медленно встала, не отрывая взгляда и держа в поле зрения остальных. Затем убрала руки от оружия, взяла из своего стола кружку с вином, подняла перед собой и с игривой улыбкой спросила:

– Даже не выпьем, мальчики?

Шайка тут же расслабилась и довольно захихикала. Игор расплылся в улыбке и развёл руками:

– Вот это другой разговор, малыш!

Она хлебнула из кружки, в очередной раз подумала, какая кислятина ей попалась, но что-то было в этом напитке, громко выдохнула и подошла к главарю.

– Можно сразу к делу, – проговорила она.

Лицо Игора резко сменилось с хищной улыбки на выпученные глаза, в которых наверняка появились «миллиарды огоньков» и гул в голове. После удара коленом по промежности это нормально. Вдобавок последовавший крепкий удар ладонью под нижнюю челюсть добавил «приятных» ощущений.

Её кружка стремительно полетела в щитоносца, остальные тут же засуетились, но были изрядно пьяны, отчего в попытке достать свои оружия раскидали ошмётки мяса и кружки пива по сторонам. Охотница и это предусмотрела, потому и была быстрее них.

Ловко запрыгнув на стол, она ударила ногой по лицу первому из рыжих братьев, заметила, как второй замахнулся на неё, спрыгнула в правую сторону, обнажила меч и встала в защитную стойку.

– Ах ты, шлюха! – прорычал рыжий бородач, которому она зарядила ногой.

Тощий первым рванул, выставив кинжал перед собой. Краем глаза она заметила, что левую руку он спрятал за спину для внезапного удара в бок или в шею. Поэтому отбила удар и тут же отпрыгнула влево, затем ударила по лицу. Но лезвие было направлено плашмя, так что его и так «приплюснутый» нос практически врос в лицо.

Из разбитых ноздрей тут же потекла кровь. А внезапные слёзы от неприятной боли ослепили тощего и заставили отступить, сопровождая всевозможными ругательствами, какие чаще применяются к блудницам.

Игор всё то время корчился от боли между ног, однако попытался подняться. На его же несчастье «неудачная любовница» оказалась рядом и не забыла добавить ещё один удар. Женская нога зачастую уступает по силе мужской, особенно Игора, но её сапог он хорошо запомнил. Даже когда потерял сознание.

Пока она отвлекалась на главаря шайки, к ней подлетели мечник с щитом и второй рыжий с топором. Время действовать!

Щитоносец был ближе, справа. Первым она отбила его удар и тут же махнула влево, отбив удар топора. Пока те, ошарашенные, не вернулись в стойку, девушка «проскользнула» между ними в небольшом пируэте, дабы не открыть спину. После прыжка она отбежала к дверям таверны, где пространства было больше. Быстро оценила картину.

Боеспособных двое, но тощий и первый рыжий ещё на ногах, так что даже четверо. Носы у тех были превращены в месиво, что привело их в ярость.

«Надеюсь, не убью», – подумала она. Ей не нужны проблемы с законом, потому что это помешает её делу.

Мечник приказал побитым:

– Олаф, Сольнир, поднимите-ка Игора! Мы займёмся сучкой!

Раненые нехотя кивнули и побежали к главарю, оставшиеся же одновременно кинулись на Прохожую. Оставалось только одно: ответить тем же.

Она подбежала к ним и начала поочерёдно отбивать настойчивые, полные злости, атаки противников, периодически успевая уклоняться от размашистых ударов. Обменявшись ещё парочкой, она отскочила назад, чтобы снова оценить обстановку, но рыжий не дал ей это сделать.

Широкий взмах топором сверху был нацелен в голову. Пришлось рисковать: единовременно отразив удар, она проскочила мимо него, надеясь, что щитоносец не успеет полоснуть по спине, оказалась позади рыжего, пнула под колено и с размаху ударила плашмя по правой скуле.

Увидев сбоку мечника, она пнула рыжего, отскочила и стала непрерывно атаковать. Мечник не ожидал от неё такой резкой смены тактики и более неуклюже отбивал её быстрые и резкие удары. Охотница знала, куда бить и с лёгкостью могла бы полоснуть по шее или бедренной артерии, но не могла себе этого позволить.

Противник нашёл момент, когда можно ударить выпадом. Габаритному противнику бы досталось, но не юркой девушке.

Она оказалась с ним практически вплотную, и резкий удар локтем в челюсть дезориентировал щитоносца. Он пошатнулся и чуть отшагнул. Она довела готовящееся падение сильным пинком в грудь. Громила рухнул. Охотница села на него и со всей силы ударила сначала кулаком по скуле, затем ладонью по лбу. Мечник теперь без сознания.

Прохожая поднялась и, держа меч лезвием вниз, уверенно пошла к Олафу и Сольниру, пытавшимся вернуть Игора в сознание.

– Эй! – окликнула она.

Двое посмотрели на неё и только поднялись, чтобы вернуться в драку, она подняла меч перед ними.

– У вас сейчас два пути, – продолжила она спокойно, но в её голосе было что-то металлическое, – либо лечь так же, как ваши дружки, либо убраться отсюда.

Те двое посмотрели на лежавших товарищей, затем друг на друга, а после вновь на неё. Их лица выражали крайнее недовольство.

– Ещё раз увижу, – не отводила она взгляда от них, – убью. А теперь пошли вон отсюда.

***

Да, отчасти Бранимир был прав. После того, как она разобралась с той шайкой, она не получила тонны благодарностей. Некоторые испуганно перешёптывались, кто-то начал причитать, мол, что же будет дальше. И причитал бы тот недалёкий пьянчуга ещё больше, если б Бранимир не успокоил гостей и не выпроводил тех, у кого есть свои дома. Некоторых пришлось уговаривать крепкой бранью, чтоб лучше «доходило».

Здешние люди, видать, настолько запуганы подобными гостями, что даже спасение от них считается дурным знаком.

«Да, – подумала Прохожая, – они запросто вернутся и выместят всю злобу на этих несчастных зевак. Не повезло им оказаться рядом со мной».

Однако она не озвучила свои мысли, а продолжила начатую:

– Легко винить тех, кто пытается изменить что-то к лучшему.

Бранимир снова усмехнулся:

– А надо ли менять-то?

Она отхлебнула из кружки, буквально осушив до дна, и ответила:

– Когда прижмёт, тогда надо.

– Чем же вас, барышня, таким прижало, что решились к тому кораблю отправиться, а? Знаете хоть, сколь таких-то туда уходило?

Он стоял к ней спиной, когда задал вопрос, но, тем не менее, девушке удалось услышать в интонации нечто такое…не похожее на иронию. Будто бы он пытался отвадить её от затеи.

– Наверняка много, – ответила она.

Он замер, затем повернулся к ней и продолжил:

– И никто оттуда не возвращался! С того треклятого корабля только один путь в цивилизацию, обратно в мою таверну, а только потом в город. Никто не вернулся!.. Дальше, от корабля, только снежные поля и бесконечное море.

– Вы там были?

– Нет! И не… не хочу! – в голосе Бранимира был настоящий ужас, несмотря на утверждение о том, что не посещал корабль. Охотница не стала давить на него, но продолжила:

– Вы ведь тоже понимаете, что в том корабле что-то такое, что приносит беды в таверну, верно? И наверняка в город. И он стал совершенно другим.

Он молчал, пристально глядя на неё, затем ответил:

– Люди. Люди стали другими.

Она погладила свою правую щеку, «украшенную» шрамом в виде пореза.

– Будто бы злоба, что пряталась в них, решила выйти наружу, – добавила охотница.

– Да, – не сразу ответил Бранимир, и нельзя сказать, что он рад был подтвердить её слова.

– Вот поэтому я здесь. Я хочу узнать, где этот корабль, что там находится, и попытаться снять проклятие. Это моя работа.

Она тихонько вынула из-под воротника амулет в виде пожирающего свой хвост змея и широкого креста внутри него. Хозяин таверны пригладил свои пышные седые усы. Его не особо впечатлил амулет, хоть он и не показался ему знакомым. Равно как и то, что сидевшая перед ним девушка является охотником на чудовищ. После вчерашней потасовки ему сразу стало понятно, что она не из простых воительниц.

– Охотница, значит. Поди из тех, кто без имени живёт? Видал я таких, как вы. Только ростом повыше. Ты уж не серчай за правду. Давненько ваш брат не захаживал. Был тут как-то много лет назад такой же охотник, вроде тебя. Здоровый такой, высокий. Тоже молчал мрачно, но, когда надо, говорил как поэт настоящий, хех! Культурный мужик. Только меч у него не как у тебя. Здоровенный, етить твою мать!

Девушка улыбнулась уголком губ и посмотрела на дно своей кружки.

Рано она всё выпила. А в голове пролетело одно слово:

«Папа».

– Тоже заразу какую-то искал, – продолжал Бранимир, – да пару чудищ изрубил, из-за которых я чуть таверну не продал. Прибыли почти никакой не было, боялись. А охотник тот вовремя на выручку пришёл. Ну, я ему кой-чего отсыпал в благодарность.

Она решила уточнить:

– Давно это было?

– Давно, барышня, давно. Ты, поди, тогда ещё под столом бегала, когда он был здесь, так что вряд ли его знаешь. Так давно, что корабля того проклятущего ещё не было.

Она молча кивнула, затем, немного помолчав, снова спросила:

– Вы говорили, что он искал какую-то заразу. О чём он говорил?

Бранимир ответил:

– Ну, не то, чтобы говорил. Я уж не помню. Вы-то постоянно всякую нечисть ищете да заразу этакую. Может, чудище какое имел в виду, может заговоры колдовские или проклятья. Кто знает?

«Сомневаюсь, – подумала она, – надо ещё раз пересмотреть его записи. Не помню, чтобы он упоминал эту таверну».

– Далеко идти до корабля?

Бранимир долго смотрел на неё, глубоко вздохнул, и ответил:

– В такую метель ещё дольше. Поди к вечеру доберёшься.

Он подозвал её рукой и подошёл к лестнице, ведущей в подвал, и пробормотал:

– Возьми с собой припасы, если не хватает. Костёр там не разведёшь, так по пути что-нибудь зажуёшь. Можешь не платить.

Пять лет назад она бы настойчиво отказалась от такого предложения. Сегодня же всё иначе: «дают – бери».

Акт I. "На пороге". Глава 01

Вот: слышится – а слов не слышу,

Вот: близится – и тьмится вдруг…

Но знаю, с поля – или свыше —

Тот звук – из сердца ли тот звук…

© М. И. Цветаева

«Это не простая метель», – подытожила Прохожая, натягивая шерстяной шарф, чтобы закрыть нос, а затем поправила меховой капюшон.

Даже местные завсегдатаи, не то, что случайные посетители придорожной таверны «Убежище», отметили, что в этом году зимние ветра слишком суровые, словно сами боги разозлились на них. И чем дальше от таверны, тем сильнее ветер швырялся и царапал лицо девушки снегом, словно не давал найти дорогу к злосчастному кораблю. Но опыт прошлых лет позволил запомнить путь, обозначенный Бранимиром, к тому же такой простой: от таверны повернуть налево и идти по главной дороге, пока не закончится горный хребет по правую руку. Затем по склону спуститься к морю и идти прямо по береговой линии вплоть до того, как появятся ледники. Где-то там, вдали, находится разбитый корабль, из которого никто не возвращался.

По пути охотница поняла суть того вина, что пила в «Убежище» – оно, несмотря на кислый и одновременно приторный вкус, давало тепло в самом организме. Всё благодаря морозным ягодам, из которых само вино и настаивалось, и специй, дававших согревающий эффект. Местные так и вовсе пьют его горячим. Девушка ещё бы сильнее замёрзла, если б не это пойло, однако в любой другой ситуации вряд ли бы стала его пить.

То ли снег, как стрелы, падал с неба, то ли его вздымала метель – белая пелена скрывала всё вокруг, лишь смутные очертания горного хребта проступали сквозь колючую мглу. Сама же дорога тянулась, как тонкая граница, между ним и северным морем, исчезнувшим в ярости снежной бури. Прохожая даже не стала думать о том, сколько времени займёт весь путь – бессмысленно. Он и без того казался бесконечным. Она просто шла, глядя под ноги, лишь изредка глядя на возможные ориентиры.

Чтобы окончательно не сойти с ума от пелены снега, она прокручивала в голове разговор с Бранимиром, слухи о том корабле, а также прочтённые записи из дневника отца. Да, он действительно был в этих местах, но задолго до появления корабля, когда она сама была ещё маленькой девочкой в далёкой одинокой хижине в Южных землях. Она взяла меч в руки до того, как отец научил её читать и писать. Но, несмотря на охотничье ремесло, грамотность занимала не последнее место в работе, ведь охота подразумевала не только истребление чудовищ, но и знание необходимых ритуалов для снятия проклятий, а также понимание древних манускриптов и иной письменности, содержавшей тайные, порой, очень тёмные знания.

Прохожая вновь вспомнила вчерашнюю потасовку в «Убежище».

«Когда-то метель стихнет, и они снова вернутся, – думала она, – только меня уже там нет. Была бы я рада не ввязываться в драку, но это было невозможно. Мне не повезло родиться девушкой. А ещё больше не повезло оказаться единственной в этой чёртовой таверне! Можно было бы и вправду их убить. Такие не успокаиваются. Нужно было свернуть шею тому крикливому главарю, воткнуть меч в тело одного из тех рыжих, порезать артерию на ноге тощего так, что её не остановишь, и он бы умер от потери крови. Убивать так легко, когда знаешь, как. Хах! А ещё легче быть убитой. Вчера у меня таких шансов было, как минимум, три. Хорошо, что они были пьяны. Только вот сломанные носы и почти разбитые яйца легко напомнят о том вечере, и эти уроды вернутся, чтобы воздать должное. Но ни у кого не хватит духа им противостоять. Разве что, Бранимир… Чёрт, что бы я могла сделать вчера? А я сделала то, чему научил папа – противостоять чудовищам».

Хребет пройден, теперь перед Прохожей открылась бесконечная снежная пустыня, в которой она каким-то чудом заметила тропу, уводящую влево, к морю. Спуск оказался крутым, отчего пару раз она чуть не скатилась кубарем и, опять же, чудом не сломала ноги. Спустившись на берег, она увидела небольшой отвес, в котором было немного свободного пространства, чтобы пересидеть и перевести дух перед дальнейшим путём в неизвестность. Отвес оказался куда глубже, что позволило охотнице даже зажевать пару кусков вяленого кролика, перетерпев неприятное морозное жжение в пальцах, когда она сняла варежки. Она мысленно благодарила Бранимира за щедрость, несмотря на неприятности, к которым она тоже была причастна. И снова задумалась о том, почему он не взял с неё плату. Даже если учесть, что она не вернётся обратно, согласно всеобщему мнению, то он бы мог нажиться, однако не сделал этого.

«Значит, он единственный, кто действительно не осудил ту драку, – предположила девушка в мыслях, – он наверняка хотел преподать им урок, но боялся за таверну. Видимо, не в том состоянии, чтобы открыто сопротивляться. Бедный старик».

Бранимир напомнил ей Годрика – старого кузнеца с пышной седой бородой, которого с самого детства звала «Дядюшкой Го́до». Такой же ворчливый, с хмурым взглядом, но каждый раз, когда он работал за наковальней, в его глазах загорались звёзды, словно искры от ударов молота по раскалённому металлу. И в том взгляде была искренняя любовь. Несмотря на всевозможную заботу о девочке, пока папа был «на работе», наковальню он всё-таки любил больше. Поэтому он разрешал ей находиться рядом и смотреть за тем, как каждый раз десятки и сотни огоньков, подобно ярчайшим звёздам, рождались и умирали. И их «создатель», как бог-громовержец, наблюдал за этими яркими, но короткими жизнями.

Именно Годрик выковал для неё меч – изящный, легкий и смертоносный. С серебряным покрытием для тех, кто уязвим к этому металлу, а в лунной ночи его лезвие отражает свет. «Лунный След» – мастерская работа. А также он создал то «металлическое чудовище» для отца, которое почему-то тоже считается мечом.

Воспоминания подарили немного тепла в душе, но не в теле.

– Жаль, костёр не развести, – Прохожая озвучила свои мысли, затем посмотрела на бушевавший из-за метели шторм на море, и сказала самой себе – Надо идти. Перед смертью не надышишься!

Её путь и вправду граничил между двумя «мирами»: беспощадной снежной пустыней с еле видневшимися горами и хвойными деревьями, что вот-вот бы оторвались с корнями, и леденящим побережьем, на котором снега было куда меньше, чем наверху, однако ледники и влажность от морской воды служили точильным камнем для ветра. Он более точечно и словно насквозь наносил свои колющие удары по Прохожей. В какой-то момент она не понимала, зачем идёт к кораблю. Найдёт ли она его? Может быть, все те несчастные погибли не от проклятия, а от чудовищного холода? Может, они просто не дошли, а замёрзли по пути?

«Вот я и стала истинной охотницей! – очередные мысли поглотили её, отчего даже усмехнулась, – Иду туда, не знаю, куда, и зачем. Иду к призрачной цели, даже не представляя, что меня ждёт. Зачем? Я оставила их дома, солгала в очередной раз о том, что скоро вернусь, как и всякий раз, когда выхожу на охоту. Каждый раз не знаю, вернусь ли обратно. И дети тоже это понимают. В этот раз я просто их бросила…

И я просто продолжаю войну с гигантской волной, каждый раз думая о том, накроет ли она меня. И каждый раз я справлялась, с трудом или без, но справлялась. Я долго не понимала, насколько всеобъемлюща Скверна. Теперь я понимаю папу».

***

Ветер внезапно стих, и мгла рассеялась, сменившись морозным туманом. Перед Прохожей простирался серый берег, камни которого были покрыты инеем, а воды моря плавно их омывали, показывая, что оно ещё не мертво. Чуть дальше, на его поверхности, расстелилось поле из ледников. А ещё дальше трупом прислонился к айсбергу корабль.

Прохожая не отрывала взгляда от своей цели, которую разделяло несколько сотен метров. Она стянула шарф с лица и попыталась глубоко вздохнуть, но морозный воздух крепко вцепился в лёгкие и словно сжал их в свой кулак, из-за чего она резко выдохнула и закашляла. Когда охотница перевела дыхание, она сделала несколько шагов и вновь остановилась. Она слышала ветер – более спокойный, нежели та звериная метель. Однако она чувствовала, как мороз покусывал ей щёки, но ни единого дуновения.

«Интересно», – подумала она и, не спеша, направилась к ледникам и кораблю.

По пути она слышала тишину. Помимо звука ветра на неё давило что-то другое, что-то неестественное, будто бы доносимое из глубин то ли моря, то ли дна, каким бы глубоким оно ни было. Привыкшая к разным причудам и необъяснимым явлениям, казалось бы, в своей работе, это чувство она смогла описать в своей голове лишь так: незримая и неосязаемая тревога.

Она нашла место, где могла без особого труда прыгнуть к ближайшему ледяному пласту на поверхности воды, и аккуратно подобраться к судну. С каждым шагом девушка могла отчётливее его разглядеть. Прохожей было сложно определить, как давно корабль потерпел крушение, но простоял он на льду достаточно долго. Он буквально стал обледеневшим памятником, а вся древесина была лишь напоминанием о том, что когда-то его гордо и торжественно спускали на воду. Очевиден ещё тот факт, что в краю, откуда он неудачно причалил, судоходство было хорошо развито. Корабль был самым обычным, но образцовым из всех торговых суден, что она встречала в жизни.

Нос наверняка был разбит льдиной, которая позже «вросла» в него, однако сквозь лёд можно было разглядеть женскую фигуру, с надеждой смотревшей вдаль. Но сейчас охотница видела в её лице не надежду на тёплую пристань, а застывший во льдах испуг и неприятие собственной погибели.

Изорванные в клочья серые паруса из-за инея окрасились в серебристый цвет и висели, как небрежно срезанная скальпелем кожа. Фок-мачта, по предположению Прохожей, из-за удара об лёд переломилась в основании и упала на нос корабля, в то время как грот и бизань-мачты стойко держали свои позиции.

Остальное охотница смогла разглядеть позже, когда так же осторожно подошла к борту, держась левой рукой за ножны меча. Подняться на борт было не просто, но возможно – выступы на льдине послужили ей лестницей, а один из наиболее продолговатых позволил встать в полный рост, оказавшись в паре метров над палубой, а затем осторожно спрыгнуть на неё.

Несмотря на свой лёгкий вес, Прохожей показалось, что вот-вот древесина проломилась бы от тяжёлого приземления. По крайней мере, глухой грохот от её сапог с последующим скрипом досок дал повод усомниться в прочности палубы. Девушка невольно чертыхнулась и чуть не скатилась из-за скользкой изморози и наклона самого корабля к леднику. Удостоверившись в безопасности приземления, она встала в полный рост и снова начала осмотр.

Картина не изменилась – корабль был таким же безжизненным, но главным экспонатом в ледяной галерее. Охотнице казалось, что весь мир вокруг неё замер в некоем ожидании. Поняв, что на поверхности ловить нечего, она направилась к каюте капитана, но дверь была заперта и просто так не выломаешь. Выругавшись шёпотом, она начала искать другие пути для исследования судна. Посмотрев на грот-мачту, она обратила внимание, что перед ним, словно коврик на пороге, «расстелилась» крышка от грузового люка. Она подошла к нему, взялась рукой за дверное кольцо и дёрнула вверх.

– Поддаётся, – подытожила очевидное Прохожая и потянула сильнее.

Крышка со скрипом раскрылась и рассыпала изморозь с её краёв. Охотница присела и оценила взглядом грядущий спуск в тёмную неизвестность. Она прислушалась – тот таинственный гул стал будто бы сильнее, но так же, как и раньше, воспринимался из недр и одновременно изнутри самой Прохожей. Также она почувствовала, что её амулет тоже начал слабо вибрировать в унисон. Тогда она окончательно убедилась в том, что в корабле есть Скверна.

Прохожая осторожно ступила ногой на лестницу, надавила, убедилась, что она прочная и неторопливо спустилась вниз. Она оказалась на нижней палубе, где когда-то располагался основная часть экипажа. Девушка отцепила от поясного ремня свой переносной фонарь с промасленным фитилём и зажгла при помощи огнива.

Слабый свет дал для неё ответ на возникший ещё снаружи вопрос, куда подевались люди. Практически повсюду лежали замёрзшие и иссохшие трупы, источавшие вонь, которую ни с чем не спутаешь. В её голове тут же мимолётом пролетели воспоминания о первых походах в залы мёртвых, где бальзамировали и готовили к погребению тела умерших.

Прохожая осматривала практически каждого мертвеца. Кто-то лежал на спальных местах, где-то группой вмёрзли в углы каюты, а в отдельных отсеках вовсе лежали замотанными в саваны – очевидно самые первые умершие. А у некоторых они были то ли изорваны, то ли разрезаны.

«Судя по позам, – подумала она, – они замёрзли. Странно, но я не вижу ни одного свежего тела. Здесь только моряки. Впрочем, я ещё не спускалась в грузовой отсек».

Гул стал ещё сильнее. Она зажмурилась и тряхнула головой. Проходя мимо очередного тела, неподалёку от спуска в грузовой отсек, она заметила в руке одного из них что-то похожее на дневник. Она присела к нему, осмотрела и аккуратно оторвала от руки.

Да, это был дневник. Прохожая открыла первую страницу.

«Вильгельм О́рбан, шкипер торгового корабля „Бегущий“.

«Написано на Едином языке. Предусмотрительно», – отметила Прохожая и продолжила чтение.

Журнал описывал события семилетней давности. Девушка пыталась найти в тексте детали, которые смогли бы навести на причины крушения. Первые несколько страниц посвящены тому, что кораблю «Бегущий» предстоял очень долгий путь от материка Эльда́рии до материка Кса́р, в один из торговых портов солнечного Халика́фа. Они везли, в основном, льняные и шерстяные ткани и серебро для чеканки монет и изготовления драгоценностей. Дневник больше походил на судовой журнал, по мнению охотницы, до тех пор, пока она не обратила внимание на одной из страниц слова «нечто странное». Она быстро вернулась глазами в начало этой записи и начала читать.

«17 сентября 1365 года Новой Эры.

Мы заметили неподалёку разбитый корабль. Паруса его были подняты и, если бы не столбы дыма, то могло показаться, что он просто дрейфовал. Капитан отдал приказ подойти к судну и проверить наличие выживших.Когда мы оказались рядом, я не мог поверить глазам. Я был уверен, что корабль был атакован пиратами – на палубе было множество трупов. Я хотел присоединиться к экипажу, но капитан не разрешил, ссылаясь на мой небоевой опыт. Обидно, но справедливо. Тем не менее, я не сводил глаз с судна, наблюдая за тем, как команда осматривала корабль и пыталась понять, что за ужас там произошёл. Пираты совсем осмелели, раз решили зайти так далеко. А я был уверен в том, что это их рук дело.

Позже я увидел, как наш боцман Герман выбежал из грузового отсека и прокричал капитану Ке́ргину, что они нашли нечто странное – какой-то каменный монолит. Капитан спросил, есть ли выжившие, на что боцман ответил отрицательно. Затем Кергин решил сам отправиться на борт корабля и всё осмотреть.

Матросы вместе с Германом вытащили монолит и погрузили на наш корабль. С виду он был ничем не примечателен, чем и привлекал к себе внимание. Небольшая колонна, примерно с человеческий рост, в его центре высечен ромб с шаром внутри. Капитан приказал спустить в грузовой отсек, где было свободнее. Я чувствовал, что в нём есть какая-то интересная загадка.

А тех бедняг мы сложили на верхней палубе и сожгли вместе с кораблём с почестями. Нам так и не удалось выяснить, откуда они, и почему напавшие пираты не забрали тот монолит. Лично я думаю, что он просто оказался им не интересен, в отличие от драгоценностей и оружия, которого мы не обнаружили на судне».

«18 сентября 1365 года Новой Эры.

Вся команда была озабочена находкой. Кергин позволил мне изучить монолит. Осмотрев его детально, я предположил, что он имеет религиозное значение. Может быть, древний идол, или часть некой конструкции для проведения обрядов. Вопрос был только в том, с какой целью его вёз тот несчастный экипаж.

И что означает этот символ?»

Прохожая обратила внимание на рисунок под заметкой. Он соответствовал описанию шкипера Орбана: ромб, боковые части которого были вытянуты горизонтально, в центре него изображён круг. Внешне символ напоминал глаз. Она начала вспоминать рассказы отца, а также его записи о Скверне, но ни о чём подобном не могла вспомнить. Однако, охотница не делала поспешных выводов. Пока что.

«Символ в центре монолита обладал каким-то гипнотическим свойством. Я невольно хотел на него смотреть. Так примитивно, но так притягательно…

В какой-то момент мне показалось, что шар внутри этого ромба будто бы засветился красным. Я словно очнулся и присмотрелся. Больше ничего подобного не было, поэтому я счёл на усталость и излишнюю фантазию».

Мороз то и дело не давал девичьим пальцам спокойно держать дневник и перелистывать страницы, поэтому она с периодичностью меняла руки, грея их по очереди под курткой. Также она не забывала посматривать вокруг себя на всякий случай.

«21 сентября 1365 года Новой Эры.

Этот артефакт не прост, как кажется. С утра я слышал жалобы от нескольких матросов о беспокойном сне. Примечательно то, что некоторые слышали какой-то странный шум в ушах. Однако, это было не у всех. У меня так точно. Но когда я понял, что от бессонницы страдали те члены экипажа, чьи спальные места находились над монолитом, в нижней палубе, то меня охватило невероятное чувство вдохновения. Это самая настоящая магия! Прямо как в стародавние времена!

Однако капитан Кергин не придал значения жалобам матросов и приказал боцману присмотреть, чтобы никто из них не выпивал перед отбоем. Говорит, что излишний кутёж мешает крепкому и здоровому сну.

А ведь и правда. Парни прошлой ночью пропустили по несколько кружек эля. Досадно, а ведь интересная теория была, подумалось мне в ту минуту…»

«22 сентября 1365 года Новой Эры.

Возможно, я не ошибался. Герман строго наказал матросам не пить перед сном и лично наблюдал за тем, чтобы отбой прошёл «трезво», чем вызвал недовольство среди парней, хотя открытых возмущений не было. Тем не менее, следующим утром те же самые матросы снова пожаловались на шум в голове и бессонницу, а также на кошмары, либо просто неприятные сны. Что интересно, количество жаловавшихся стало больше. Боцман терпеливо слушал и молчал, в то время как капитан всё больше и больше нервничал, будто бы не хотел признавать очевидное – наша находка имеет к этому непосредственное отношение. И я это докажу! Я попробую заночевать рядом с ним, чтобы понять, верно ли моё предположение».

«1 октября 1365 г. Н.Э.

Наконец-то у меня появились силы писать… Это невероятно, но в то же время жутко! Ночью с 22-го на 23-е сентября я, казалось, был в обиталище самых потаённых кошмаров, что преследовали с самого детства. Всё, чего я так боялся, когда был маленьким мальчиком, решило объединиться против меня и устроить безжалостную атаку.

И это длилось…»

Прохожая обратила внимание, что почерк шкипера изменился, словно писали второпях и дрожащей рукой.

«До сих пор берёт оторопь. Я пошёл на большой риск, но то, что произошло со мной, убедило всех, что монолит обладает какой-то магической силой. Оказалось, я спал не одну ночь, а два дня. Никто не мог меня разбудить, и по словам нашего врача Хе́рмунда,я часто стонал и брыкался, будто бы в припадке. Как только меня нашли, капитан Кергин приказал перенести меня в лекарскую, где доктор практически не отходил от меня ни на шаг.

Я чувствую неловкость перед всей командой, но в то же время я благодарен доктору за оказанную им помощь. Тем не менее, я смог доказать свою правоту несмотря на то, что мой шаг оказался довольно беспечным.

А что касается моих снов… Я рассказал доктору всё, что помнил, но я даже переписывать не хочу сюда. Вдруг, они вернутся?..»

«2 октября 1365 г. Н.Э.

Эта штука не на шутку начинает нас пугать. Капитан приказал утопить монолит, но… он оказался неподъёмен! Сколько бы ни пыталась команда поднять его, всё было тщетно. И это ввело людей в ступор и непонимание. Ведь им же удалось перенести на наш корабль с того треклятого судна! Да, он был по-своему тяжёл, как любое каменное изделие, но теперь им казалось, что он стал частью «Бегущего».

А ещё оказалось, что красное свечение внутри ромба не было моей галлюцинацией, а правдой. С тех пор, как я заночевал рядом с ним, опять же по рассказам доктора Хермунда, монолит на следующий день давал слабый красный, свет, похожий на сигнал. И никто не мог определить, каким образом он это делает.

Если поначалу я радовался такой находке, учитывая, что прошло много столетий после Гибели Магии – наконец-то настоящий артефакт, принадлежавший буквально «старому» миру, когда волшебники и чародеи были столь же обыденны, как министры и писари! Но теперь я понимаю, что была и обратная сторона медали. Это что-то тёмное и зловещее. Люди на корабле стали другими. И я не только о состоянии страха.

Капитан Кергин… С того дня, как появился монолит, я не понимал его молчания и раздражённости, ведь раньше он таким не был. Я неоднократно был в плаваниях с ним, и даже в самых тяжёлых он был решителен, рассудителен и прагматичен. Но сейчас… Неужели монолит на него оказал сильнейшее влияние?

Пока я лежал в медицинском отсеке, я постоянно размышлял о возможной природе этого артефакта и о том, как и на кого именно он влиял. Проще было сказать, кто не подвергся его странным «чарам»:

– боцман Герман, несмотря на то, что он первым обнаружил его, до сих пор ничем не был обеспокоен.

– доктор Хермунд и это не удивительно. Медицинский отсек находится в отдалённости от расположения монолита.

– остальной экипаж, находящийся также вдали от артефакта (примерно 25 человек), однако с каждым днём «влияние» этой вещи как будто бы распространяется…

Капитан Кергин. Его каюта находится на верхней палубе в кормовой части…буквально над монолитом! И это при том, что сам монолит располагается в грузовом отсеке, в самом низу! Это логично! Но тогда почему он долгое время отрицал негативное влияние этой странной находки на людей? Либо, он не сразу понимал этого, либо его упрямое неверие в магию, либо какая-то особая форма отрицания. Такое отрицание, когда ты понимаешь, что происходит что-то ужасное, но ты не принимаешь эту новую реальность. В…»

Запись резко оборвалась. Прохожая перелистнула страницу и прочла:

«Герман исчез!

Мы начали его искать повсюду, смотрели за бортом, кто-то думал, что он упал в море, но это невозможно! Это самый опытный моряк, с самого начала плававший под командованием Кергина. Он мог оказаться за бортом лишь в случае самого смертоносного шторма, но вода спокойна.

Он просто исчез… Это монолит, я уверен.

Боги, этот гул невыносим!»

Прохожая понимала шкипера, так как она тоже почувствовала, что этот странный звук стал сильнее. Ей нетрудно было догадаться, что-то, что экипаж нашёл, находится здесь. Очевидно и то, что он стал их погибелью. Казалось бы, дальше читать смысла нет, но вдруг она найдёт ещё что-то. Поэтому решила, что нужно немного потерпеть.

«3 октября.

С той минуты, как исчез Герман, капитан не находил себе места. Это тяжёлая для него потеря.

Он приказал запереть дверь клетки, в которой находился монолит и строго приказал не приближаться к нему, чего бы это ни стоило.

На общем собрании Кергин объявил, что корабль причалит к ближайшему порту, а после найдёт способ избавиться от монолита, чтобы мы дальше продолжили наш путь. Вопросов никто не задавал, т. к. все понимали, что никто не знает ответа. Оставалось лишь ждать, надеяться и молиться. хлюд ордлаус хвина нэр миркрид"

Монотонный гул резко усилился и как будто бы сжал голову Прохожей, из-за чего она резко зажмурилась и выругалась. Её амулет задрожал так, что вот-вот выпрыгнул бы из-под одежды. Гул стих. Она осмотрелась вокруг. Тишина стала привычной, как в момент «встречи» с кораблём.

Она выдохнула, вытащила амулет и сжала в руке. На этот раз он был спокоен. На всякий случай охотница обнажила свой меч и положила рядом с собой, присела и вернулась к дневнику шкипера. Следующая надпись была исписана чем-то неестественным, но написанным буквами Единого языка:

«хлюд ордлаус хвина нэр миркрид глейпир вейд эк ав даудр велли не ор стярнум хват сат ром хьяртблодсинс ром»

Вся страница была исцарапана этими строками. Ровный, даже в волнительные для шкипера минуты, почерк сменился агонией. Строчки наезжали друг на друга, буквы то сжимались в угловатые символы, то расползались в нечитаемые каракули, словно кто-то водил его рукой. Местами лист был даже исцарапан пером, когда на нём закончились чернила. И лишь следующая страница дала понять, что Орбан «вернулся» в сознание.

«Безумие… Я не помню этого! Как я мог это написать? Я бы подумал, что это чья-то злая шутка, но ни чей почерк не похож на мой! Это был я…»

Прохожая посмотрела на труп шкипера, на его бездонные, как и у остальных моряков, глазницы, и сочувственно покачала головой. Она уже с неохотой вернулась к дневнику.

«Мне страшно, мама. Боже, ты не представляешь, как мне страшно! И лучше бы не представляла. Я знаю, ты молишься богам за меня, как и я за тебя, но мне кажется, они нас за что-то наказали. Они наказали нас за наше любопытство, за нашу беспечность. Мы лишь хотели помочь этим несчастным, но они мертвы! Их убили не пираты. Их убил этот проклятый камень! Они убили друг друга!

Я уже забыл, какой сегодня день, но помню, что давно не брал в руки записи. Эти строки… Эта чёрная магия, нет, это не магия. Это Зло! Самое настоящее Зло из глубин чернейшей природы. Даже чёрная магия из давних легенд не была способна на такое.

Монолит поглотил Германа, а затем ещё троих человек. Кергин на моих глазах зарезал доктора Хермунда. Он его резал и колол, казалось, бесконечно. Это была природная ярость. Пока он убивал, я слышал, какие проклятия он на него насылал, с какой ненавистью он кричал о том, что доктор виновен в гибели жены и ребёнка. Что из-за него не родился сын и умерла жена во время родов. Как Кергин долго ждал дня, когда он, наконец, воткнёт его же скальпель в горло и выпустит кровь. Я видел, как кровь Хермунда залила лицо кап этого обезумевшего человека. А затем он увидел меня.

Я уже начал готовиться к встрече с богами, пока матросы не накинулись на него и не связали руки. На моё счастье, та троица была братьями норландцами, которые ещё не подверглись этой демонической силе.

Я не знаю, зачем пишу тебе, мама. Ты всё равно не прочтёшь и не услышишь, как я люблю тебя и как сильно прошу твоего прощения за то, что я предпочёл жизнь на море, чем рядом с твоей заботой. Моя судьба завершится на этом проклятом судне. Мы уже давным-давно отклонились от курса, потому что навигатор Леонард сжёг все карты, а затем повесился на фок-мачте. Мы оказались в ледяном море. Возможно, это воды Варла́ара, но как далеко от земли? Я не знаю.

Знаю одно: Зло существует. И оно в этом камне с пульсирующим красным глазом. Я слышу его, но не слышу слов. Я чувствую его, но не вижу».

«Припасы закончились. Мы съели труп замёрзшего норландца Ви́гнара».

«Лифэфтирдауданлифэфтирдауданлифэфтирдауданэрэйги…

ЭР ЭЙГИ эйги эйги»

Следы чернил смазаны, буквы снова стали неровными. Некоторые слова написаны в несколько слоёв, будто перо царапало пергамент с безумной настойчивостью. Затем тёмно-синий оттенок чернил сменился багровым. Шкипер начал писать это безумие кровью.

Прохожая, поняв дальнейший исход, закрыла дневник, быстро засунула в походный мешок, взяла меч, провела по холодному лезвию пальцем, оставив тёплый маленький след, затем подняла фонарь перед собой, встала и направилась в грузовой отсек, к «обители Зла».

***

В трюме было необычайно тепло, будто бы она была не на краю севера, а в водах с умеренным климатом. Но то тепло, которое Прохожая чувствовала, было пульсирующим. И, несмотря на это, она чувствовала морозную свежесть вперемешку с запахом трупного разложения. Охотница невольно поморщилась и медленно выдохнула носом.

– Чёрт, – медленно прошипела она и выставила лампу чуть дальше.

Если бы Скверна была видима, то она бы предстала перед Прохожей огромной бесформенной тенью с хаотично вьющимися щупальцами, которые охотно цепляются за всё, что можно разрушить, испоганить, осквернить. На деле же тьмой выступало только отсутствие света, за исключением маленькой переносной лампы.

Источник гибели экипажа «Бегущего» приветствовал её слабым, медленно моргающим красноватым свечением. Амулет Прохожей вибрировал монолиту в такт. Она медленно села на корточки, поставив лампу на пол, и посмотрела прямо на артефакт, от которого её разделяло чуть меньше десяти шагов, как львица в засаде.

«Жуткая хрень, – подумала она, – не представляю, какая сила в ней заключена, чем бы этот монолит ни был. Даже амулет, надёжно защищающий меня от Скверны, с трудом справляется. Я чувствую этот гул, я слышу что-то в нём. Но слов не слышу».

Прохожая прицепила фонарь к поясу, встала, взяв оружие в обе руки и осторожно начала подкрадываться к монолиту. Это тот редкий случай, когда действительно могло произойти всё, что угодно. Еле слышно она прошептала:

– Не побоюсь я Тьмы, ибо Свет меня ведёт.

С каждым шагом к каменному изваянию амулет, как к магниту, притягивался к нему.

«Раньше он так себя не вёл», – подумала охотница. Она поняла, что не отрывает глаз от «красного ока» в центре монолита. Гул окружил её со всех сторон, но уже не давил, как наверху.

– Deja!

Она осеклась, но амулет притянул её к камню, но Прохожей показалось, что её толкнули. Рефлекторно она выставила меч вперёд и ткнула острием ромб.

Ослепительный свет, заставивший девушку зажмуриться. Гул сменился режущим звоном, отдававшим прямо в мозг. Нечто сковало всё тело изнутри холодом, как будто её нагишом бросили в ванну со льдом, и лишило возможности ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Это длилось всего несколько секунд. Она резко и хрипом выдохнула, открыла глаза и упала на колени. Руками она ощупала…землю. Пока Прохожая возвращала дыхание, она посмотрела на истоптанную землю, а затем подняла голову. Монолит был перед ней, но она видела его более отчётливо, как при дневном свете. Затем её внимание перешло на фон.

Прохожая поднялась и осмотрелась вокруг. Она была в совершенно другом месте. Она была не в трюме корабля, а на открытом воздухе. Её окружали руины, которые обняли некогда одинокий монолит в корабле. Давящая темнота сменилась серостью безветренного неба, а спёршийся запах гнили и льда на дождевую сырость. Неподалёку от неё протянулась полуразрушенная крепостная стена.

– Охренеть! – на очередном выдохе воскликнула Прохожая и подошла к монолиту.

Ромб больше не светился. И ничего такого, что могло бы подать признаки «жизни»: ни гула, ни давления, ничего. Она посмотрела на свой меч, подняла его, прицелилась и снова ткнула в центр ромба. Острие проскользнуло мимо круга в центре ромба вглубь.

Охотница замерла. Ничего не произошло. Она опустила меч, отошла на пару шагов, ещё раз посмотрела на всё вокруг, глубоко вздохнула и огласила приговор:

– Я попалась. Обратного пути теперь нет.

Акт I. "На пороге". Глава 02

Прохожая осмотрелась вокруг, чтобы понять, куда идти дальше. Справа от неё всё также простиралась стена, а слева возвышались скалы. Только сейчас она ощутила уже знакомую морозную свежесть. Но в отличие от варлаарских земель, это был явно не крайний север. Посмотрев ещё раз на монолит, окружённый развалинами, она предположила, что это была некая башня, но чем она служила – не имела понятия. Девушка стояла на тропе, которая вела к стенам крепости или даже города. Недолго думая, она направилась по ней.

Спустившись чуть ниже, она наткнулась на широкий и глубокий горный ручей, который обтачивал камни и куски стены. Они послужили Прохожей «мостом» для перехода. И чем ниже она спускалась, тем прохладнее и свежее становилось, а ещё ей улавливался знакомый, но чуть не позабытый аромат – море.

Наконец, она увидела большую дыру в стене, которая наверняка уже послужила «запасным» входом. Войдя в него, Прохожая увидела перед собой ветхие деревянные дома, которые образовали узкие, но разветвлённые грязные улочки. Окна, в основном, были заколочены, а двери заперты. И ни единой души. Самое громкое, что слышала охотница, это крики птиц где-то вдали и панихиду сквозного ветра. У большинства домов были растянуты рыболовные сети, а вдоль самих улиц лежали разбитые и разорванные торговые лавки.

«Портовый город, – подытожила Прохожая в своих мыслях, – интересно, есть ли кто-нибудь здесь? Хм, наверняка. Судя по всему, все те пропавшие на корабле коснулись монолита и оказались здесь. Монолит оказался порталом в этот город. Порталом, сводящим с ума».

Она замедлила шаг и тщательно осматривала всё, что попадалось на глаза, оценивая и запоминая.

«Судя по тому, какой мощью обладает монолит, Скверна здесь особенно сильна. Я даже представить боюсь, что здесь могло произойти…»

Прохожая знала, о чём думает. Ей не раз доводилось видеть последствия Скверны, равно как и тех, кого она коснулась.

В её памяти всплыл образ отца: высокий, здоровый, редкая седина на висках украшала его темно-русые волосы, борода ещё не успела поседеть. Его красивый зелёный правый глаз. И шрам от когтя, из-за которого левый глаз превратился в мертвецки белую пелену. А также ещё один «подарок»: стальная рука, ставшая ему заменой и инструментом охоты после предательской раны. Она снова вспомнила его заветные слова:

«Ты должна быть готовой не только отрубить когтистую лапу или зубастую морду, но и защититься от удара ножа, пока тебе дают награду за работу. В последнем случае не надо спрашивать „почему“. Просто бей в ответ, а потом забери то, что причитается. Клин клином вышибают».

Отец многому научил её в ремесле охотника на чудовищ. Но главный урок преподнёс не словами, а стальным протезом вместо правой руки. Он неохотно рассказывал об этом, но когда девочка повзрослела, то однажды ей удалось добиться от отца подробности той судьбоносной истории.

***

Двадцать три года назад

– Работа выполнена, – Охотник протянул молодому светловолосому мужчине холщовый серый мешок, дно которого было изрядно окровавлено, – всё, как в местной легенде. Старинный дом посреди леса, заколоченные двери и окна.

Его спокойный уверенный тон внезапно сменился поэтичным:

– И призрак, коему больно видеть белый свет, ему бы лучше в полной темноте да мечтает он только о еде, – его голос вновь «вернулся» в разговорный стиль, – Только это был упырь, а не призрак. Старик обезумел из-за того, что кто-то или что-то заперло его в доме, а перед смертью его настигло проклятие; так он и стал чудищем. Видать, при жизни был слишком жаден, раз легко поддался чарам.

Заказчик, довольно улыбаясь, протянул:

– Это верно, охотник. Он был тем ещё скрягой, – он хищно ухмыльнулся, – Только вот это не повод убивать моего папашу.

Охотник, недоумевая, замер:

– Что? Папаша? Прежде этого ты не говорил…

– А ты и не спрашивал! Просто взял и зарубил беззащитного старика. В наших краях такое карается казнью. Это серьёзное преступление.

Пятеро сопровождавших заказчика начали медленно окружать Охотника, но тот бросил мешок на землю, встал в агрессивную позу, схватил правой рукой за рукоять двуручного меча за спиной и злобно процедил сквозь зубы:

– Ты обманул меня! Ему уже было не помочь, и ты знал об этом!

Заказчик спокойно с ядовитым торжеством, ответил:

– Об этом знают только ты и я. А кому больше поверит судья: мне, почётному гражданину или тебе, прохожему убийце?

Охотник чуть наклонился вперёд и поправил оружие правым плечом, пробурив взглядом обманщика:

– А ты уверен, что я тот, кого стоит обманывать?

Интуиция и слух не подвели: один из прихвостней попытался накинуться на Охотника со спины, но тот сумел увернуться, оттолкнуть его, а затем отцепить свой двуручный меч со спины и резко рубануть другого, стоявшего впереди, человека.

Грубое, широкое лезвие, как мясницкий тесак, пробил грудную клетку от ключицы до почти мечевидного отростка. Противник упал на колени с застывшим взглядом. Порубленные рёбра царапали вынимаемое лезвие, которое тут же приготовилось атаковать очередного неприятеля, разбрызгивая смесь из крови, осколков костей и органов.

Охотник зарычал и оскалился. Были в его практике заказчики, которые то недоплачивали, то торговались, чтобы сбить цену, но такой открытой подставы он не ожидал, что и вывело из себя.

Он заметил, как один из группы будто бы изменился: лицо стало мертвецки бледным, а сам он встал в неестественную позу. Пальцы искривились, и он захрипел, обнажая кривые зубы.

Охотник услышал, как снова кто-то подбегает со спины. Он повернул голову влево и увидел, как на него набросился размытый силуэт. Убийца чудовищ не успел обернуться. Что-то, словно когтем, полоснуло по левому глазу. Он вскрикнул от резкой боли, отвернулся и отпрыгнул вправо, а чьи-то зубы и когти вцепились в правое предплечье. Боль парализовала руку, и пальцы невольно выкинули меч. Охотник вслепую ударил левым кулаком по твари. Попал. Чудовище не отпускало. Он нанёс ещё несколько ударов, пока не почувствовал, как зубы оторвались от руки, затем он схватил за волосы упыря и со всей силы ударил лбом об его переносицу, а после откинул от себя.

Он отбежал от них на несколько шагов. Целым глазом он попытался оценить обстановку, но боль в левом буквально ослепляла его и не давала сконцентрироваться. Люди перед ним преобразовались в нечто иное. Что-то похожее на упырей, но иного вида. Укусы и порезы на руке и глазу не просто ныли, а обжигали изнутри, как едкий яд.

То, что недавно представлялось заказчиком, одним прыжком набросилось на Охотника, но тому удалось ещё отпрыгнуть, однако дезориентация не позволила ему устоять на ногах. Он соскользнул с обрыва.

Ледяная горная река сковала тело Охотника и несла по своему течению. Инстинкт выживания, привитый с детства, не дал ему потерять сознание и снова зацепиться за жизнь. Он пытался сопротивляться водной стихии, но течение было сильнее, да и одной левой не так просто ухватиться за что-нибудь.

Вскоре вода стала мельче, что позволило ему опереться ногами на каменистое дно и выбраться на берег. Обессиленный, он упал на левый бок и тяжело задышал. Раны снова начали ныть и пульсировать.

– Сука… – прохрипел он, поднялся и просто побрёл.

Каменистый берег реки сменился хвойным лесом с подъёмами и склонами, издали напоминавшими огромные и протяжённые волны бескрайнего океана. Серое небо медленно, будто бы в такт шагов Охотника, темнело, готовясь к тому, чтобы пустить дождевые стрелы.

Он был один на один с собственной судьбой. Бесконечная боль уже успела приесться и стать неотъемлемой частью него. Однако это не стало поводом отпускать раненую руку.

Он споткнулся об корень, но не упал, хотя силы были на исходе. Ему казалось, что они остались только в ногах. Редкие капли дождя смешивались с кровью на руке и лице, словно сама Природа хотела то ли очистить её, то ли усугубить положение.

Намного позже Охотник напишет в своём дневнике так:

"Я шел, потому что надо было идти. С самого детства мой наставник говорил: „Что бы ни произошло, просто иди. Рано или поздно, Судьба приведёт тебя к спасению, или гибели. Главное, чтобы ты сам не остановился, ибо это равно самоубийству“.

И вопреки сомнениям, Судьба действительно привела Охотника к окраинам небольшой деревушки. Спустившись по склону, он заметил силуэт, похожий на женский. Он встал напротив неё и хотел было что-то сказать, но упал на одно колено. Чуть не рухнул на землю, если б не упёрся целой рукой и не почувствовал другие – маленькие, но такие тёплые и нежные. Он невнятно промямлил:

– Сейчас…встану. Надо идти…

Дождь разошёлся сильнее. Небо практически почернело, подул сильный ветер и небольшой дождь, смывавший кровь с ран, сменился ливнем, который хотел прибить раненого Охотника к земле, но девушка вела его и поддерживала.

Сырость и прохлада сменилась теплом от очага. Неизвестная аккуратно посадила Охотника на скамью и начала осматривать раны. Она делала это быстро, но при том тщательно. Охотник сообразил, что девица понимает, что делает. По крайней мере, он верил в это.

– Кто ты? – тихо спросил Охотник.

– Не сейчас, – протараторила она в ответ, – потерпи, тебя надо спасти!

Голос у девушки был приятный.

Его целый глаз уже расплывался то ли от усталости, то ли из-за дождя, то ли из-за ядовитой раны. А ещё полумрак от непогоды с контрастом огня из камина в домике также не давали ему осознать происходившее. Он видел, как силуэт тенью пропорхнул куда-то в дальний конец комнаты. Слышал, как он чем-то шуршал и бряцал, после чего прибежал обратно к нему.

Запах спирта и чего-то ещё. Охотник не мог поверить такой удаче. Девушка приблизилась к нему и начала быстро, аккуратно и, судя по ощущениям, эффективно обрабатывать левый глаз. Он наконец-то мог её разглядеть.

Молодая, с короткими чёрными волосами, кареглазая. Чуть круглые черты лица. На вид ему показалось, что ей было менее двадцати лет. Она быстро положила пинцет с проспиртованной марлей и нанесла какую-то мазь, затем перешла к осмотру правой руки. Через пару секунд она замерла. Охотник увидел в её взгляде удивление и испуг.

– Скверна… – её голос прозвучал тихо, как осознание и принятие неизбежного рока. Она резко вернулась в «рабочий» режим, посмотрела на него и решительно проговорила:

– Прости меня, незнакомец. Я спасу тебя, но твою руку поразила Скверна.

Он чуть раздражённо спросил:

– Какая ещё Скверна? Меня, кажется, упырь укусил…

– Поверь мне, я знаю, о чём говорю! Руку не спасти! Чем быстрее я это сделаю, тем выше шанс того, что выживешь, и не станешь таким же, как они!

Он посмотрел ей в глаза. Да, она действительно знала, что говорила. Такую уверенность во взгляде он ни с чем не спутает. И это его удручило.

– Зараза, – он глубоко вздохнул, – Хорошо… Делай, что знаешь.

Девушка распорола рукав его куртки, обнажив вспухшее, почерневшее предплечье с рваными от зубов и когтей ранами. Что-то смрадное ударило в нос, отчего он невольно отвернулся в сторону. Она перетянула плечо жгутом так туго, что Охотник почувствовал, как вздулись ещё вены в целой части руки. Предплечье на миг перестало ощущаться его собственным.

Девица помогла ему подняться и перенесла на что-то похожее на кушетку. Затем она сунула ему бутыль со спиртом.

– Пей! Сколько сможешь!

Он выполнил её поручение. В алкоголе было что-то ещё, и эта смесь обжигала горло, затем водопадом добралась до желудка, а после так же быстро ударила в голову, не давая опомниться. Мир поплыл, но боль никуда не ушла – лишь отодвинулась, будто за толстую стеклянную стену.

Пока Охотник пил, он заметил, как она засунула в угли железный прут. Он знал, к чему готовиться, потому не стал отворачиваться и наблюдал, как круглый конец стали постепенно накалялся, готовясь к чертовски жаркой работе. Как говорил его наставник, правде и смерти нужно смотреть в лицо.

Девушка положила его на кушетку и подала то ли плотную тряпицу, то ли кусок верёвки.

– Вцепись в это зубами! Будет больно.

Он сделал и это. Язык распознал вкус соли и металла. Он посмотрел на потолок. Его дыхание дрожало, но делал всё, чтобы выровнять его. Сердце сходило с ума от бешенства, отчего голова просто разрывалась от бесконечной пульсации. И лязг металла справа подливал масла в огонь.

Вскоре он почувствовал, как она перевязывает его ноги и туловище с рукой вокруг кушетки. Плотно. Надёжно. Чтобы не было шанса не то, что вырваться, даже дёрнуться так, чтобы не помешать неизбежному.

Охотник посмотрел на неё. Она была в работе. Отчуждена от мира. Необходимо цинична и профессионально аккуратна.

– Терпи. Я спасу тебя.

Он выдохнул. Холодное прикосновение ножа сменилось раскалённым жжением с последующим чувством вырывания жил.

Его зубы вот-вот бы сломались под собственным давлением, а его сдерживаемый крик вырвался гортанным рыком. Он по привычке зажмурился обоими глазами, из-за чего левый добавил ещё боли. Стянувшие верёвки впились в тело.

Она продолжала резать, не обращая внимания на чудовище, вырывавшееся из глотки Охотника.

Дальше последовала пила. Он почувствовал, как мелкие зубцы коснулись только что вырезанной плоти и заскрежетали по костям предплечья. Кость сумасшедше вибрировала, без остановки разрывая сигналами в мозг.

Охотник выплюнул верёвку и пронзительно прохрипел. Затем хрип сменился обессиленным воем, ломавшим голосовые связки. Белые полосы в глазу сменились миллиардами синеватых и серебристых звёзд и тьмой. И бесконечный невыносимый звон.

Он был бы счастлив потерять сознание. Сквозь какофонию в голове Охотник услышал, как лязгнула пила об стол, хлюпающий звук, будто что-то вязкое отлипли от засохшей крови. Он поднял голову и, как девушка бросает отрезанную руку в пламя.

Огонь в камине радостно зашипел, как демон, принимающий плату за сделку. Ему на миг показалось, что рука была буквально живой, когда она неестественно дёргалась, будто бы от боли.

Она вернулась, в её руке уже был последний этап мучений. Не стала медлить. Адское жжение и запах жареного мяса не только вернули в сознание, но и заставили снова зарычать от боли, а плохо спасавший спирт предательски вышел наружу тем же путём, каким входил. Смесь горючего с желудочным соком обожгли его пищевод с языком и напором выблевались на кушетку и пол.

Его рвало, но больше было нечем, из-за чего протяжный кашель душил его. Голова обессиленно упала на кушетку. Его атаковал озноб. Мучения закончились. Девушка аккуратно промазывала края раны, затем ослабила жгут, а после принялась бинтовать культю.

Снова звёзды. Снова звон. Снова тьма. И временный покой под треск углей.

***

Записи Охотника:

«Я не думал, что выживу после того, как она отрезала мою руку. Я на редкость удачливый и невезучий. Первые дни я провёл в лихорадке. Мне даже казалось, что чувствовал пальцы на правой руке, но то было делом привычки всей жизни. Вроде бы такое называется фантомным чувством.

Я вёл себя как эгоист. Неблагодарный эгоист. Лишь позже я осознал, какой подвиг совершила эта молодая девчонка. А вместо простого «спасибо» я злобно смотрел в одну точку и ненавидел весь мир за то, что дал ему провести меня, и за то, что я лишился возможности нормально драться, чтобы заработать себе на кров и пищу.

Те первые дни доказали, насколько я был нищ духом. Ведь моя спасительница ни разу ничего не потребовала. Она заботилась обо мне. И не только обо мне».

***

Был тёплый поздний вечер. Охотник, как обычно, сидел напротив камина и смотрел на то, как пламя нежно окутывал дрова, превращая в угли и золу. Медленный и прекрасный акт уничтожения.

Девушка сменила ему повязку на глазу, выкинула в огонь старую, затем присела неподалёку и ополоснула водой свои руки.

Он решился наконец-то поговорить:

– Так кто ты всё-таки?

Она смотрела в огонь и ответила:

– Меня зовут Марина.

– Ты – врач?

– Я была сестрой милосердия в городском храме ещё до Большой Войны. Помогала лечить раненых.

Он кивнул в знак понимания. Теперь ему стало понятно, откуда у неё такие умения в хирургии и ампутации. Большая Война, добившая и без того разваливавшуюся Нуриа́нскую Империю. Печальный, но логичный исход для любой империи.

– А после войны пришла Скверна, – продолжила она, – И тогда нужно было спасать всех. От неё.

– Что такое Скверна?

– Никто не знает. Я слышала, что она появилась ещё во время войны. Кто-то говорит, что раньше. Это магическая болезнь, порождённая ненавистью людей друг к другу. Она попадает в кровь, поражает в самое сердце и вызывает всё самое ужасное, на что способен человек. И превращает в чудовище. Он забывает свой род, своих близких; перестаёт любить и теряет всё лучшее, что делает человека человеком.

Охотник тихо, но горько усмехнулся. Высшая магия – это миф, ставший таковым более тысячи лет назад.

– Звучит как сказка.

Марина грустно улыбнулась:

– Сказка – ложь. Да в ней намёк.

– В таком случае я давно стал осквернённым.

– Неправда, – она посмотрела на Охотника, – ты охотник. Ты борешься с чудовищами.

Он посмотрел на неё и хотел спросить, но Марина опередила его:

– Я догадалась. Ты привёл очень точное сравнение осквернённых с упырями.

Он снова кивнул, затем посмотрел на правое плечо и прошёлся левой рукой по культе, где когда-то было предплечье.

– Да, – сказал он на выдохе, – что-то пошло не так.

– Прости меня, но иного выхода не было.

– Я… понимаю, – ответил Охотник.

– Шрамы – не уродство, – продолжала она, – Они не должны угнетать тебя. Они напоминают о том, что мы пережили и с чем справились.

Плач младенца прервал их. Марина тут же соскочила и так же стремительно, как на операции, порхнула к углу за Охотником, где стояла небольшая деревянная кроватка-качалка. Он услышал, как девушка успокаивала малыша и что-то тихо, еле слышно, напевала.

Марина вернулась с укутанным ребёнком на руках. Он посмотрел на него и сказал:

– Интересное дитя. Когда я кричал от боли, то не слышал плача. Или…

Марина снова не дала ему закончить:

– Моя дочь чувствует другое и реагирует на это. Она плачет тогда, когда другие скрывают в себе невыносимую боль.

Охотник опять позволил себе ещё одну горькую иронию:

– Тогда она вырастет той ещё плаксой.

Она слабо улыбнулась, затем спросила:

– Как тебя зовут?

– У меня нет имени.

Он увидел в лице Марины искреннее удивление.

– Не может быть такого!

– Может, – спокойно, даже по-доброму ответил Охотник, – Такова особенность моей профессии. Имя – это особая магическая печать. Ты знала, что гораздо проще наложить проклятие на человека, если знать его имя? Потому такие, как я, отрекаются от него. От когтей, правда, это не спасёт, но мне доводилось видеть несколько проклятий, связанных с именем человека. Поверь, быть разорванным кикиморой – не самая худшая участь. У меня нет своего имени, зато народ надавал свои варианты: Охотник, Мечник, Бродяга, Приблуда. Прохожий. Но чаще всего просто Охотник.

В глазах Марины он увидел сочувствие. Она медленно, плавно укачивала свою дочку, смотря будто бы сквозь Охотника, а потом сказала:

– Судьба дарует тебе другое, настоящее, имя. Я в этом уверена.

Марина аккуратно положила младенца в кроватку и вернулась к камину. Охотник прервал недолгое молчание:

– Что стало с отцом ребёнка?

Она попыталась ответить бесстрастно:

– Он не вернулся.

– С войны?

– Может быть.

– Извини. Мне не стоило спрашивать.

Марина посмотрела на него и улыбнулась. Затем переменилась в лице, резко встала и отбежала к двери. Охотник поднялся. Он начал подходить, когда девушка тяжело закашляла, как будто чем-то подавилась. Она заметила это и резко выставила руку вперёд, останавливая его. Сухой кашель сменился хриплым и не менее лёгким. Марина закрыла рот платком и прокашлялась ещё раз. Отняв ото рта, Охотник заметил на ткани кровь.

– Как я и говорила, – прохрипела она, – Скверна проникает в кровь…

– Ты больна, – подтвердил очевидное Охотник.

– Да. И я борюсь с этим, – она посмотрела ему в глаз, – есть, за кого.

– Чем я могу помочь?

Она снова грустно улыбнулась и ответила:

– Ничем, дорогой друг.

– Ты спасла меня. Я должен отплатить тебе.

– Разве в этом дело? Человек просто должен спасать человека.

Она подошла ближе. Свет от пламени позволил Охотнику увидеть Марину отчётливо. Всё та же девушка, что несколько дней назад, когда в поту и крови вытаскивала Охотника от лап страшного проклятия. Но свет, что отражался на ней, дарил тепло не хуже самого огня.

Он зачерпнул воду из бочки, стоявшей неподалёку, аккуратно подал ей и тихо сказал:

– Ты очень добра. И это самый редкий вид красоты.

Она выпила и с улыбкой ответила:

– Ошибаешься. Нередкий. Ты ведь тоже помогаешь людям. Рискуешь собой.

– Я убиваю чудовищ за деньги. Это моя работа.

– Да. Но это был твой выбор.

– Не совсем, – отрезал Охотник, на что Марина, не задумываясь, ответила:

– Даже если тебя воспитали таким с рождения, ты всё равно выбрал эту судьбу. Ты глубоко внутри понимал, что так надо. Ты получаешь плату, но не алчен. Я это чувствую.

Она положила руку на его грудь. Охотник чуть замер, позволив сердцу достучаться до её ладони.

– Тобой движет что-то большее, – проговорила она и убрала руку.

Он чуть помолчал и сказал:

– Я благодарен тебе, Марина. Скажи, у тебя есть карта?

Она удивлённо переспросила:

– Карта?

– Да. Карта дорог.

Она кивнула и подошла к сундуку, который стоял под окном. Лунный свет через него освещал кроватку с малышкой, словно прокладывал им путь в прекрасное, наивное и по-детски простое царство снов. По крайней мере, так Охотник представлял сон младенца.

Марина вернулась со свитком, положила на пол и развернула его. Это была старая карта Нурианской Империи со всеми её ныне бывшими провинциями. Он указал рукой на точку, граничащую с Варлааром – самой северной землёй, с которой граничит их родина – Лорида́н.

– Если тебе понадобится помощь, ты найдёшь меня там, за горами одинаковой высоты и ширины. Они называются Двумя Братьями. Я позже укажу тебе точный путь до моего дома.

Лунное сияние и огненный свет отражали границы и дороги на карте, будто ища новый путь среди руин Империи.

– Если настанет час нужды, – он коснулся её руки, – я открою тебе дверь, укрою и помогу. Если вдруг не найдёшь меня, то там же живёт мой приятель – кузнец по имени Годрик. Старик тот ещё ворчун, но он поможет.

– Ты… – начала Марина.

– Мне нужно восстановиться, а для этого я должен вернуться домой. Кое-кто мне задолжал.

Она сжала его пальцы, почувствовала давно позабытое тепло.

– Ты можешь поехать со мной, – продолжил Охотник, – Я помогу.

– Не волнуйся за нас, – ответила Марина с улыбкой пододвинулась ближе, нежно поцеловала в его щетинистую щёку и прошептала: – Время покажет, а Судьба укажет. Так говорили в моём роду.

***

«Мне пришлось потратить немало времени, чтобы научиться писать левой рукой, есть, пить и владеть мечом. А учиться видеть мир наполовину тоже задача не из лёгких.

Но человек не был бы человеком, если б не умел адаптироваться. А это способствует выживанию даже в самых суровых условиях. Ни о каком оптимизме речи не идёт. Просто желание выжить и приспособиться. Если б не золотые руки Годо, то вовсе пришлось бы туго.

Марина…

В моей жизни встречались добрые люди, безусловно. Мне встречались люди, которые были искренне благодарны за мою работу. Были те, кто не оставил меня одного в пути. Но эта девушка…

Эта девушка – самый сильный человек. И самый настоящий».

***

Охотник довольно улыбался, глядя на свою новую «руку». Со стороны можно подумать, что это мастерски выполненная стальная перчатка. Не только кисть, но и пальцы двигались, как настоящие, но так могло показаться на первый взгляд. Работа, выполненная Годо, действительно искусная и, по его признанию, одна из самых детальных и сложнейших.

– Ты чёртов волшебник, Годо! – воскликнул он, – И на сколько поколений вперёд обойдётся стоимость новой руки?

Коренастый, длинноволосый и длиннобородый мужчина с прокоптившейся сединой, скрестив руки, спокойно ответил:

– На три, минимум.

Охотник подошёл к нему и протянул руку в протезе:

– По рукам!

Годо фыркнул и хлопнул ладонью по железяке. Охотник ехидно хихикнул.

– Покуда ты мне приносишь материалы для ковки, – не сбавлял градус серьёзности кузнец, – я тебя отсюда не выгоню.

– То есть, никогда?

– Не зазнавайся, мальчишка! – пригрозил Годо пальцем и ворчливо продолжил, – Ты бы лучше с мечом был аккуратнее! Разбрасываешься направо и налево!

– Не моя в том вина, – скривил губы Охотник.

– Неважно. Я тебе, конечно, сделал куда лучше и надёжнее, но твои тренировки и пробные вылазки… Машешь ты им, как ломом, налево и направо! Хочешь, чтобы он развалился в разгаре охоты? Не забывай, я клинок делал для двух рук. Сам ведь просил!

– Просил.

– Ну вот! Протез, конечно, с магнитом в кисти, чтобы тебе было проще, но ты же понимаешь, что уже не будешь таким прытким, как раньше.

– Знаю. Потому и попросил двуручный.

– Особый.

– Особый.

Охотник посмотрел на новый меч – клеймор, который «отдыхал» неподалёку от тренировочной площадки. Он был чуть больше ладони в ширину, а рукоять можно было взять в четыре руки друг за другом. Долы двумя параллельными полосами чуть облегчают вес, а баланс смещён к рукояти.

Годрик, глядя, как Охотник им размахивал, не переставал удивляться тому, как он вообще умудряется им что-то делать. Сам убийца чудовищ списывал на постоянные тренировки.

– Я тебе ещё кой-чего добавил.

Охотник вопросительно посмотрел на кузнеца. Тот указал головой влево, на верстак, где лежало редкое в использовании, но ценное по урону оружие – короткое двуствольное ружьё.

Охотник снова улыбнулся:

– И его починил?

Годо кивнул, затем добавил:

– Есть ещё кое-что. Это находится в протезе, но используй осторожно и при крайней необходимости! Эта штука одноразовая, а запасы так быстро не пополнишь.

Он подошёл к Охотнику, взял его правую «руку» и показал кольцо около локтевого сустава. Резко дёрнув за него, сверху протеза отстегнулась продолговатая крышка, обнажив небольшой ствол, похожий на пистолетный.

– Он пока не заряжен, – пояснил кузнец, – а вообще туда засыпается особая порошковая смесь. «Куриная слепота», горючий порошок, который при выстреле ослепляет врагов. Так что перед использованием закрой свой целый глаз.

Охотник осмотрел приспособление и спросил:

– А почему «Куриная слепота»?

– Испробовал на одной летающей курице. Куроли́ске.

– Шутку понял. Смешно!

***

Вечерело. Тучи вновь покрыли небо, готовясь к дождю. Охотник примерял ружьё, чтобы в будущем быстро и эффективно использовать, Годо же доедал остатки грибного супа. Сидя у окна за столом, он посмотрел в него и отложил ложку.

– К нам гости, – проговорил он.

Охотник посмотрел на Годрика, затем подошёл к окну. В темноте слабо заметная фигура на лошади неторопливо подъезжала к дому. Всадник будто бы неловко сидел, что-то бережно удерживая. Встав неподалёку, она осторожно спешилась и, шатаясь, начала подходить к дому.

Охотник побежал к дверям и открыл их.

– Марина!

Она, исхудавшая и бледная, держала в руках корзину, в которой лежала её маленькая дочка.

– Нет времени, друг мой, – тяжело дыша, проговорила она, – Я прошу тебя, умоляю! Для меня всё кончено, но спаси моего ребёнка!

Он подбежал к ней, хотел поддержать её, но она протянула корзину. Ребёнок в ней молчал, будто понимал: мамины объятия теперь яд. Охотник аккуратно её взял и хотел, было, подхватить Марину, но девушка отошла на несколько шагов.

– Нет!

Он замер. Тут же всё понял и попытался вздохнуть без дрожи.

– Скверна, – прошептал он.

Марина кивнула. Её глаза наполнились слезами, но иссиня-чёрные круги под глазами будто бы «поглотили» их.

– Спаси мою дочь. Скверна поглотила меня, но её не тронула. Я не хочу, чтобы она стала такой же!

– Я помогу…

Марина нежно улыбнулась. Её побелевшие губы чуть дрожали.

– Поможешь, милый друг. Поможешь. Но так, как я прошу. Меня не спасти, спаси дочь, убереги её от всякого зла. Придёт время, и ты расскажешь обо мне. Нареки её своей дочерью и воспитай так, чтобы она сохранила человечность.

Она протянула ему амулет с изображением пожирающего свой хвост змея и широкого креста внутри него.

– Это тебе поможет. Спасёт от Скверны её и тебя… Прошу, не приближайтесь к Скверне. Она убьёт вас…

Марина тяжело закашляла, будто бы что-то травило её изнутри.

– Марина!

Она выставила руку и отошла ещё дальше. Вытерев рукавом почерневшую кровь, она проговорила:

– Всё кончено. Для меня. Но не для неё. Прощай, милый друг! Прости. И благодарю тебя! Прощай.

Она приложила пальцы к губам, поцеловала их и выставила их перед собой, «посылая» поцелуй Охотнику, забралась на лошадь и ускакала галопом.

Охотник хотел многое сказать Марине. И сделать.

Вернувшись в дом, он встретился с проницательным взглядом голубых глаз Годрика. Он спросил:

– Это та, о которой ты говорил?

Охотник не сразу ответил, почти шёпотом:

– Да. Та, что спасла мне жизнь. Но не сберегла свою.

Он посмотрел на корзину, из которой на его глядели маленькие чёрные глазки на черноволосом круглом личике. Девочка посмотрела на своего нового опекуна, затем глазками начала искать маму, потом зажмурилась и захныкала в унисон ноющей боли в его груди.

Повесив корзину на протез, он левой рукой аккуратно погладил её по головке и вытер слёзы.

– Ну, здравствуй, дитя-неожиданность.

Он посмотрел на Годо.

– Нужно избавиться от этой Скверны. Но пока, – он вновь посмотрел на ребёнка, – исполню обещание. Мой долг ещё не оплачен.

Именно так Прохожая обрела отца.

Акт I. "На пороге". Глава 03

Воздух внезапно сгустился, наполнившись едкой гарью – этот запах вырвал Прохожую из исследовательского транса. Крики чаек, неестественно громкие в мёртвой тишине, указали направление. Узкие улочки, пропитанные запахом морской соли и гниющей древесины, внезапно расступились, открыв вид на арку – последний рубеж между городом и тем, что когда-то было его гордостью.

Туман лежал плотным саваном, стирая границы между небом и морем, превращая мир в гнилую, дышащую серую массу. Прохожая замерла, чувствуя, как холодная липкая влага оседает на её коже. Лишь боковым зрением она различала следы катастрофы – баррикады, застывшие в неестественных позах, как скелеты чудовищ, обугленные рёбра корабельных остовов, торчащие из тёмной воды.

И кострища. Десятки чёрных курганов, усеявших причал. Они пульсировали. Нет, пламени не было. Лишь слабый жар, струившийся над пеплом, да тот ужасный запах, становившийся гуще с каждым шагом. Сначала просто гарь – резкая, знакомая, но которую хочется забыть. Потом – сладковатая, липкая волна, от которой забило нос и свело челюсти. Подгоревший жир, смешанный с чем-то гнилостным, чем-то… человеческим.

Нога наступила на что-то хрупкое. Хруст. Она посмотрела вниз – обугленная кость, тонкая, почти изящная. Рядом – другие. И зубы. Мелкие, ровные, с копчёной желтизной на фоне чёрного пепла.

Желудок сжался, горло перехватило. Она отпрянула, но запах уже въелся в одежду, в волосы, в кожу.

– Черт! – вырвалось хрипло.

Прохожая резко отвернулась, пытаясь поймать глоток морского воздуха, но даже ветер здесь был мёртвым, застоявшимся. Где-то в глубине сознания шевельнулось понимание – это не просто разрушенный город. Это поле битвы.

Амулет снова задрожал. Она сжала его в кулак и почувствовала, как тревожная вибрация сводила кисть. Снова тот гул, что был на замёрзшем корабле. Прохожая придавила пальцами виски. Она слышала в нём шёпот сотен голосов, слившихся в какофонию ужаса и отчаяния.

– Хватит! – рявкнула она и резко выпустила руку от амулета. Искренняя злость, накопленная в пути.

Гул исчез, но не чувство давления извне. Прохожей показалось, что туман с моря резко накрыл и порт. Также она заметила чьё-то присутствие. Рука уже вцепилась в рукоять. Взгляд направлен влево. Слух мониторит всё вокруг.

Небольшой силуэт в десятках шагов неторопливо направлялся к ней. Что-то низкого роста. Наконец, туман рассеял перед девушкой взор. На неё так же хищно смотрели две мёртвые белены на облезлой, прогнившей собачьей морде. Взгляд ничего не выражал.

Обоих разделяло больше десяти шагов. Оба смотрели друг на друга, будто бы пытаясь понять, кто из них охотник, а кто – добыча. Наконец, собака решилась с ролью – она оскалилась и тихо, но очень злобно зарычала. Собачий рык дополняло что-то неестественно булькающее, словно в горле была густая жидкость.

Прохожая сжала ножны левой рукой, а правой еле заметно начала вынимать меч.

«Если драки не избежать, – процитировала она мысленно очередной отцовский урок, – то бей первым!»

Стрелой она рванула к собаке, вынимая меч. Псина не стала медлить и сделала два неестественно больших прыжка к своей жертве.

Взмах.

Псина взвизгнула и кубарем рухнула мимо Прохожей. Охотница обернулась. Собака царапала плитку в конвульсиях, рана между шеей и лопаткой не кровоточила – из неё сочилась чёрная слизь, пахнущая, как пепел костров. Однако она вцепилась в одну из плиток, дёргано встала и, шатаясь, обнажила свои клыки перед соперницей.

«Зараза!»

Она выставила меч острием вперёд. Собака сделала несколько шагов и… упала на бок. Снова стало тихо. Прохожая медленно опустила меч и так же выдохнула.

Вой. Резкий, как скрежет стали по кости – и сразу троекратный лай. Прохожая развернулась на каблуках, меч уже наготове. Из тумана выступили три тени: две метнулись в стороны, третья, матёрый кобель с клочьями шкуры, замер, обнажая клыки в чёрной пасти.

– Твою мать!

Все трое единовременно рванули к ней. Прохожая бросилась зигзагом между кострищ и баррикад, чувствуя, как меховая куртка и наплечная сумка мешают движению. Она попыталась сбросить мешок, но туго затянутая лямка застряла за рукав.

– Да сука!

Первый пёс прыгнул. Клыки впились в сумку, удар сбил её с ног. Она рухнула на спину, но тело действовало само – меч уже вонзился в горло твари. Тёплая жижа брызнула на подбородок.

Не успела подняться, как самый крупный врезался в грудь. Гниющая туша придавила её, зубы клацали по лезвию у самого лица. Страх сжал сердце, но ярость пересилила – она прорычала сквозь стиснутые зубы:

– Да уйди ты, блядь!

Удар коленом в живот, резкий перекат – и вот она уже сверху. Выдернув меч, Прохожая нанесла несколько ударов по телу, но не успела добить.

Справа – шорох когтей по плитке. Она кувыркнулась вбок, едва избежав атаки. Оставшаяся псина не стала прыгать, а кинулась в ноги. Прохожая отпрыгнула в сторону, сделав взмах мечом, но промахнулась.

Тварь остановилась, залаяла, разбрызгивая почерневшие слюни. Крупная недобитая особь поднялась и присоединилась к ней. Обе собаки теперь прижимали Прохожую к стене арки. Она не понимала, кто нападёт первым – или они атакуют вместе?

В голове всплыли слова отца: «Чудовища такие же животные, как волки, дикие кошки. Заставь их бояться!»

Она медленно выпрямилась во весь рост. Всё внутри горело от ярости, но руки оставались холодными, как сталь в её пальцах. Меч начал мерцающую игру перед мордами псов – не для удара, а для устрашения. Ослепляющие восьмёрки, блики на лезвии в тусклом свете.

Псы замерли, лишь изредка дёргаясь в надежде напасть. Каждое её движение напоминало ритуальный танец – плавные шаги, точные взмахи. Её глаза переключались между собаками, лицо исказилось в оскале. Она глухо зарычала.

«Поехали!» – пронеслось в мыслях.

Ярость и расчёт слились воедино. Левой рукой – молниеносный бросок. Фонарь врезался в морду правой псины, масло брызнуло в глаза. Визг. Не теряя темпа, Прохожая рванула вперёд – один рубящий удар по шее.

Теперь только последний пёс. Он отскочил, зарычал. Один на один.

Собака не выдержала – прыгнула. Прохожая уклонилась, и меч вспорол брюхо снизу вверх. Чёрные кишки хлюпнули на плитку. Без паузы – шаг вперёд, удар с криком в основание черепа.

Хруст.

Обезглавленная тварь рухнула. Морда с высунутым гнилым языком беспомощно лежала в стороне, а тело ещё дёргалось, будто пыталось убежать. Но уже поздно – собака освободилась от Скверны.

Прохожая стояла, тяжело дыша. Руки дрожали, едва удерживая меч. Голова раскалывалась от адреналинового отката. Вкупе с вонью гари и разложения, её чуть не вырвало, но она сжала зубы.

Она подбежала к морю – единственному месту, которое, казалось, Скверна не тронула. Глубокий вдох. Выдох. Крики чаек напомнили: мир ещё жив, рано сходить с ума.

«Охренеть можно! Всего лишь собаки! – она посмотрела на их тела, – ладно, Осквернённые собаки. Ну, а ты сама? Что на тебя нашло? Что за зверь в тебе проснулся?»

Лезвие меча блестело чёрным – кровь Скверны не высыхала, будто живая.

«В таком темпе я буду не лучше них. А это были лишь собаки».

Прохожая осмотрелась и нашла свою сумку. Подошла к ней и взяла, чтобы осмотреть. Клыки не смогли пробить плотную кожу – пострадала только вшитая поверх неё оленья шкура. Девушка усмехнулась, достала оттуда кусок тряпицы, оттёрла сначала сумку, потом лезвие и выкинула тряпицу на кострище. Но она не загорелась, а лениво корчилась, как та обезглавленная псина.

Затем девушка стянула с себя мокрый от пота шарф и убрала в сумку. Прежде, чем закинуть на спину, она задумалась. Сунула руку, чтобы зарядить…но передумала.

– Позже. Только в крайнем случае.

Пальцы сами затянули узел на сумке – привычное движение, отточенное сотнями переходов. Встала, поправив меч на поясе.

– Надо найти укрытие, – прошептала Прохожая, нежно поглаживая большим пальцем пожирающего свой хвост змея. Он слабо и редко пульсировал.

Она не успела обратить внимание на то, что туман перед ней рассеялся, словно позволив Прохожей пройти дальше.

Она посмотрела на собачьи туши, затем на кострища.

Надев перчатки, она перетащила тела на ближайший «могильник», заложила досками и щепками от валявшихся баррикад и подожгла при помощи пустых листов своего дневника и огнива.

Огонь неторопливо разгорался, принимая в себя столь поганую «пищу». Прохожая, удостоверившись, что пламя доделает свою работу, поспешила удалиться в поисках крыши над головой. Она не стала оборачиваться, когда зашипели в огне собачьи туши – не впервой.

Миновав центральную пристань, Прохожая попала в доки. Растянутые, как шкуры, сети, небрежно поставленные бочки, огрызки баррикад. Её взгляд остановился на куче мешков, пара из которых была раскрыта и явила ей чёрный порошок с явным серно-металлическим запахом. Прохожая стремительно подошла к нему, принюхалась, провела пальцами по содержимому и довольно ухмыльнулась.

Огненный порошок – одно из главных открытий алхимиков двухсотлетней давности.

«Значит, тут они оборонялись от осквернённых, – подумала Прохожая.

Она взяла горстку и растёрла пальцами.

«Сырой. Из-за влаги… Думаю, поправимо!»

Охотница достала из сумки мешочек и наполнила порошком.

«Если его здесь так много, значит, в городе было полно ружей и пушек».

Она посмотрела вдаль и увидела крепостные стены с башнями. Кивнула, верно предположив.

«Да, для папы и Годо такая находка стала бы настоящим сокровищем! – подумала девушка и улыбнулась.

В голове всплыли обрывки, как Охотник чистил своё ружьё; Годо ворчливо возился с ним, когда после очередной охоты что-то выходило из строя (например, «случайное» использование рукояти в качестве дубины); как она маленькой взяла его в руки и попыталась удержать – не сравниться с двуручником, но тоже увесисто.

Прохожая посмотрела вдаль и увидела, что дальнейший путь перекрыт множественными баррикадами – не пройти. Она вернулась обратно, к центральной пристани, и только там заметила, что путь внутрь города тоже перекрыт, но железными воротами с подъёмником. Осталось только понять, как добраться до него.

Она прекрасно понимала, что как только найдёт выход, то откроет путь к истинному ужасу. Она это чувствовала, но не видела иного выхода. Все остальные пути перекрыты. Вероятно, порт был одним из последних оплотов обороны против Скверны.

Что-то в груди сжало и перекрыло дыхание. Её взгляд столкнулся с одним и кострищ с кучей истлевших костей с прилипшей тканью. Она услышала, как будто изнутри, крики сгоравших заживо жителей, умолявших пощадить.

Она их видела.

Связанными забрасывали вместе с трупами. Посыпали огненным порошком, облили маслом. Искра. Стена пламени окутала тела. Крики и вопли мужчин, женщин, детей. Младенец с уже обуглившейся нежной кожей в сгоревших материнских руках. Сама же мать бездыханно сгорала, белки глаз расплавились и стекали на дитя.

Прохожая оцепенела, слёзы градом бежали по щеке, воздух спёрт. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

«Нет, только не сейчас! – промелькнуло в голове, – Нет, нет…»

– Нет, нет, нет, пожалуйста! – проскрипела она, зажмурилась и схватилась за голову. Затем сжала в обе руки амулет, упала на колени и приложила ко лбу.

– Заклинаю вас! – дрожащим шёпотом читала охотничье заклинание Прохожая, – «Ты невидим, невесом. Голоса поют. Правда это – только сон… Но во сне растут. Может быть, всё может быть, много лет пройдёт – сможешь ты повторить свой ночной полёт. Над землёю пролетишь выше крыш и крон… А пока ты спи, малыш, и смотри свой сон»[1].

Амулет задрожал, и сквозь пальцы стало виднеться ярко-голубое свечение. Прохожая даже услышала звон, будто металлической палочкой водили по краю медной чашки – монотонный и успокаивающий.

Вместе с этим она услышала, как крики стихали, перекрывая всё то время неестественное глухое шипение, которое тоже отступило вслед за воплями.

Охотница открыла влажные глаза. Вдох. Медленный выдох. Руки дрожали, но отпуская амулет, размякли, обессилели, как после часовой выгрузки мешком с камнями.

Сквозь зубы она прошептала:

– Сучья Скверна… – и показала вдаль средний палец.

Вытерев слёзы, она встала и отошла как можно дальше от проклятых кострищ.

Она ворчала в мыслях:

«Надо же было уродиться такой! Собственную боль не всякий стерпит, а проживать страдания каждой несчастной души…невыносимо. Мама, за что ты так?..»

Прохожая скрестила руки и посмотрела на закрытые ворота башни. Затем перевела взгляд наверх. Она искала возможность забраться, чтобы найти подъёмный рычаг – он наверняка там. На башню никак не забраться. Справа стена. Слева тоже, но из-за стычки с псами Прохожая не исследовала ту область. Она направилась туда.

Баррикадный забор не дал ей заметить проход в стрелковую башню, которая должна вывести её наверх. Прохожая поднялась по винтообразной лестнице, заранее обнажив «Лунный след».

Из-за однотонного серого кирпича подъём казался бесконечным и буквально головокружительным. Наконец она вышла в свет. Её встретили разбросанными почерневшие и иссохшие тела солдат. Труп слева устало сидел, склонив голову вбок. Прохожая села на корточки напротив него.

Помятая, покрытая ржавым налётом, кираса поверх длинного гамбезона, такого же качества наплечники; шлем с широкими и чуть опущенными книзу полями закрывали наполовину мертвецкое лицо с выклеванными падальщиками губами. Рядом с ним так же обречённо лежала алебарда.

Посмотрев снова на кирасу, Прохожая озвучила мысли:

– Хорошо по тебе приложились. Булава? Или молот?

Она обернулась, чтобы взглядом оценить остальные трупы. Пройдя мимо каждого, девушка поняла, что эти солдаты поубивали друг друга. И она не исключала того, что они же и были причастны к массовым сожжениям гражданских на пристани.

«Это безумие, – подумала Прохожая, – интересно, они выполняли волю Скверны или чей-то приказ? Впрочем, одно другого может и не исключать…»

Она посмотрела на пристань и увидела на площадке огромную надпись чёрной краской, направленную к морю. Буквы были до боли знакомыми.

«HER ÆN DÓR!»

Язык был похож на тот, что встретился Прохожей в дневнике шкипера Орбана, но там он казался куда древнее этой надписи. Она задумчиво начала гладить шрам на щеке.

«Дневник…»

Она сняла сумку и вытащила оттуда дневники шкипера и отца. Прохожая снова прочла безумные строки Орбана.

«хлюд ордлаус хвина нэр миркрид глейпир вейд эк ав даудр велли не ор стярнум хват сат ром хьяртблодсинс ром»

«Лифэфтирдауданлифэфтирдауданлифэфтирдауданэрэйги…

ЭР ЭЙГИ эйги эйги»

Прохожая начала рассуждать:

«Он писал одновременно в сознании и без. Писал так, чтобы он понимал, что пишет. Транслитерация. Вряд ли понимал смысл слов… Либо что-то ему шептало, надиктовывало. И шкипер покорно выполнял. Осквернённые часто повторяют некоторые фразы, как молитву. Самой доводилось видеть. Папа тоже об этом говорил и писал».

Она раскрыла дневник Охотника и пролистала до нужной записи:

«Тех, кто подвергся проклятию Скверны, я называю „осквернёнными“. Просто и логично».

«То, но не то…»

«Скольких бы осквернённых не встречал, независимо от состояния, у них всегда есть общие черты:

– чёрная, густая, как слизь, кровь;

– мертвецкая бледнота кожи (сквозь неё можно увидеть почерневшие вены);

– часто повторяют некоторые фразы. Когда на Едином, когда на каком-то другом. Похожим на язык островитян из Виола́нского архипелага, но будто бы древнее…»

«Виоланские острова?..» – раскрыла глаза Прохожая.

Она встала и посмотрела на туманное море, затем окинула взглядом всё, что видела с высоты башни. Окрестности города, множество домов. А за горами, откуда она пришла, торчали бледно-серые остроконечные крыши некоего замка.

Она ещё раз повторила, но уже вслух:

– Виоланский архипелаг… Я слишком далеко от дома. За континентом.

Акт I. "На пороге". Глава 04

Засохший от крови и застоявшийся от времени рычаг лебёдки, сопротивляясь, поддался под весом Прохожей и позволил открыть ворота. Каждый оборот давался с усилием – цепь то и дело заедала в рассохшихся пазах, заставляя её то отступать, то снова бросаться на штурм механизма. В воздухе стоял запах металлической стружки и старой смазки, превратившейся в липкую чёрную пасту.

Железный решет со скрежетом неторопливо поднимался после многолетнего застоя. Каждый оборот вытягивал из охотницы стон: мышцы горели, а цепь, покрытая бороздами от бесчисленных подъёмов, скрежетала в желобе, будто точильный камень. В последний момент стопорная собачка едва не подвела – ржавая пружина почти не держала. Она успела подпереть механизм коленом, прежде чем тот разомкнулся бы с убийственным треском.

Её руки чуть не свело от напряжения, и не мудрено – такой механизм чаще открывают два человека, для большей скорости, но при необходимости с воротами мог справиться и один солдат. Только вот Прохожая не была таковой. Несмотря на многолетние тренировки, всё-таки она девушка, и конституция тела, и физические особенности отличались от простого пехотинца. К тому же, Прохожая развивала не столько силу, сколько выносливость, ловкость, скорость и точность ударов – особенности профессии имели свои стандарты.

Переведя дыхание, она спустилась вниз, на пристань. Она не могла выкинуть из головы мистические надписи и осознание того, что находится в необъятном расстоянии от земель Лоридана. И с каждым шагом вопросов становилось больше, чем ответов, хотя считала, что знала достаточно о природе Скверны.

Прохожая не сразу переступила черту, разделявшую порт от остального города. Перед ней подымалась разбитая брусчатая дорога. Птицы за её спиной тревожно заверещали. Девушка обернулась и посмотрела на то, как они кружатся над пристанью, не решаясь сесть на проклятую землю.

«Улетайте, – мысленно она сказала им, – здесь только смерть. Вам тут нечего ловить».

***

Свистящий ветер сигналил о том, что Прохожую снова ждали витиеватые улицы безымянного города. Он не был живым, но и мёртвым назвать сложно – что-то граничащее между этими двумя мирами.

Тот же ветер позволял городу дышать и обдувать грязные почерневшие дома, просачиваться сквозь щели заколоченных досок и прогрызенных крысами дыр; раскачивать отсыревшие и прогнившие потёртые вывески чего-то; высушивать грязь и сдувать пыль с крошащейся плитки дорог.

Город дышал, но то был предсмертный хрип.

Пальцы левой руки побелели, держа ножны меча. Шаги были мягкими, практически бесшумными, несмотря на то, что шла она как обычно. Глаза и уши неустанно брали во внимание всё, что окружало охотницу.

Ей казалось, что весь город замер, ожидая её следующего действия. Будто бы находится в засаде, наблюдает за добычей – недвижим, чтобы в одну секунду наброситься и перегрызть артерию. Этому хищнику не важно, кто добыча. Даже если пришли за ним, он способен перехватить инициативу. Поэтому она понимала, что сейчас находится в более проигрышном положении – она в охотничьих угодьях, где каждый закоулок подконтролен Скверне.

«Скверна настолько же явна, насколько загадочна. Это как попытаться объяснить природу урагана. Есть ветер. Есть грозовые тучи. Ты видишь его, ощущаешь, понимаешь опасность, пытаешься скрыться, либо противодействовать ему, защитить себя и других. Но не понимаешь причину явления. По крайней мере мы, люди, не способны, потому что ураган во власти самой Природы. То, что для нас хаотично, для неё повседневно и упорядоченно.

Точно так же существует и Скверна. Только есть нюанс – это магия. То, что считалось вымершим, возродилось. И это тот случай, когда возрождение былого и величественного сулит гибель.

Есть ещё один нюанс: всё, что было возрождено, явно сделано рукой человека. Я не верю в абсолютную природу Скверны. Это взращено кем-то. Потому борьба имеет смысл: разгрести чьи-то последствия».

Когда-то Прохожая прочла эту запись отца и отнеслась с долей иронии, приняв его за некоего философа, но позже начала понимать, что и вправду сложно определить природу того зла, на которое она ведёт многолетнюю охоту. И каждый бой с проявлением или воплощением Скверны для Прохожей был как в тот первый раз.

***

Шесть лет назад

Поначалу можно предположить, что шахтёрский лагерь спал – костры тлели, из самих шахт ни единого намёка на рабочую деятельность, и никого из рабочих и стражников. Только вряд ли все стали бы спать после полудня. Нет, лагерь внезапно опустел. А «мелкие» детали вроде размазанной на покоцанной двери домика крови, следов активностей на дороге, разбросанных вещей подтверждали неестественность событий.

Прохожая замерла, глядя на эту мёртвую пустоту, когда даже птицы и сверчки умолкли. Охотник же с привычным для неё спокойствием упёрся кулаком о протез, прохрустел пальцами и направился вглубь.

– Не спи, – его ровный низкий голос вывел девчонку из оцепенения. Она впервые не могла понять это испытанное чувство. Юная охотница поправила заправленные в хвост волосы и последовала за отцом, фиксируя в памяти все следы нападения чудовищ.

Это была не первая для неё охота. Отец брал её с четырнадцати лет. Начинали с мелочей: татцельву́рмы, хобгоблины, вурдалаки и прочие, как у охотников принято называть, «низшие» твари. А набравшись опыта, девочка стала участвовать в охоте на добычу посерьёзнее. Вот так и попался им заказ на «страховидлу, подравшую шахтёров». Так местные мужички описали причину внезапного исчезновения работников, добывающих железо.

Прохожая обратила внимание на то, что отец осматривал следы не так, как раньше. Его лицо то и дело менялось. Обычно на охоте он сосредоточен, методичен и осторожен, но здесь добавилось ещё что-то. В его глазе она заметила осознание того, чего он сам не ожидал.

Она не выдержала и спросила:

– Тебя что-то беспокоит?

– Меньше слов, – не отрываясь, отрезал Охотник, – Ищи следы.

Она громко вздохнула, нахмурив брови и немного отошла от отца. Юная охотница понимала важность охотничьего процесса, но каждый раз, когда он так ей отвечал (а это было очень часто), она в душе раздражалась и мысленно высказывала ему на этот счёт.

«Что я опять не так сделала?!» – злобно она подумала.

– Напомни, что ты узнала в деревне? – его голос был бесстрастен.

Она так же ответила:

– Байки травили, кто во что горазд. Дошло до того, что сам дьявол из-под земли выпустил свою армию.

Охотник усмехнулся, ковыряясь в запёкшейся на земле пятне крови:

– Да, приукрашивать сельский люд умеет. А общие сведения есть?

Прохожая села на корточки перед выломанной дверью домика и мысленно предположила, что выбита она изнутри.

– Дочь?

Она вернулась в реальность:

– Д…да, есть… Одна девушка говорила, что пропадали люди. В основном, мужчины. Иногда дети. Чаще всего сироты.

На этот раз Охотник посмотрел на неё и задумчиво произнёс:

– А вот это уже интересно. Мне в городе о том же говорили. Гуль бы так не выбирал жертв…

Прохожая оживлённо посмотрела на отца, указывая на выломанную дверь и ехидно спросила:

– Значит, я была права, что это не он?

Радости у девушки не было предела – не каждый день ученица могла превзойти своего учителя в навыке расследования. Однако его реакция была неизменной, но напряжённой:

– Может-может. Смотри в оба!

Она смотрела, но не столько на окружение, сколько на отца. Охотница видела в нём тревогу.

«Прежде он так себя не вёл…» – подумала Прохожая. Тем не менее, она вернулась к исследованию.

«Дверь выбита изнутри. Значит, что-то атаковало в самом доме. Как оно могло пробраться? Через крышу? Хм…»

Она взглянула наверх, затем скривила губы.

«Нет, она целая. В дымоход вряд ли оно забралось – слишком узкий для твари, выбившей дверь. Надеюсь».

Она решилась войти внутрь.

Вся мебель была перевёрнута и окровавлена. Прохожая подошла к ближайшему столу, около которого лежало два трупа. Она прикрыла нос рукой и чуть поморщилась. Мухи уже жужжали над телами, а застоявшийся трупный запах каким-то чудом не привлёк ближайших падальщиков.

«Когда-нибудь я привыкну к этой вони! Боги, как отец это терпит?»

Её взгляд обратил внимание на шею одного из шахтёров. Приглядевшись, она даже убрала руку. Глаза, затянувшиеся плёнкой, полные ужаса закатились вверх, а под челюстью красовался широкий, как улыбка, и глубокий порез. Небрежный, но слишком ровный для когтя.

Множественные колкие раны на спине лежавшего рядом. Синяки на руках и лицах говорили о том, что перед смертью они оказывали сопротивление.

– Это не чудовище, – прошептала она вслух и выбежала к отцу.

– Пап?

Охотник резко поднял кулак вверх, стоя спиной к ней.

– Тихо!

Она застыла.

– Слышишь? – тихо спросил он.

– Что?

Девушка начала осторожно осматривать всё, что было в поле зрения.

– Похоже на… – продолжал он, – на шёпот.

– Ничего не слышу, – настороженно она ответила.

– Прислушайся.

Она прислушалась. Листья деревьев шелестели от лёгкого ветра. Где-то вдали от этого места тонко пели птицы. Ей удалось услышать даже мух над трупами. Но не то, о чём говорил Охотник.

– Здесь тихо… – уже с волнением в голосе проговорила она. Девушка увидела, как отец слегка тряхнул головой и повернулся к ней. Но смотрел не на неё.

– Интересно… – полушёпотом он сказал, взялся за рукоять меча за спиной и еле-еле проговорил, будто бы себе, – «Жизни после смерти нет. Это всё неправда. Ночью снятся черти мне, убежав из ада…»

Прохожая вынула свой меч. Руки дрожали от волнения. Она не знала, к чему быть готовой.

Дверь шахты распахнулась. Охотники резко повернулись на звук. Группа шахтёров и наёмных охранников неторопливо, опустив головы, брела прямо на них. Их было около десяти. В руках работников кирки, а охранники держали кто мечи, кто – топоры.

Прохожая подняла меч на уровне плеч, встав в защиту. Её глаза разбегались, не понимали, кто был перед ней.

Бредущие хриплым монотонным хором проговаривали одну и ту же фразу:

– Gangr. Líkr. Oss. Augun. Niðr. Vendr. Vit. Þau. Of. Létum. Svá. Farandi! Staldra! [Гангр. Ликр. Осс. А́угун. Нир. Вендр. Вит. Сау. Оф. Ле́тум. Сва. Фа́ранди! Ста́лдра!]

Прохожая не отрывала от них взгляда.

– Люди…

Охотник ответил:

– Сомневаюсь.

Ходячие подняли головы. На охотников смотрели бледные, искажённые лица с затянутыми белками вместо глаз, под которыми чернели и выступали вены. Группа расступилась и ускорилась.

Охотник зажмурился, схватился за руку с протезом и упал на одно колено.

– Отец! – вырвалось из Прохожей.

Он обернулся и зарычал:

– Назад! Живо!

Не понимая, почему, она послушалась и отступила, держа меч.

Охотник прорычал, встал на ноги и вытащил из-за спины клеймор. Магнит на протезах зафиксировал рукоять рядом с эфесом, позволяя ему регулировать направление ударов.

– Далеко вы, суки, забрались! – прошипел Охотник и кинулся прямо на них.

Первый взмах. По диагонали слева направо. Первого шахтёра практически напополам.

Следующий удар такой же, но прямо противоположный. Острие прорубило от живота второго до челюсти третьего. Протез отцепился от рукояти и «костяшками» заехало по лицу одного из охранников.

Прохожая впервые испытала ужас не от чудовищ, а от него самого. Это была смесь холодного профессионального расчёта и животной ярости.

«Это же люди! Зачем?!»

Двое из нападавших быстро поволокли ноги к Прохожей, что и вывело её из шокового состояния. Она постаралась быстро оценить свои возможности, вспоминая тренировки и предыдущий опыт охоты. На этот раз это были не мелкие гадёныши, забивавших скот. И даже не упыри. Перед ней были люди. С оружием в руках.

И один из них рванул на Прохожую, замахнувшись топором. Удар был медленным, девчонка легко уклонилась, но споткнулась о торчавший корень. Она рухнула на четвереньки и так же отползла от троицы, затем поднялась и снова встала в защиту.

«Возьми себя в руки!» – приказала себе юная охотница.

Шахтёр прыгнул на неё, замахнувшись киркой. Снова уклонилась и парировала. Пинок в бедро. Шахтёр засеменил и упал.

Охранник захрипел:

– Фаранди!

Он набросился на Прохожую. Девушка то и дело отбивала размашистые удары, отступая от безумца. Мышцы в плечах переставали слушаться. Удары слишком сильны – отдача становилась невыносимее. Она отпрыгнула назад. Дыхание сбилось. Снова споткнулась и упала.

Охранник не отступал, а даже стал ещё настойчивее. Девушка оцепенела. Ни одно чудище прежде не было таким напористым. Руки не слушались, голову сжало в тиски.

– Эй! – знакомый ей голос рявкнул.

Охранник обернулся.

Оглушительный выстрел. Ошмётки и осколки черепа разлетелись в разные стороны, а само тело, как от удара лошадиным копытом, отлетело на пару метров и прокатилось по земле, подняв пыль.

Из облака порохового дыма вышел Охотник. Убрав ружьё в кобуру, он подхватил меч из правой «руки», быстро подошёл к поднимавшемуся шахтёру и хладнокровно отсёк голову.

Звон из-за выстрела в ушах Прохожей вроде бы и выводил из оцепенения, но в то же время не давал собраться. Она широко раскрыла рот, как будто зевая, затем придавила кончиками пальцев ушные раковины.

Охотник подбежал к ней. На этот раз она увидела родной и красивый зелёный глаз отца:

– Ты цела? Они тебя не ранили?!

Ей даже показалось, что затянутый пеленой левый глаз вот-вот покрылся бы той же зелёной радужкой.

– Да, – растерянно ответила Прохожая, – Я… Я в порядке.

На всякий случай, она осмотрела себя и ощупала. Отец протянул «руку». Взявшись за протез, она встала и посмотрела чуть дальше.

Там, где дрался отец, лежали изрубленные… даже не тела, а куски того, что было работниками железной шахты. В голове Прохожей была настоящая каша.

– Это же люди…

– Уже нет! – развеял сомнения Охотник, – Это… Осквернённые.

Она резко обернулась, голос задрожал:

– Осквернённые?!

Взгляд отца заменил простое «да».

– Это то, что связано с моей мамой?.. То, что погубило её?

– Да, – ответил Охотник и указал на тела, – Они уже не люди. Посмотри на лица! Взгляни! Они давно мертвы. То, с чем мы дрались, страшнее тех, на кого охотимся.

Он опять зажмурился и схватился за голову.

– Отец? – Прохожая протянула к нему руку.

– Нам нужно уходить отсюда как можно скорее! – процедил он сквозь зубы, – И дальше!

– Что мы скажем заказчику?

– Ничего! Уходим!

Она снова послушалась. В таких случая лучше не перечить – это она давно поняла.

Когда они поднялись на вершину холма, с которого спускались, Прохожая вдруг остановилась и обернулась к лагерю. Никого. Так ей показалось.

– Дочь, идём! – приказ отца в очередной раз вернул девчонку в реальность.

***

«Я иначе представлял то, как подготовить девочку к правде о Скверне. Но в очередной раз проклятие обвело меня вокруг пальца… Ни разу за столько лет осквернённые не были так близко.

Пока росла дочка, я выбивал все близлежащие к Приграничью очаги. Но они вернулись. Что-то…или кто-то их привёл.

И именно в тот день я понял, что Скверна не просто вцепилась в меня, как клещ, а уже начала питаться…»

***

Осквернённый город дышал проклятием. Он вызвал в Прохожей тот первоначальный страх из шахтёрского лагеря много лет назад. Недаром ей вспомнилась первая встреча с осквернёнными.

Спустя шесть лет, она так и не смогла описать свой страх. Он не из таких, которые заставляют дрожать колени или спирают дыхание. Это что-то изнутри. Такое, что способно проявить себя на полную только во сне, где охотница бессильна. Такое, что прячется в недрах души. Как червяк в грибной шляпке: маленький, одинокий, но неумолимо прогрызающий себе путь – и питающийся тем, в чём живёт.

Прохожая миновала поворот и увидела одиноко стоявшую человеческую фигуру. Мужчина. В обычной, но измазанной грязью и разорванной одежде. Иссохший, похожий на обтянутый кожей скелет. Сипло дышал.

Туман то обнимал его, то отторгался, словно подталкивая его к действию. Осквернённый поднял голову – ломкие, редкие и поседевшие волосы не сразу дали понять, что он посмотрел своими пустыми мертвецкими глазами на незваную гостью.

Она знала, что делать дальше, но не знала, когда… И стоит ли?

Осквернённый вдохнул так, будто что-то застряло в горле, и бессловесно бормотал. Он вяло пошагал по направлению к ней.

«Один или нет?» – спросила себя Прохожая, медленно вынимая меч.

– Фа-а-а… – просипел осквернённый, – Фа…ран… Фа-ран-ди-и-и-и… Фаранди. Сталдра…

Услышав знакомые слова, Прохожая замерла, но взгляд её был иным. Она целилась.

«Один хрен, не знаю перевода!»

Разбежавшись, она промчалась мимо осквернённого. Лезвие «Лунного следа» смачно резануло по шее, а сила удара сбила тело с ног. Осквернённый прокрутился на месте и рухнул наземь. Завершил дело точный колющий в спину, прямиком в сердце. Охотница стряхнула чёрную жижу с лезвия, обтёрла об одежду осквернённого, затем взглянула вглубь тумана.

Амулет под курткой прижался к груди Прохожей и тонко завибрировал. Она услышала множественное шарканье по уличной плитке. Девушка осторожно отступила на несколько шагов, не сводя глаз с пелены.

Она прошептала:

– Вот чёрт…

Прохожая насчитала их больше десяти. Они неторопливо вышли из мглы и остановились. По центру стоял самый высокий – худощавый с соломенного цвета бородкой и рваной шляпе с широкими полями. Его мёртвый взгляд выдавал крайне редкую эмоцию, не свойственную осквернённым в принципе – он будто улыбался. Хищно.

Он поднял вверх правую руку, державшую вилы и истошно завопил. Затем резко направил орудие в сторону Прохожей.

– Хер эн до-о-о-р! – провыл дылда.

Вся толпа резко оживилась и бросилась к охотнице. Она не стала ждать и рванула от них, убирая меч. Первое, что пришло ей в голову, это вернуться к башне на пристани. Она ускорилась и повернула к арке.

«Твою мать!» – ударило ей в голову, когда она увидела в арке целую стаю собак, за которыми стояло двое осквернённых. Они указали на девушку рукой и что-то прохрипели. Псы с лаем бросились за добычей.

Сердце бешено заколотилось. Это была настоящая засада. Она ускорилась, что есть мочи, прямо, мимо толпы бывших горожан. Не оборачиваясь. Слыша, как лай про́клятых зверей был всё ближе. Она ловила глазами всё, что могло спасти её.

Нашла!

Слева валялась баррикада из торговых ящиков, над которой протягивалась балка с вывеской. Есть шанс забраться на крышу. Охотница чуть наклонилась и разогналась сильнее. Одним прыжком она допрыгнула почти до самого верха кучи, а вторым оттолкнулась от вершины и взмыла вверх.

Грудью столкнулась с брусом, руки вцепились в древесину, ногами махнула вбок, зацепилась за край и забралась на балку. Она повернула голову.

Одна из собак неестественно быстро разогналась.

«Достанет!»

За долю секунды охотница прыгнула в стену, оттолкнулась от неё и зацепилась за крышу. Злобная рычащая туша пролетела за спиной, досадно пролаяв из-за промаха. Вновь уперевшись ногами, Прохожая вскарабкалась на крышу, но черепица то и дело рассыпалась, мешая сделать это быстрее.

В голове не было чёткого плана – только самые смачные ругательства, что слышала от отца, Годо и которым сама научилась. Она посмотрела вниз. Стая псов, то ли пять, то ли семь, надрывисто лаяла и рычала. Один из них забрался на ящики и попытался допрыгнуть до крыши. Зацепился лапами, но Прохожая ударила мечом. Псина взвизгнула и сорвалась вниз, вереща от боли.

Она побежала по крышам, продолжая выискивать хоть какой-то путь для отступления или укрытия в сопровождении хаотичного хора осквернённых снизу. Прохожая не понимала, куда бежала – глаза направляли, а ноги вели туда, где можно было ступать и прыгать.

Перемахнув на очередную крышу, Прохожая услышала вой осквернённых достаточно далеко. Лишь эхо жутко доносилось, ложно сигналя, что опасность рядом. Но нет – опасность была повсюду!

Она вслух выразилась о ситуации коротким, но чересчур грязным словом, протяжно выдохнула, уперевшись руками о дрожавшие от перенапряжения колени. В какой-то момент она позволила себе приземлиться на них.

Она видела, как выходил пар из-под отопревшего под курткой тела, и расстегнулась. Под меховым верхом красовалась чёрная кожаная куртка с вшитыми внутрь хитиновыми пластинами – личная работа Прохожей, но с некоторыми «поправками» Годо.

Пластины были им выварены в растворе жжёных квасцов[1] – от этого они чернели и звенели, как камень, при ударе. На сгибах пластинки были тоньше и пропитаны льняным маслом уже руками Прохожей, чтобы не ломаться, а на груди и плечах их прикрывали стальные бляхи, приклёпанные поверх кожи.

Старик часто ворчал по поводу того, что такая защита быстрее выдаст её, чем защитит, но вера и самоуверенность семнадцатилетней тогда девчонки упорно сопротивлялись. В итоге, они нашли компромисс – вшить пластины внутрь куртки.

Переведя дыхание, Прохожая поднялась и огляделась вокруг себя на крыши домов и зданий. Заметила, примерно, в десятке метров справа высокий деревянный дом с балконом.

– Уже что-то! – сказала она и направилась к нему.

Когда она подошла к краю, то оценила расстояние до того дома – не допрыгнуть даже с разбега. Сложив руки на пояс, Прохожая вновь начала осматривать окрестности в поисках пути преодоления.

Она не стала даже смотреть вниз – не хотелось снова встретиться с толпой осквернённых. А вот протянутая между соседним и противоположным домами верёвка под крышами её заинтересовала. Она предположила, что когда-то она служила в качестве бельевой.

Прохожая перебралась на соседнюю крышу и осторожно подошла к краю. Под верёвкой тоже был небольшой балкон.

«Может, и перебираться никуда не надо?» – подумала она и аккуратно спустилась вниз.

На её счастье балкон был на совесть прочно закреплённым, раз выдержал грузное приземление Прохожей. Она осмотрела место – окна и дверь были заколочены. Надавив рукой на доски, поняла, что их не выломать, затем она присмотрелась на противоположный балкон.

«Даже если он тоже заколочен, попробую найти хоть какое-то укрытие…»

Она протёрла глаза костяшками пальцев – девушка устала за дни пути, включая сегодняшнюю передрягу. Ещё и кошмар в таверне не дал выспаться толком.

Прохожая схватилась за верёвку и несколько раз дёрнула в разные стороны. Задубевшая и почерневшая от многолетней влаги, она выглядела настолько же прочно, насколько и хрупко – равноценно.

«Надеюсь, выдержит…»

Прохожая перецепила меч на спину, под сумку, чтобы не болтался на поясе, крепко затянула все ремни, надела перчатки, перелезла через перила, ещё раз проверила прочность верёвки, выдохнула и зацепилась за неё руками и ногами и начала переправу.

Скрещенными ступнями она отталкивалась, а руками поочерёдно подтягивала себя с грузом. Девушка не торопилась, делала периодичные передышки. Рюкзак и меч предательски тянули вниз, дополняя нагрузку на давно уставшие руки.

«Не порвись, ради богов!» – мысленно умоляла она верёвку.

Половина пути пройдена, осталось самое непростое – подъём по дуге. Здесь упор на ноги и руки были одинаково сильными. Скрип верёвки давил на нервы, специально заставляя паниковать Прохожую. Туман внизу обманывал разум, будто бы за ним целая пропасть, хотя от неё до земли было около шести метров, но этого достаточно, чтобы сломать рёбра, разбить в труху позвонки и расколоть затылок. И всё, путешествие окончено – дальше только беспощадная и бескомпромиссная смерть.

Прохожая взглянула на конец пути. Оставалось всего ничего – метра четыре, но ей казалось, что десять.

«А я ещё на тренировки жаловалась, дура!» – ворчала про себя Прохожая, вспоминая выстроенную опекунами полосу изнурительных препятствий, среди которых были и верёвочные. Даже не знала, то ли благодарить за тяжкий опыт, то ли проклинать действительное.

В метре от балкона она услышала прозвучавший, как выстрел, треск волокон Она резко посмотрела на финишную черту. Мир сузился до этой верёвки – теперь она видела каждую нить, расползающуюся под её весом.

Она не думала – тело само рванулось вперёд. Пальцы впились в перила, ноги оттолкнулись от воздуха. Верёвка порвалась с глухим щелчком, но она уже цеплялась за балкон, содрав кожу с ладоней перчаток. Прохожая посмотрела на разорванный кусок и выругалась ещё раз, но тише. Затем осмотрела сам балкон.

«Кажется, не заколочена» – обратила она внимание на дверь и открыла её.

Глухой скрип отдавал в подушечки пальцев. Охотницу встретил полумрак, в нос ударил запахи застоявшейся пыли и заплесневелой сырости. Она прижала ладонь к амулету – он «молчал», но это не повод расслабляться. Прежде, чем войти, она перецепила меч обратно на пояс и обнажила его. Вглядываясь в темноту, она невольно вспомнила о фонаре, которым «пожертвовала» об морду портовой псины. Девушка обратила внимание на дверь – на ней были рваные дыры от гвоздей.

«Были заколочены, кто-то вырвал доски… – подумала она, – значит, я не единственный посетитель…»

Она переступила через порог. Пройдя пару шагов, Прохожая крепко зажмурилась и широко раскрыла глаза, чтобы те быстрее привыкли к темноте.

Это была небольшая кладовая. Уличный свет отражал контуры ящиков, мешков и прочего хлама. Охотница принюхалась и учуяла воск – где-то рядом есть свечи. Она увидела неподалёку от двери на небольшом столике скопление толстых свечей. Девушка поспешила к ним, нащупала рукой фитилёк и легко улыбнулась. Также рядом со столиком она увидела что-то похожее на лежанку.

«Здесь кто-то был. Вопрос, насколько давно?» – подумала она, пока спешно снимала сумку и достала из небольшого кармана огниво. Оглядевшись, увидела небольшую кипу бумаг, схватила одну, зажгла огнивом и с её помощью подожгла свечи. Черный чердак с тусклым серым светом наполнился тёплыми бумажно-жёлтыми оттенками от огней.

Дым и воск подарили мягкий, успокаивающий аромат. Она подняла ладони над пламенем, чтобы ощутить родное тепло. Затем решила проверить спуск вниз. Прохожая взяла чашу с одной из свеч и подошла к концу кладовки, во тьме которого она разглядела небольшой люк, ведущий вниз. Он был закрыт на щеколды.

«По всей видимости, здесь давно никого не было».

Прохожая на всякий случай дёрнула за ручку люка. Не поддаётся, щеколды здесь держат крепко. Она не решилась спускаться, вместо этого она поставила сверху несколько ящиков друг на друга. Шум и грохот откровенно выдавали её, но она успокаивала себя тем, что кто хочет напасть, тот воспользуется любым случаем.

Периодически прислушиваясь, она навела свой порядок: заблокировала люк, закрыла дверь на балкон и так же заставила ящиком и мешками, попутно найдя ещё несколько свечей, зажгла их, стряхнула пыль с лежанки из овечьих шкур и тяжело села, опершись спиной к стене.

Только сейчас она поняла, что давно не ела. Рука сама потянулась на дно сумки, где лежали припасы Бранимира – вяленая зайчатина, хлебные сухари, сушёные овощи и ягоды, два бурдюка с водой и её фляжка с вином. Такого скромного набора было достаточно, чтобы насытить девушку и расслабить по максимуму, особенно алкоголем.

Прохожая не понимала, то ли захмелела, то ли нет, из-за усталости, но она вспомнила отца, когда, будучи совсем малышкой, сидела на его коленях вечерами и изучала лицо: водила пальчиком по шраму на левом глазу, который он никогда не прикрывал повязкой, дёргала за бороду, на что он терпеливо сжимал губы. Стукала пальчиками по протезу, слушая, как глухо тот звенел и каким холодом он отдавал в отличие от всего тела.

Она даже помнила перегар от вина. В детстве он ей не нравился – слишком резкий и кислый, но между тем, сам отец был спокоен, если не бессилен. Он часто выпивал дома, особенно после долгих выходов на большую дорогу. Но редко когда буянил. При ней никогда. Как-то раз девочка поймала себя на мысли, что пьяным он был куда приятнее и добрее, нежели трезвым. Она чувствовала в нём при таком состоянии…папу.

Она накрылась одной из шкур, и обхватила себя руками, прижавшись к углу. Веки тяжелели. Она услышала, как по крыше застукали капли дождя.

«Хочу в детство…»

Акт II. "В кругу". Глава 05

«– Вперёд на огненные муки! —

В волнах овечьего руна

Я к небу воздеваю руки —

Как – древле – девушка одна…»

© М. И. Цветаева

«Практически всё детство я провела в тренировках и учению бестиария – энциклопедии чудовищ и тактике охоты на них. Иногда помогала дядюшке Годо в качестве подмастерья в кузне. С ним же я и выковала свой меч – „Лунный след“.

Как он мне говорил: «Махать мечом можно бесконечно, но обращаться с оружием надо всё равно, что ухаживать за ребёнком. К каждому клинку нужен свой подход и своя забота».

Что касается отца, то, порой, я воспринимала его не как папу, а как учителя, мастера. Только спустя годы я поняла, что мы были с ним на равных: я училась быть охотником на чудовищ, а он – родителем».

***

Четырнадцать лет назад.

Она не просто смотрела вперёд – выслеживала, выжидала лучшего момента. Зверь в доме ритмично рычал. Девочка, крадучись, выскользнула через окно и так же, ступая мягко по земле, направилась в сторону реки.

– И куда это собралась маленькая проказница? – низкий, с лёгкой хрипотцой, голос перехватил её инициативу сбежать.

Девочка как шла, так и замерла на месте, затем медленно повернула голову и встретилась с бледно-голубыми глазами, сияющими под густыми седыми бровями кузнеца Годрика. Он стоял в нескольких метрах от ребёнка, скрестив руки. Лишь шевелящаяся борода могла выдать в нём эмоцию – он был строг и ехиден одновременно.

Девочка обречённо вздохнула, развернулась к нему полностью и проворчала тоненьким жалобным голоском:

– Я очень-очень устала! – она так же обречённо махнула руками, выражая горечь тяжёлой участи учащегося, – Эти учебники такие скучные! Дядюшка Годо, почему люди с рождения сразу не становятся умными?

Такой простой и в то же время глубокий для девятилетнего ребёнка вопрос заставил кузнеца охладить свой пыл и усмехнуться:

– Ха! Наверное, потому что было бы скучно жить, если всё знать. Что ты сегодня читала?

Её голос стал ещё ворчливее, как у недовольного гнома-банкира, которому задержали получку:

– Энциклопедию «Магические чудища и где они обитают».

Такой смачный шлепок по своему же лбу мог бы вызвать у любого другого лёгкое сотрясение, но не у Годо:

– Божечки-ёжички! У тебя не папаша, а садист какой-то! – далее он говорил будто бы не девочке, – Такую литературу я кое-как осилил, а он ребёнка заставил читать!

Из дома раздался голос отца:

– Я всё слышу!

Охотник лениво вышел, зевая, и встал в дверном проёме, так же, как и Годо, скрестив руки и опершись правым плечом о косяк. Он назидательно обратился к девочке:

– Так-так, стоило мне притвориться спящим, так ты сразу шмыгнула из комнаты!

Годо хлопнул по бёдрам и воскликнул:

– Я тебя умоляю! Притворился он! Храпел так, что стены трещали, а пасущиеся неподалёку олени бежали, сломя голову! А вороны со страху обгадили…

Охотник не дал закончить:

– Это тактика, которой я придерживался!

Он прикрыл кулаком рот, чтобы не зевнуть. Девочка в это время тихонько хихикнула, вспомнив, как пару минут назад, согласно «тактике» Охотник успешно имитировал звуки варлаарских мамонтов, называемые почему-то храпом. Охотник посмотрел на неё и продолжил допрос:

– Ну что, подопечная, говори, почему убежала?

Девочка забегала глазками и протараторила:

– Я хотела потренироваться, чтобы… мышцы разогреть, мастер!

Маленькой она часто к отцу обращалась «мастер», особенно в годы активного обучения. Охотник настаивал, что во время работы всё личное должно было отходить на задний план. И такое обращение было частью некой внутренней дисциплины и расстановки границ. Либо, как шутил Годрик, ему просто нравилось считать себя таким.

– М-м-м, – недоверчиво кивнул Охотник, – Молодая кровь требует дела. Понимаю. Но ты должна обычного призрака от полтергейста отличать!

Его левый глаз словно пробуривал ребёнка, чем вызывал зачастую оторопь. Но на этот раз девочка закатила глаза, демонстративно скрестила руки, как взрослые, и выразительно, как при чтении, пересказала:

– Полтергейстом зовётся дух незримый, что пугает живых проказами своими. Слабее он морока, ибо из мира духов он зло чинит. Узреть его можно только тем, кто к магии чувствителен, либо осыпав солью место его обитания да ладанами окурить сие место. Тогда и можно изгонять нечистый дух