Кровь Демона

Глава 1

Глава 1.

Первый день в одиночестве... Что может быть лучше? Тишина, покой, ни воплей Краге, ни нудного бормотания Юрита. Просто ты, конь и дорога. Иллюзия свободы, которая, как и любая другая иллюзия в этом прогнившем мире, длилась недолго.

Я гнал коня до темноты, рассчитывая на постоялый двор, отмеченный на моей карте, которую, к слову, чертил, кажется, слепой гном, страдающий маразмом. То, что предстало моим глазам, было не постоялым двором, а чёрным, дымящимся остовом чьей-то недолгой и бессмысленной жизни.

Трактир сгорел дотла. Остались лишь почерневшие, кривые балки и груды обугленного камня. Ни движения, ни магии, ни даже приличного запаха. Только смерть и запустение. Уныло. Рядом, на лугу, пристроился караван — три повозки, десяток мулов, вся эта дребедень накрыта брезентом. А чуть дальше, будто для контраста с купеческой серостью, расположился отряд королевских стражников. Человек двадцать в синих плащах с лилией.

«Что ж, компания найдена, — подумал я без особого восторга. — Лучше вонять с людьми, чем в одиночку нюхать пепелище». Я направил коня к лагерю.

Меня заметили сразу. Стражники насторожились, руки их инстинктивно легли на рукояти мечей. Привычное дело. Никто не любит чужаков, особенно тех, кто не похож на занюханного обозника.

— Добрый вечер. Я ехал с надеждой заночевать в трактире. Что с ним случилось? — спросил я, стараясь говорить как можно более... нейтрально.

Капитан стражников, мужик с красным лицом, опаленным ветрами и крепким алкоголем, оценил меня, моего добротного коня и свежепошитый плащ. Взгляд его был полон того самого недоверия, которое я так любил в людях.

— Мы тоже рассчитывали на отдых. Трактир сгорел. Несколько дней назад, судя по всему. Чёрт знает что творится на дорогах.

— Разрешите присоединиться к стоянке?

Капитан кивнул. Неохотно. Атмосфера в лагере была напряжённой, как тетива арбалета. Купец и возчики шушукались, косились в сторону леса. Стражники вели себя тише воды, ниже травы, что для вояк на привале — верный признак беды. Я быстро поставил свою палатку, приготовился к ночи. Перед сном положил рядом Вехоход и короткий меч. Уже выработалась привычка.

Проснулся среди ночи. Лежал неподвижно, слушал. И услышал. Крадущиеся шаги. Не два, не четыре. Много. Они окружали лагерь. Мягко, почти бесшумно.

Я медленно потянулся к пологу палатки, но не успел. Палатка прогнулась внутрь под огромным весом. Прочная ткань затрещала. И сквозь неё, с мокрым, рвущимся звуком, пролезли пять длинных, искривлённых когтей. Каждый — с мою ладонь. Они впились мне в плечо.

Боль была острой и огненной, будто меня приложили раскаленным железом. Я рванулся в сторону. В тот же миг снаружи раздались крики — сначала один, предсмертный, потом другой, полный ужаса. Лагерь взорвался хаосом. Завыли стражники, зазвенела сталь, загорелись факелы.

Я выкатился под звёздное небо в самый ад. Воздух резали крики ужаса и предсмертные хрипы. В свете факелов метались тени — огромные, покрытые бурой и чёрной шерстью, с синими точками глаз. Оборотни. Один стражник пытался поднять алебарду, но был сбит с ног, и его горло исчезло в пасти чудовища. Купец с факелом отчаянно замахнулся, но оборотень, двигающийся как живая тень, ушёл от удара и вонзил клыки ему в бедро.

Я уже стоял на ногах, Вехоход в одной руке, короткий меч — в другой. Рана на плече пылала, но адреналин заглушал боль. Передо мной встал оборотень. Высокий, с серой, в шрамах шерстью. Его жёлтые глаза скользнули по моей ране, по оружию. С другой стороны появились ещё двое.

Приехали. Что ж, развлекаемся дальше.

Первый, самый крупный, не стал ждать приглашения. Он прыгнул, сжимая челюсти на моей левой руке. Боль была невыносимой, жгучей, но... странной. Он тут же отпрянул, заскулил, затряс головой, будто в пасть ему сунули раскаленный уголь. Моя кровь, демоническая смешанная с божественной дрянью, что текла в моих жилах после перерождения в человека, оказалась для него ядом. Не смертельным, нет — просто отвратительным на вкус, вызывающим жжение и тошноту. Мелкое, но приятное преимущество.

Оборотень, дергаясь, отступил. Остальные двое замерли, их синие глаза сфокусировались на моей руке, потом на мне. Они почуяли неладное.

— Что, твари? Не нравится вкус? — сплюнул я, вытирая кровь с кинжала.

Хаос вокруг не стихал. Крики, звон стали, хрипы. Стражники гибли быстро. Купцы... купцы просто орали. Я отбивался, используя Вехоход как посох, а кинжал — для ближнего боя. Я не был героем, я был выживальщиком. И яд в моей крови давал мне небольшой шанс.

Битва превратилась в кровавый, грязный танец. Я нападал, они отступали, морщась от запаха моей крови. В конце концов, я остался один посреди лагеря. Десятки трупов — стражников и купцов. Дым от костров застилал небо.

И тут они окружили меня. Тени выныривали из темноты, из леса, из-за повозок. Два десятка пар горящих глаз. Они держали дистанцию, рычали, но атаковать не решались. Знали теперь цену моей крови.

Из темноты, медленно, вышел вперед вожак. Он был больше остальных, шерсть его была почти черная, глаза горели ледяным синим огнем. Вожак шел с достоинством хищника, уверенного в своей силе. И остановился в нескольких шагах от меня.

Оборотень смотрел на меня а, вокруг меня сжималось кольцо. Тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих и потрескиванием догорающих повозок, наполнилась напряжением. Я стоял, готовый умереть дорого.

— Ты... сделал больше, чем знаешь, демон... — прозвучало в воздухе, словно скрежет камней. Язык был ломаным, чужим, но понятным.

Я не опустил оружия. «Что ж, поговорим», — подумал я, стискивая рукоять кинжала.

— Мое имя... нет. Мое имя было давно украдено, — продолжил он, игнорируя мое напряжение. — Но ты... ты вернул нам нашу волю. Более десяти лет наш клан был в ментальном рабстве. Мы не были свободны. Мы были оружием той, которую ты убил... Скверноматери из глубин пещер в проклятых горах.

Он указал лапой на мою раненую руку.

— Твоя кровь... она отравлена силой Древнего Бога, да? Та же сила, что разорвала ее сущность в той битве... в древнем тоннеле. Когда ты нанес тот удар... последний удар, ты сломал цепи, что держали нас.

Напряжение медленно спадало. Вокруг меня оборотни опускали головы, их рычание стихало. Они слушали своего вожака, а не готовились к атаке.

— Ты не враг. Ты брат по оружию. Герой, который вернул нам свободу. Мы теперь называемся кланом «Вольные Варги» и благодаря тебе теперь свободны. Уходим мы в дикие леса, на свою древнюю родину. Снова будем охотиться, чтобы жить, а не чтобы служить.

— Теперь, Мэл прими наш дар... — он впервые использовал мое имя, — мы проведем ритуал. Простой, но важный. Он закрепит твое место среди нас и даст тебе часть нашей силы.

Он подал знак, и несколько оборотней подошли ближе, образуя круг. Вожак указал на мою рану.

— Укус оборотня не пройдет для тебя бесследно. Ты не станешь одним из нас, твоя демоническая сущность не позволит. Но он изменит тебя. Вместе с ритуалом... это даст тебе нечто большее.

Он повернулся к одному из своих. Тот быстро принес что-то завернутое в шкуру. Вожак взял сверток.

— Это наш подарок. Символ нашего клана и знак твоего нового родства с нами.

Он развернул шкуру, и внутри оказался амулет — искусно вырезанная из кости фигурка волка, висящая на толстом кожаном шнуре.

Они начали свой ритуал — низкое, гортанное пение, которое вибрировало в груди. Вожак взял немного моей крови с раны и смешал с какой-то травой и своей слюной. Он нанес смесь на амулет и протянул мне.

— Надень.

Я опустил оружие и надел амулет. Сразу почувствовал, как по венам разливается жар. Мой пульс участился, мир вокруг обострился. Я чувствовал запахи леса, гари, крови так сильно, что закружилась голова. Слух стал острее, я слышал шелест листьев за сотню шагов от себя.

— Теперь, — прохрипел вожак, — ты можешь призывать нашу силу. Пока лишь только на десять секунд в день. Это мало, но достаточно, чтобы изменить исход схватки. Когда канал силы у тебя окрепнет ты сможешь использовать умение дольше и чаще. Используй его с умом. И... прощай, брат.

Он развернулся, издав громкий, призывный вой. Весь клан, казалось, растворился в ночи за считанные секунды, оставив меня одного среди трупов и дымящихся развалин. Я стоял, сжимая амулет в форме волка, ощущая новую, дикую силу, пульсирующую в моих жилах.

Лагерь молчал. Тишина была тяжелой, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих повозок да стонами раненых. Я прошел мимо тел стражников, мимо купцов. Смерть уравняла их всех: гордых вояк с лилиями на плащах и перепуганных торгашей.

Моя рана на плече ныла, но жар от амулета, казалось, вытягивал из нее боль. Я чувствовал, как меняется мое тело, как обостряются чувства. Запах крови был не просто запахом — это была симфония железа, соли и чего-то животного, дикого.

Я дошел до своего коня. Он стоял привязанным, дрожащим, но живым. Я оседлал его. С собой взял только самое необходимое. Капитанский меч, что валялся рядом с его обезглавленным телом, я оставил — слишком много чести для него.

Я бросил последний взгляд на пепелище трактира и на кровавое месиво лагеря. Никто не выжил, кроме меня. И оборотней. Я хоть и был один, но теперь я нес в себе часть их дара. Десять секунд волчьей силы в день. Это мало, но достаточно, чтобы перевернуть исход схватки.

Дорога на юг, в Транцер, ждала. Я почуял зов, что гнал меня на север. Что-то сильное и темное. Теперь я был готов встретиться с этим. Или по крайней мере, у меня был шанс.

Я погнал коня прочь, в темноту, оставляя за спиной мертвецов и свое прошлое. Мое новое родство с Вольными Варгами было подтверждено кровью, и я знал, что это не последняя глава в моей проклятой истории.

Следующие три дня были тусклым мазком на холсте моего путешествия. Дорога на Транцер была оживленнее, чем я ожидал. Караваны, одинокие всадники, паломники — мир продолжал крутиться, пока я ехал, отягощенный новой силой и старыми воспоминаниями о резне. Я избегал крупных городов, предпочитая придорожные таверны и ночевки под открытым небом.

На четвертый день я остановился в приличном, на удивление, постоялом дворе «Под Семью Звездами». Камень, дерево, запах жареного мяса и пива. Классика. Я занял столик в углу, подальше от гомонящей толпы. Мой волчий амулет был спрятан под плащом.

Он сел напротив меня тихо, словно тень. Ни стука сапог, ни скрипа стула. Просто появился из марева таверны, из шума и людского гама.

Пёс Господень. Я узнал его по глазам — холодным, стальным, безжизненным. И по едва уловимому запаху железа и пота, что не мог скрыть даже дорогой эль. Он был одет как обычный путешественник, но под плащом я угадывал контуры доспеха.

— Мэлхер, — его голос был ровным, лишенным эмоций. Он не спрашивал, он констатировал факт.

Я не двинулся. Не потянулся к мечу. Просто продолжил жевать жесткое мясо. — Ты ошибся дверью.

Он усмехнулся, тонко, уголком рта. — Приказ на твою голову отозван. На данный момент. Но не отменен. Он просто ждет своего часа, лежит в ящике у Генерального Прокуратора, как заточенный нож под подушкой.

Я подавился куском. Орден не отменяет приказы.

— Мы знаем о резне в лагере, — он наклонился вперед. Его глаза, казалось, втягивали свет из тусклого зала. — Знаем о крови простых людей и стражников. Знаем, что ты якшаешься с оборотнями, этой древней скверной. Этого достаточно, чтобы тебя четвертовали на главной площади Транцера. Медленно. В назидание.

Он положил на стол небольшой кожаный мешочек. — Здесь деньги на дорогу. — Это аванс.

— За что? — мой голос был хриплым, как шелест осенних листьев.

— За твою жизнь. Прокуратор решил дать тебе шанс искупить грехи перед Богом и Орденом. Искупление, правда, довольно грязное и смертельно опасное. Как ты любишь.

Я поднял бровь. — Щедро.

— Это не милосердие. Это инвестиции в наше и твое спокойное существование в этом мире.

Он развернул на столе кусок пергамента, плотной вощеной бумаги, исчерченной знаками и тремя крупными красными крестами. Карта была новой и очень детальной.

— Это твоя дорога в Транцер. Вот здесь, — он ткнул пальцем в первый крест, — место Скверны. Тебе нужно зачистить там все. Сам разберешься что да как. Здесь, — второй крест, его палец переместился, — еще одно гнездо ереси. Ну и третий... там будет посложнее.

Он поднял взгляд. Ни тени эмоций, только холод стали.

— Это не просьба, Мэлхер. Это приказ. У тебя нет выбора. Либо ты берешься за эту работу и остаешься на свободе, пока выполняешь ее, либо через час твои кишки будут наматывать на колесо телеги. Выбирай.

Я сжал кулаки. Мой новообретенный волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Свобода... это было хорошее слово. Жаль, что всего лишь слово.

— Ясно, — я кивнул на карту, вглядываясь в детали маршрута и отмеченные опасности. — Дорога дальняя. Передайте мое почтение Генеральному Прокуратору. Я сделаю все что в моих силах. Но не забывайте что путешествия нынче не дешевы и хорошая амуниция стоит дорого.

Пес пристально посмотрел на меня и достал еще один кошель, потуже.

— И помни: мы всегда рядом.

Он растворился в толпе, словно его и не было, оставив меня наедине с деньгами, проклятой картой и тяжелым, липким чувством, что поводок у меня теперь просто длиннее, но все еще крепок.

Я оплатил комнату, запер дверь на засов и провалился в тяжелый сон. Утром, собрав скудные пожитки и припрятав амулет под плащом, я оседлал коня.

Моим проводником была карта с тремя красными крестами. Она вела прямо в Транцер, а по дороге меня ждали отмеченные места Скверны. Я ехал несколько дней, держась подальше от крупных трактов, размышляя о том, что за ересь или скверна скрывается в этих местах, что даже Орден присылает наемника, а не своих адептов. И наконец вдали показался небольшой городок совпавший с первой отметкой на карте.

Он встретил меня распахнутыми воротами, которые казались скорее приглашением для стервятников, чем защитой для жителей. Надвратная решетка, изъеденная ржавчиной, лежала в придорожной грязи, словно сломанный зуб. Я уже собирался въехать в эту тихую пасть, когда мой взгляд уловил слабый огонёк справа от дороги. Покосившийся трактир с вывеской «Под Семью Звездами». Одно окно на первом этаже тускло светилось, а из трубы шел небольшой дымок. И что важнее — моё внутреннее зрение показывало не тусклое свечение умирающей воли, как впереди за городскими стенами, а яростный, живой огонь как факел в болоте.

Я спешился у покосившегося крыльца, привязал коня к старому, трухлявому столбу и толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло травами, уксусом, чем-то горьким и… чистотой. Относительной. Воздух был густым от испарений тинктур и отваров. За грубым деревянным столом, заваленным свитками, склянками и сушеными корешками, сидела женщина. Высокая, худая до костистости, с позвоночником, прямым, как клинок. Волосы, черные, как смоль, были стянуты в тугой узел, открывая лицо с резкими, будто высеченными из гранита чертами. Ее глаза — пронзительные, цвета зимнего неба — поднялись на меня, когда я вошел, и в них мелькнула не просто диагностическая оценка, а настоящая искра живого, не съеденного гнилью интереса. Она смотрела на меня не со страхом, а с холодным, обжигающим интересом. Смотрела так, будто я был редким, опасным и невероятно занятным экземпляром жука.

— Кто ты? — её голос был низким, хрипловатым от дыма реактивов и долгого молчания. — Как ты добрался досюда? Мимо проходят только человеческие овощи. — Она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал мёртвый город. — Скверна начинает влиять на умы ещё за три мили до этого места. Люди тупеют, теряют волю, забывают, зачем шли… А потом просто присоединяются к прогулке. А ты… Ты стоишь. И глаза у тебя хоть и уставшие до чёртиков, но в них есть искра. Неприятная, колючая, чужая… но искра. Закрой дверь на засов и подойди сюда. Не ближе трёх шагов. Посмотрим кто ты таков.

Я выполнил оба приказа. Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Её взгляд, цвета зимнего неба, скользил по мне, словно скальпель, ища место для первого надреза.

— Человек. Вроде, — наконец произнесла она, слегка наклонив голову. Её ноздри чуть дрогнули, будто она улавливала запах, невидимый мне. — Но я чую что-то… тяжёлое. Кислое. Из самых глубоких пластов. Ада? Близко, но нет. И ещё что-то… дикое. Свежее. Острое, как сосновая хвоя после грозы. — Она прищурилась. — Ты оборотень? Нет. Оборотни пахнут по-другому. Псиной, мокрой шерстью и старой кровью. У тебя… иначе. В тебе это не смешано, а скорее… наслоено. Как плохо закрашенная фреска. Ладно. — Она махнула рукой, отсекая дальнейшие догадки. — Давай, рассказывай, незнакомец. Сначала факты. А потом, может быть, разберёмся с тем, что ты есть на самом деле.

—Я Ильза Вейт. Магистр прикладной таумологии. По несчастному стечению обстоятельств — главный по этой… биомагической помойке. Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась стальная нить интеллекта.

— Прибыла сюда из самой Академии Арканума. Ректор меня… попросил разобраться с одной локальной проблемой. Милая такая академическая задачечка: «изучить и нейтрализовать аномалию». — Она иронично обвела рукой пространство вокруг, включая окно, за которым лежал мёртвый город. — Приехала сюда полторы недели назад. А «аномалия», между тем, оказалась живой, голодной и очень, очень креативной. — Она указала подбородком на полки со склянками. — Всё, что я успела сделать — это понять, как она убивает. Как нейтрализовать… ещё нет. Каждый новый образец ведёт себя иначе. Это как пытаться поймать дым голыми руками. — Она уставилась на меня, и в её глазах читалась не злоба, а жгучее, почти отчаянное любопытство. — А ты… ты первый, кто не превратился в овощ по дороге сюда. Кто ты и, главное, что ты такое? И не ври. Я умею распознавать ложь.

Я рассказал. Не всё, но достаточно. Об Ордене. О карте с тремя кровавыми крестами. О себе – туманно, обрывками, но она ловила каждое слово, как голодный зверь. Я видел, как в её ледяных глазах загорается не просто интерес, а тот самый азарт учёного, нашедшего ключевой фрагмент головоломки.

— Орден… «Псы Господни», — произнесла она задумчиво, словно пробуя название на вкус. — Значит, ситуация вышла за рамки «академической проблемки», если они начали нанимать… таких, как ты. — Она не стала уточнять, кого она имела в виду под «такими». Её взгляд уже прилип к карте, которую я развернул на столе, отодвинув склянки. Её палец с коротко остриженным ногтем ткнул во второй крест.

— Сизые болота. Логично. Там вечно творится какая-то биомантическая мерзость. Болотная гниль, мутировавшие твари… Орден мог заметить всплеск активности. — Палец скользнул к третьему, самому удалённому кресту. Её брови поползли вверх. — А вот это… интереснее. Графство Тронт. Это уже не глушь. Если скверна добралась туда… — Она оторвала взгляд от карты и посмотрела на меня. И твой милый Орден либо не понимает масштаба, либо не хочет пугать публику, отправляя на уборку лишь одного… специалиста по грязной работе.

Она откинулась назад, сложив руки, и её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалось не подозрение, а расчёт.

— Ладно, чужеземец с дурной репутацией и интересной био-магической сигнатурой. Твоя первая точка — здесь. И она же — моя проблема. У нас есть общий интерес. Я знаю что это. Примерно. И я знаю, как это можно попытаться убить, в теории. Но мне нужны руки, ноги и та самая аномальная стойкость, которая тебя сюда привела. А тебе, чтобы двигаться дальше по твоему весёлому списку, нужно сначала вычеркнуть этот пункт. — Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, без тепла, но с твёрдой решимостью.

— Похоже, мы заключили сделку, даже не обсуждая условия. Классика.

—Источник этой падали — на окраине. Старый храм, заброшенный еще до того, как мой дед родился. Но никто не может подойти близко. Воля испаряется, как спирт на раскаленной сковороде. Люди просто… садятся у порога храма и ждут, пока их сожрут твари. Я пыталась подойти. Не вышло. Воля тает, как воск рядом с огнём. Это не физическое воздействие — это прямое пожирание психической энергии. Магические щиты бесполезны, они лишь дают пищу. Нужна либо абсолютная пустота, либо… — её взгляд снова скользнул по мне, — абсолютная иная природа. Вроде твоей.

— Вот моё предложение. Переночуй здесь. Завтра утром сделай заход к храму. Ты идешь туда. Смотришь, что за дерьмо там завелось. И пытаешься это дерьмо прибить, закопать или уговорить уйти — мне всё равно. Хотя бы прощупай оборону. Вернись и расскажи. А я дам тебе все что в моих силах. Настоящие свитки и элексиры, не ту хрень, что продают на рынке. А те которые реально работают. Когда я вернулся к своему коню, привязанному у края дороги, с ним уже было неладно. Он не ржал, не бил копытом. Он стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку перед собой. Его глаза, обычно такие живые и настороженные, были пустыми и мутными. Я попытался взять его под уздцы — он не сопротивлялся, но и не подчинялся. Просто стоял, как тяжёлый, тёплый мешок с костями.

Я повёл его к конюшне, подталкивая плечом. Он шёл, спотыкаясь, абсолютно пассивный.

— Не реагирует, — сказала Ильза, увидев его. Она вышла на крыльцо, и её лицо не выразило ни удивления, ни жалости. — Я же говорила. Теперь он не боится. Не хочет. Не существует. Просто мясо, которое ещё дышит.

Она была права. Конь больше не реагировал ни на мой голос, ни на шлепок, ни на протянутую к его морде руку. И тогда он сам, без всякой команды, медленно и величаво, как кортеж призрака, тронулся с места. Он пошёл в город по главной улице, прямо по центру дороги. Я крикнул, схватился за повод — он просто тащил меня за собой, не обращая внимания, с той же каменной, безразличной медлительностью. У городских ворот я отпустил руку. Смотреть на это было невыносимо.

Я наблюдал, как его силуэт удаляется по пустой улице, пока он не скрылся в серой дымке, висящей над городскими кварталами.

Вернувшись увидел как Ильза разогревает какую-то густую похлёбку из своих запасов. Затем молча налила две миски.

— Ну что, — сказала она, не глядя. Ложка звякнула о край миски. — Понял, наконец? Нет тут никакой разницы. Никакой избирательности, никакой высшей цели. Тупая, всепожирающая дрянь. Как ржавчина. Как огонь. Берёт что ближе — человека, коня, пса, крысу. Всё превращает в дерьмо.

— Да гори они огнём, твои деньги, — отрезала она, ставя передо мной миску. — И мои тоже. Здесь теперь только две ценности — то, что у меня и тебя в черепе. Всё остальное — расходный материал. Садись, ешь, завтра с утра пойдёшь смотреть на эту падаль вблизи.Я стоял в дверях сжимая Вехоход и глядя на пустое место у плетня, где только что стоял конь. Теперь там была лишь вмятая в грязь подкова. — Мои деньги и имущетво, — пробормотал я в пустоту.

— Я тут полторы недели на пайке из каши с вяленым мясом и собственными мыслями, — сказала она садясь напротив.

И понеслось. Сначала осторожно, о работе: о неудачных формулах, об особенностях гнили, о том, как она пыталась классифицировать штаммы. Потом — сбивчивее, личное: об Академии, о интригах, о том, как её исследование некромантических аномалий считают «мрачным» и «неженским». Ей было около тридцати, но в тусклом свете масляной лампы, с распущенными чёрными волосами, падавшими на плечи, она казалась и моложе, и старше одновременно — уставшей девчонкой и умудрённой, израненной цинизмом женщиной.

— А ты знаешь, что такое пачули? — вдруг спросила она, подперев щеку ладонью. — Я читала, их где-то на юге выращивают. В её жестах, в том, как она наклонялась через стол, чувствовалась давно подавляемая потребность в контакте.

И когда её рука, поправляя волосы, случайно коснулась моей, лежащей на столе, она не отдернула её. Замолчала. Её пальцы остались лежать в сантиметре от моих пальцев. Вопрос висел в воздухе, тёплый и неловкий.

Я отстранился. Поднялся, унёс свою миску и поставил на стойку трактирщика. Звук посуды в тишине прозвучал оглушительно громко.

— Я пойду наверх. Посплю, — сказал я, не глядя на неё. — Завтра надо идти к храму.

За спиной воцарилась тишина. Потом раздался её голос, снова ровный, профессиональный, но с новой, еле уловимой хрипотцой.

— Вторая дверь по коридору свободная комната. И… не стоит опасаться. Эта тварь — не хищник в обычном смысле. Она убивает только безвольных, тех, кто уже сдался.

Я кивнул, не оборачиваясь, и стал подниматься по скрипучим ступеням.

Утром я проснулся от пения Ильзы, низкого, грудного, нестройного, но удивительно чистого по звучанию.

Я кивнул, хотя она этого не видела. Позавтракали тем же, что было на ужин — густой похлёбкой.Я спустился вниз. Ильза стояла у стола, перебирая склянки и напевая какую-то странную, заковыристую мелодию, больше похожую на заговор, чем на песню. — Не спится? — пробормотал я. — Я этой ночью почти не спала. Тревожно на душе. Я живых людей уже вторую неделю не видела. — Будь пожалуйста внимательным. И не пытайся быть героем. Герои здесь просто удобряют почву.

— Постараюсь.— Увидишь что-то новое — запомни. Детали. Это важно.

Выйдя на центральную улицу, я окунулся в атмосферу, где жизнь и смерть смешались в единую, липкую субстанцию. Дома стояли серые и покосившиеся, окна их походили на слепые глазницы, не отражающие ни солнца, ни надежды. Стены были влажными от постоянной сырости и покрыты черными, как обугленное дерево, пятнами «магической гнили».

Вонь стояла невыносимая — смесь гниющей соломы, застарелого пота и того специфического, кислого запаха безнадеги, который ни с чем не спутаешь. Люди сидели на корточках у стен, пустые, словно из них вынули все внутренности, оставив одну оболочку. Глаза их были синими точками без жизни, а по коже расползалась та самая гниль. Никто не кричал, не плакал, не смеялся — они потеряли волю к жизни, самое главное, что отличает человека от трупа.

Я остановился в тени высокого здания, наблюдая за этим парадом мертвых при жизни. Сконцентрировал свой взгляд, активируя свое внутреннее чутье, дар Древнего Бога, что смешался с моей демонической кровью. Мир вокруг на мгновение исказился, став отчетливее, линии магии проступили, словно вены на коже.

В обычных людях я видел тусклые, мерцающие огоньки жизненной силы. Но здесь... здесь эти огоньки были похожи на оплывшие свечи на ветру. Магическая гниль выглядела как черные, маслянистые щупальца, обвивающие их тонкие сущности, медленно, с методичной жестокостью высасывающие из них волю и дух. Чем чернее были пятна на коже, тем тусклее был огонек жизни.

Я видел, как эта скверна тянется тонкими нитями в сторону окраины города, к старому заброшенному храму. Источник фонил грязной, неестественной энергией, которая искажала само пространство, делая его похожим на раскаленный воздух над костром.

Посередине улицы, по которой я шел, медленно переставлял ноги человек в рваном, когда-то синем плаще. Он двигался как живая тень, без цели, без направления, просто переходил из одной стороны улицы в другую. В его груди я увидел лишь тлеющий уголек, окруженный особенно густым клубком черной магии.

Этот человек был воплощением всего, что здесь происходило: его шаги были мягкими, почти бесшумными, а лицо — маской безразличия. Он не смотрел на меня, не реагировал, его мир сузился до переставления одной ноги перед другой.

Холодный пот выступил на спине, не от страха, а от осознания масштаба этой чумы. Я поправил Вехоход за спиной, проверил, как лежит в руке короткий меч, убедился, что ножны надежно закреплены. Мой волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Я был готов.

Я направился к окраине города, где, находился старый заброшенный храм — источник всей этой скверны. Я шел медленно, активируя свое внутреннее чутье, наблюдая, как черные, маслянистые щупальца магии опутывают город. Наконец, вдали показалось полуразрушенное здание.

Прямо на полуразрушенном крыльце храма, на широких, заваленных каменной крошкой ступенях, сидели люди. Их позы были неестественными, расслабленными до полной бесформенности, как у тряпичных кукол, брошенных в углу. Они не шевелились, не издавали звуков. Их глаза, широко открытые, смотрели не на меня, не на мир вокруг, а куда-то сквозь каменную кладку храма, вглубь той тьмы, что пульсировала внутри. Они не были мертвы. Дыхание слегка поднимало их груди. Но в них не осталось ничего, что делало бы человека человеком — ни воли, ни страха, ни любопытства. Они были просто органической массой, окончательными овощами, созревшими под чёрным солнцем скверны и оставленными у самого её порога как последнее, самое жуткое предупреждение. Тут был и мой конь, он стоял среди чахлой, почерневшей травы. Так же неподвижно, с опущенной головой. На нём всё ещё висело седло, перекосившееся на один бок, и болтались стремена. Он был таким же «овощем», как и люди на ступенях, только проще, примитивнее, окончательнее.

Я подошёл, рассек ножом подпруги, сбросил седло и потник на землю. Вынул из седельных сумок свои немногочисленные пожитки и кошель. Конь даже не дрогнул. Его шерсть была влажной от утренней росы и липкой на ощупь.

Я толкнул тяжелые, прогнившие двери старого храма, и они отворились с хриплым, умирающим скрипом, словно последний вздох этого проклятого места. Воздух внутри был густым, теплым, влажным, как парная, и пах грибницей и чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Каждый мой шаг глох — пол был покрыт толстым слоем упругого, влажного мицелия, той самой черной гнили, что я видел снаружи на стенах города. Стены храма тоже были затянуты этой живой, пульсирующей сеткой, словно храм был сердцем огромного, больного организма.

И тут я увидел их. Муравьи. Но не те мелкие твари, что копошатся в земле.

Они были размером с крысу. Их хитиновые панцири покрывала та же черная, бархатистая плесень. Двигались они жутко синхронно, без суеты, абсолютно тихо — ни единого шороха лапок по мицелию. Они не бросились на меня; они просто игнорировали чужака, занятые своей жуткой работой. Они тащили куски чего-то: обглоданные кости, клочья одежды, куски древесины. И несли это всё в центр зала, к разрушенному алтарю, где тьма была особенно густой и осязаемой.

Я вытащил Вехоход, чувствуя, как амулет волка под плащом наливается жаром. Вопрос был не в том, что здесь происходит, а в том, как эту заразу уничтожить. Это не зло. Не в том смысле, в каком злы демоны, жаждущие крови, или люди, алчущие власти. Это природа. Чистая, безжалостная, лишённая всякой морали биологическая и магическая машина. Она нашла новую, чудовищно эффективную форму существования и теперь просто следует своей логике. Город для неё — не крепость, не дом. Он — всего лишь питательный субстрат, как для обычного гриба трухлявый пень. Люди — богатая органикой биомасса, которую нужно расщепить, переработать и превратить в большее количество улья. Их апатия — это не симптом болезни, а начало пищеварительного процесса. Предварительное переваривание психики, методичное разложение воли, надежды, страха — на простые составляющие, которые легче усвоить и встроить в свою сеть.

Проще говоря: перед мной стояла живая, дышащая фабрика по производству отчаяния. Её продукт — не яды и не когти, а невидимые споры, тихо превращающие разумных существ в покорное, немыслящее сырьё. Её цель — не завоевание, а рост. Поглотить всё. Расползтись. Стать единственной, доминирующей формой «жизни» в этом краю. Это была экологическая катастрофа, обретшая плоть и волю. Плод какого-то идиотского эксперимента, сорвавшегося с цепи, или древнего ритуала, оставленного без присмотра. Не злодейский умысел, а обычная халатность — магический разлив, мутировавший в нечто самодостаточное и голодное. Теперь эта ошибка пожирала всё вокруг, чтобы расти, просто потому что могла. И мой меч против неё был так же бесполезен, как палка против наводнения.

Я медленно опустил Вехоход. Амулет под плащом пылал, зверь внутри чуял угрозу и рвался в бой. Но что он мог сделать? Разорвать десяток муравьёв? Пока я буду сражаться с солдатами, сама королева, пульсирующая в алтаре, породит сотни новых. Нужно было не рубить щупальца, а выжигать самое сердце.

Я отступил. Шаг за шагом, пятясь к выходу, не сводя глаз с тёмного алтаря и бесконечного, упорядоченного потока муравьёв. Они по-прежнему игнорировали меня. Я был для них не угрозой, а нерелевантным элементом среды, вроде каменной колонны. Это было унизительнее любой ярости.

Я выскользнул обратно в серый, мёртвый свет дня, и тяжелые двери снова захлопнулись за моей спиной с тихим стуком. Тишина снаружи казалась теперь оглушительной. Я стоял, глядя на груды «овощей» на ступенях, мою бывшую лошадьи понимал, что только что заглянул в грядущее всего этого мира, если эта зараза вырвется за пределы городских стен.

Дорога назад в трактир пролетела в молчаливом оцепенении. Я вошёл внутрь, и запах трав и химикатов ударил в нос, резкий и живой после кладбищенской атмосферы храма.

— Ну? — только и спросила она.Ильза подняла на меня взгляд от свитков. Она прочла всё на моём лице.

Я вывалил ей всё, что видел, как есть. Муравьёв размером с крысу. Алтарь, пульсирующий тьмой. Жуткую, бездушную эффективность всей этой системы.

— Колония насекомых, — прошептала она, словно ставя окончательный диагноз. — Централизованный разум. Грибница — не просто зараза, это их нервная система. Обычный огонь бесполезен. Им хватит секунд, чтобы увести ядро глубже в руины. Нужно выжечь всё и сразу. Пирогенное зелье контролируемого горения. — Она уже вставала, её пальцы летали над полками. — Три дня. Мне нужно три дня чтобы его изготовить.Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, в её глазах не было ужаса. Там горел холодный, ясный огонь понимания.

— Я не буду сидеть здесь, — сказал я. — Обследую окрестности. Узнаю, насколько далеко она дотянулась.

Она лишь кивнула, уже погружаясь в мир формул и пропорций.

Я пошел в сторону леса, окаймлявшего город с севера. Воздух здесь, всего в полумиле от стен, был уже другим — чистым, холодным, пахшим хвоей и гниющими листьями, а не отчаянием. Но я шел сюдак не ради воздуха.

Я искал границу. Ту самую невидимую черту, где кончалось влияние храма. Где вороны начинали каркать, а белки — шуршать в ветвях. Я обходил город широкой дугой, то и дело включая свое зрение и прикладывая ладонь к земле, к коре деревьев, вслушиваясь внутренним чутьем. Чёрные щупальца скверны действительно простирались далеко, образуя почти идеальный круг радиусом в три мили. Всё, что было внутри, — молчало. Всё, что снаружи, — жило своей обычной, дикой и безразличной жизнью. Я подстрелил из лука молодую косулю и к вечеру притащил ее в трактир. В главном зале, в большом каменном очаге я развёл огонь. Пламя оживило потускневшее от пыли помещение, отбросило на стены пляшущие тени. Разделанное мясо насадил на вертел и установил его над огнем. Жир зашипел, капая на угли, и запах жареной дичи медленно наполнил трактир, вытесняя запахи трав и химикатов.

В погребе, среди запасов прежнего хозяина, я нашёл вино. Выбрал два самых пыльных кувшина с вином — густым, цвета старой крови, с пробками, въевшимися в горлышко.

Ильза готовила своё зелье в дальнем углу, за ширмой из грубого холста. Оттуда доносилось бормотание, звон стекла, шипение чего-то едкого. Но когда мясо начало покрываться румяной корочкой, она вышла, принеся две оловянные кружки. Мы ужинали и сразу после первого глотка терпкого, выдержанного вина она заговорила.

Сначала неуверенно, потом всё свободнее. Рассказывала не о магии, а о жизни. О первом зелье, что взорвалось и опалило ей пол-лица, оставив тот самый шрам у брови. О старом профессоре трансмутации, который пытался приручить фамильяра-броненосца, и тот вечно рыл подкопы под фундамент библиотеки. О том, как впервые увидела море и разочаровалась — оно оказалось слишком шумным, слишком большим и пахло не тайной, а просто рыбой и солью.

Она говорила, а я слушал, доедал сочное мясо, подливал ей вина. Её голос, обычно отточенный и резкий, смягчился, стал глубже. В нём звучала невысказанная тоска по миру, где неудачи смешны, а не смертельны, где самые большие разочарования — в размерах океана.

Мы просидели так до тех пор, пока угли не начали тухнуть, а бутылка не опустела.

В наступившей тишине она пристально смотрела на меня через стол. Потом встала, шатаясь от усталости и вина, подошла и села ко мне на колени, грубо и без приглашения, как садится на стул. Её руки обвили мою шею. Она пахла дымом, травами и вином.

— Интересно, — хрипло прошептала она прямо в губы. — А у тебя там внутри всё устроено так же, как у людей?

Её поцелуй был не вопросом, а проверкой. Грубым, жадным, лишённым всякой нежности. Зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. И это было правильно. Это было знакомо. В этом была ясность.

Я ответил тем же. Не лаской, а захватом. Рука вцепилась в её собранные в пучок волосы, откидывая голову назад. Она вскрикнула — не от страха, а от одобрения, и впилась ногтями мне в плечо, сквозь ткань рубахи. Никаких намёков, никаких игр. Была только ярость живых против окружающей смерти, нужда в том, чтобы что-то, хоть что-то, чувствовалось остро, больно, по-настоящему.

Она сорвалась с моих коленей, едва не опрокинув стул, и потянула меня за собой наверх, не отпуская захвата на моей руке. Её комната была захламлена, как лаборатория. Мы не добрались до кровати. Прижались к стене, срывая друг с друга одежду больше как препятствие, чем как соблазн.

Для демона нет «нежности». Есть инстинкт, иерархия, грубая сила. То, что произошло, было всем этим — и одновременно полным его отрицанием. Это была битва без победителя, союз без доверия, близость без понимания. Её тело было хрупким под моими ладонями, и эта хрупкость не вызывала желания защищать, а лишь подстёгивала дикий, чуждый мне импульс — быть осторожнее. И этот внутренний конфликт был пьянее любого вина.

Потом мы лежали на грубосколоченной кровати. Никаких слов. Никаких взглядов. Просто два существа, нашедших на краю гибели самый примитивный и безотказный способ доказать, что они ещё живы.

Три дня я обходил окрестности, а Ильза варила зелье. Ночью она забывала про зелья и склянки. В ней просыпалась жадность, простая и неудержимая. Она не просила — брала, и ей нравилось. Очень. В её движениях, в сдавленных возгласах, в том, как она потом лежала, тяжело дыша и глядя в потолок, читалось нечто большее, чем просто утоление голода. Это была ярость жизни, бунт против окружающей смерти, и в нём мы были на одной стороне.

На четвертое утро она вышла ко мне с холодным свинцовым шаром в руках.

— Готово, — сказала она просто, протягивая его мне. — «Солнечное семя». Правила просты: брось в эпицентр, в алтарь. У тебя будет десять секунд, чтобы оказаться как минимум за дверью. После этого... будет жарко. Шар лежал на ладони, обманчиво лёгкий для своей плотности. Он не излучал тепла, не вибрировал — просто был. Совершенный, бездушный инструмент смерти. Я сунул его в прочный кожаный мешок у пояса, проверил крепление.

Ильза смотрела на меня. В её глазах не было ни тревоги, ни напутствий. Только та же ледяная ясность, что и в первый день.

Город встретил меня той же гнетущей тишиной. Я шёл уже не улицами, а прячась в переулках и задворках, стараясь не смотреть на неподвижные фигуры у стен. Цель была одна — холм с храмом.

Я вышел на ту самую улицу, ведущую прямо к нему. Воздух здесь был гуще, сладковато-прелый. Давление нарастало, пытаясь просочиться в мысли, как вода в трюм тонущего корабля. Я не боролся с ним. Я просто шёл, отмеряя шаги, чувствуя вес Вехохода за спиной.

И вот он — холм. И на его склоне, у самого подножия, стоял мой конь. Такой же неподвижный как и раньше. Я развязал мешок, взял «Солнечное семя» в правую руку. Левой потянулся к эфесу короткого меча — по привычке. Сделал последний, глубокий вдох. И шагнул внутрь.

Тепло и смрад обрушились на меня, как физический удар. Воздух был густым, сладковато-гнилостным, им невозможно было надышаться. Мицелий под ногами пружинил, поглощая звук шагов. И шелест. Тот самый, мерзкий, бесконечный шелест тысячи хитиновых лапок, скребущих по каменному полу и друг по другу. Они не бросились на меня. Они продолжали свою работу, таская куски тлена к алтарю, игнорируя чужака, как игнорируют погоду.

Я двинулся вперёд, к сгустку тьмы в центре зала. Давление нарастало с каждым шагом. Оно уже не давило на уши — оно давило изнутри черепа. Тихий, настойчивый шёпот, лишённый слов, полз в сознание: «Зачем?.. Проще остановиться... Проще стать частью... Так спокойно...» Это была атака, наступило умиротворение. Мой разум начал предавать меня. Мысли стали вязкими, как патока. Нога замедлила шаг. Рука с «Семенем» опустилась. Алтарь с пульсирующей чёрной массой был так близко, и так бесконечно далеко.

Я проигрывал. Скверна не собиралась меня убивать. Она собиралась меня растворить. Сделать ещё одним безвольным слугой, который принесёт ей новую пищу. Отчаяние, густое и липкое, поползло по жилам.

И тогда в груди вспыхнул огонь. Не метафорический. Резкая, жгучая боль, будто раскалённую монету прижали к коже. Волчий амулет. Он горел. И вместе с болью пришла ясность — простая, дикая, звериная. Не «зачем», а «надо». Не «проще», а «беги или умри». Не мысли, а чистый инстинкт выживания.

Десять секунд. Их уже почти не осталось.

Я не стал бороться с давлением. Я превратился в него. Всё, что было во мне — демонское упрямство, человеческая ярость, волчья ясность — сжалось в один стальной пружинный механизм. Мышцы налились силой, которой у меня не было секунду назад. Мир замедлился. Шелест муравьёв растянулся в монотонный гул.

Я рванул с места. Не бежал — летел, отталкиваясь от скользкого пола так, что мицелий рвался под сапогами. Муравьи, наконец, среагировали. Их бесшумная синхронность дала сбой. Они кинулись под ноги, пытаясь образовать живую кашу, чтобы остановить. Я не сворачивал. Я давил их, хруст хитина отдавался в ногах короткими, хлёсткими ударами.

Алтарь. Чёрная, дышащая плоть. Пульсация, выбивающаяся из такта с моим бешеным сердцем.

Я не целился. Я выбросил вперёд руку, разжал пальцы и швырнул свинцовый шар прямо в самое сердце пульсирующей массы. Не удостоив это чудовище даже взглядом, я уже разворачивался.

Ноги, налитые волчьей силой, вынесли меня из зала в проход. Первая секунда. Вторая. Муравьи, обезумев, начали сваливаться с потолка, со стен. Третья. Я влетел в узкий коридор, снося плечом полуистлевшие двери. Четвёртая. В спину ударила волна невыносимого жара. Не физического — магического. Оно проснулось.

Я не бежал к выходу. Я выстрелил себя вперёд, как стрелу из арбалета. Седьмая. Входная дверь, чёрный прямоугольник света, был в пяти шагах.Пятая. Шестая.

Свет позади сменился на ослепительно-белый. Воздух загудел.

Я прыгнул.Восьмая.

Я пролетел через дверной проём, кувыркнулся по каменным ступеням, впиваясь пальцами в скользкий мох.Девятая.

Я услышал звук. Не грохот. Не взрыв. Щелчок. Сухой, чёткий, как ломающаяся кость мироздания.Десятая.

А потом мир стал белым, горячим и абсолютно беззвучным.

Я лежал, прижавшись лицом к холодному камню, в двух десятках шагов от храма. Воздух выл. Не ветер — сам воздух, разорванный чем-то невыразимо жарким и ярким. Белая вспышка прожигала веки, даже когда я зажмурился. Потом пришёл звук — не удар, а протяжный, низкий рёв, будто земля под храмом вздохнула и не смогла остановиться. Каменная крошка, пыль, щепки били в спину, в голову, забивались под одежду.

Я не поднимался. Я полз. Полз прочь от этого рёва и жара, впиваясь пальцами в щели между плитами, уползая вниз по холму. Запахло палёной шерстью и кожей — моей собственной. Амулет на груди был раскалён докрасна и шипел, соприкасаясь с потом.

Рёв сменился гулом, а гул — тихим, мощным шипением, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Только масштаб был иной. Я рискнул поднять голову.

Храм не горел. Он… плавился. Каменные стены текли, как воск, чернея и покрываясь пузырями. Из проломов и окон лился не огонь, а ослепительное, белое сияние, от которого слезились глаза. Ничего живого там не осталось и в помине. Муравьи, мицелий, та чёрная сердцевина — всё это испарилось в первые доли секунды. «Солнечное семя» работало. Оно не жгло — оно создавало в центре зала крошечную, яростную звезду, которая пожирала всё вокруг себя. Я поднялся на ноги и побежал.

Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Жар спадал. Ноги подкосились. Волчий дар отступил, оставив после себя пустоту и ломоту во всех мышцах. Десять секунд сверхчеловеческой скорости и силы обошлись дорого. Я прислонился к проему городских ворот, отдышался и, шатаясь, побрёл по направлению к трактиру.

Я не оглядывался. Мне было всё равно. Задание было выполнено. Первый крест на карте можно было вычёркивать.

По дороге меня начало трясти. Сначала мелкой дрожью в руках, потом всё сильнее. Адреналин сходил на нет, обнажая пустоту и холод глубоко внутри. Я шёл, стиснув зубы, глядя под ноги, и думал только об одном: добраться до стен трактира, до её лаборатории, до того места, где можно было, наконец, упасть и отключиться. Я не помню, как дошёл. Помню распахнутую дверь трактира, силуэт в проёме, и хриплый голос: «Вот чёрт…». Потом — провал.

— Ты дошёл до порога и отключился. Я тебя втащила и влила тонизирующий состав. — Она встала. — Теперь одевайся. Нужно проверить город.Очнулся уже к обеду. Я лежал на лавке в главном зале, укрытый простым одеялом. В горле стоял вкус трав и мёда. Ильза сидела рядом на табурете, перебирая какие-то блестящие обломки, похожие на оплавленное стекло. Увидев, что я открыл глаза, она отложила их. — Ожил. Хорошо. Можешь встать? Я сел. Голова была тяжёлой, но пустой, тело — чужим, но послушным. — Что случилось?

Мы вышли. Город был мёртв. По-настоящему. Те люди, что сидели у стен, лежали неподвижно, их пустые глаза смотрели в небо. Жизнь, которую из них медленно высасывали, ушла вместе с источником. На месте храма зияла огромная, оплавленная по краям воронка. Камень сплавился в чёрное, гладкое стекло. Ни мицелия, ни муравьёв, ни намёка на скверну.

Магический фон в норме. Очаг ликвидирован полностью, — отчеканила она, больше для протокола, чем для меня. Потом повернулась. — Есть ещё новости. В десяти милях к востоку, на съезде с Большого тракта, стоит отряд заграждения. Мы поддерживали контакт м их магом через амулет. — Она достала из-под плаща плоский, поблёскивающий камень. — Я доложила об успешной ликвидации источника и… о твоём участии. К утру они будут здесь. С тобой хочет переговорить кто-то из высокого духовенства. Лично.

— Держи. «Основы магических плетений для тупиц». Не смейся. Это лучший учебник для тех, у кого сила есть, а понятий нет. Тебе нужно научиться скрывать то, что в тебе.Она повела меня не в глубь города, к уцелевшей каменной постройке с вывеской, изображавшей раскрытый фолиант. Книжная лавка. Полки были завалены пыльными томами, многие попорчены сыростью. Ильза прошла вдоль стеллажей, её пальцы скользили по корешкам с привычной уверенностью. Наконец она вытащила толстенный, потрёпанный том в простом кожаном переплёте и швырнула его мне.

— А что во мне?Я взял книгу. Она была тяжёлой.

— Она вдруг ткнула пальцем мне в грудь, чуть ниже сердца.

— Здесь.. Ты — ходячее кладбище для чего-то очень сильного. Ты поглотил сильную сущность или несколько. Ты пышешь этой энергией, даже не замечая.

— Эта книга — для самоучек. Для таких, как ты. Там описаны первые шаги. Как почувствовать потоки в себе. Как не расплескать их. Как собрать хоть какую-то защиту. Ты не станешь магом по ней. Но ты перестанешь быть полным профаном. Это повысит твои шансы остаться живым подольше. Читай в дороге. Пробуй. Лучше с этой книгой, чем совсем вслепую.Она отступила, дав мне переварить сказанное.

— Теперь идём назад. Нужно приготовить отчёт и решить, стоит ли тебе встречаться со священником или исчезнуть в ближайших лесах. У тебя есть время подумать до утра.Она повернулась к выходу.

Мы вернулись в трактир. Ильза погрузилась в бумаги, я сидел у пылающего очага, листая подареную книгу. Решение было принято. Встречи не будет. Спустя несколько часов она потушила лампу, но вместо того чтобы идти наверх, подошла ко мне. Её пальцы впились в мои волосы, губы нашли мои без слов. В этой лаконичности не было страсти — была жадность. Мы поднялись наверх. Прямо там мы и нашли друг друга — быстро, почти беззвучно, с тем самым отчаянием, которому не нужны были слова. Потом она, тяжело дыша, прижалась лбом к моему плечу и почти сразу заснула. Я осторожно высвободился, накрыл её своим плащом, собрал свои немногочисленные вещи и бесшумно вышел в ночь.

— Утром встретишься со священником, возьмёшь всё, что даст, и едешь.Перед трактиром, на камнях, сидели трое в серых плащах. Псы Господни. Я замер. Старший поднял голову, капюшон скрывал лицо. — Не шуми, — сказал он тихо. — Бабе своей не навредишь. Мы по делу. Я ждал подвоха. — Работу в городе тебе засчитали. Чисто сработал. — Он кивнул в сторону, где был храм. — Священник из отряда придёт утром. У него для тебя бумаги, припасы, лошадь и деньги на дорогу. Будешь вольным охотником по контракту от святой инквизиции. Никто трогать не станет. Он выдержал паузу, давая понять. — Второй крест на твоей карте — Сизые болота. Там своя заморочка. Барон местный не любит церковь и мы думаем что проблемы не болотах создает он. Агенты доложили что люди исчезают на болотах. Местные говорят о вампирах. Твоё появление может создать проблемы. Будь осторожен. Наши возможности там ограничены. Понял? Я кивнул. Пёс поднялся. Я стоял один. Выбора не было. Я вернулся в трактир, поднялся наверх и лёг рядом со спящей Ильзой. Утром будет встреча. А потом — дорога. Снаряжённая, оплаченная и смертельно опасная. Он и его двое теней растворились в ночи.

Я стоял один. Выбора не было. Я вернулся в трактир, поднялся наверх и лёг рядом со спящей Ильзой. Утром будет встреча. А потом — дорога. Снаряжённая, оплаченная и смертельно опасная. Сон разбился вдребезги о металлический грохот за стеной. Лязг, скрежет, чёткие рубленые команды — их было много. И топот копыт. Непрерывный, глухой, будто в соседнем переулке молотили цепями по мокрой говядине. Я сорвался с лежанки, рука сама потянулась к клинку у изголовья. Подбежал к грязному оконцу. Улица кишела солдатами. Гвардейцы в синих суконных плащах, с арбалетами за спиной. Они уже выстроили периметр и стояли по двое, спина к спине, глаза всматривались в туман. Их капитан — мужчина с лицом, обветренным до состояния старой кожи на барабане, — разговаривал на крыльце с Ильзой. Её губы шевелились, а капитан лишь кивал, задумчиво потирая пальцами рукоять меча. Я одевался и спускаясь по скрипучей лестнице, услышал, как капитан спросил, не повышая голоса: — ...и где он сейчас? — В трактире, — отчеканил голос Ильзы, без единой нотки чего-то, кроме факта. — Спит. Ранение даёт о себе знать. Жар. Я вышел на крыльцо и солдаты повернули головы — не все сразу, а один за другим, как марионетки на тугих нитях. Капитан прервался, его взгляд, тяжёлый и липкий, как дёготь, пополз по мне с ног до головы, задерживаясь на потёртой рукояти кинжала, на складках грязного плаща. Ильза сделала едва заметный шаг вбок, к стене трактира, отрезав себя от разговора, от меня, от всего этого действа. Её лицо было каменной маской. И в этот момент со стороны тракта выползли новые всадники. Чёрные рясы на чёрных, как смоль, лошадях. Впереди — старик. Лицо, изъеденное оспой и временем, напоминало старую, затоптанную в грязь пергаментную карту. Инквизитор. Он ехал не спеша, одна рука в чёрной перчатке лежала на луке седла, пальцы постукивали по дереву мерным, неторопливым ритмом. Его глаза были будто две чёрные пуговицы, пришитые к старой кожанной кукле. Взгляд медленно прополз по площади, по гвардейцам, по Ильзе... впился в меня и замер. Он не сказал ни слова. Просто поднял руку в чёрной перчатке. Единственный резкий жест, отсекающий всё лишнее. Его свита — семь безликих теней — замерла, превратившись в каменные изваяния. Замолчали и гвардейцы. Тишина навалилась, густая, тяжёлая, вязкая, как вата, пропитанная ледяной водой. Слышно было, как где-то за домами, над полем, одиноко и зловеще каркает ворона. Один раз. Два. Потом инквизитор кивнул. Один-единственный кивок, почти неощутимый. В сторону пустого, утоптанного пространства между мордой его жеребца и нижней ступенькой крыльца. Никаких слов не требовалось. Приказ висел в воздухе и я спустился со ступеней. Сапоги глухо ухнули по утрамбованной земле, оставляя тёмные отпечатки. Прошёл мимо Ильзы. Она смотрела куда-то в сторону, в упор разглядывая глубокую трещину на стене сарая, будто в ней был записан ответ на все вопросы мироздания. Остановился в трёх шагах от коня. Жеребец фыркнул, выпустив из ноздрей клубы пара, которые тут же растворились в сером утреннем воздухе. Инквизитор смотрел сверху вниз. Молчал. Ждал. Просто ждал, когда я подниму взгляд и посмотрю в эти две чёрные пуговицы, за которыми, казалось, скрывалась лишь пустота ледяной вечности. Глоток. Воздух обжог горло. Я поднял взгляд. Инквизитор смотрел. Где-то за спиной у кого-то из гвардейцев нервно заржала лошадь. Потом старик повернул голову к одному из своих людей. Тот тут же шагнул вперёд. В руках у него уже был плоский ларец из тёмного дерева и кожаная сумка. Помощник раскрыл ларец, не подходя ближе, будто боялся замараться об меня. Внутри, на бархатной подкладке, лежали документы. Пергамент, печати, аккуратные строчки. — Во-первых, — голос помощника был сухим и безжизненным, как шелест мёртвых листьев, — контракт найма как вольного охотника Святейшей Инквизицией. Даёт право на вершение правосудия, дознание и обыск. Так-же требование содействия от светских властей и неприкосновенность. Он положил контракт поверх ларца и взял следующий лист. Жёсткий, плотный, с гербовой печатью из тёмно-красного сургуча. — Во-вторых. Право собственности и обязанности по управлению поместьем «Граничная Застава», что в баронстве Сизых Топей. Поместье малое: усадьба, село с крестьянами на полсотни дворов, пятьсот акров лесистой земли и тысяча — пашни. Бывший владелец, отставной капитан Мартин Вейс, его жена, двое детей и вся прислуга… исчезли. Полгода назад. Местный барон, Хельмут фон Грик, доложил о бегстве владельца от долгов. Однако… — Помощник сделал едва заметную паузу, его глаза на мгновение встретились с моими, — в столице у капитана Вейса есть двоюродный брат. Служит в канцелярии Верховного Судьи. Он проявил настойчивый интерес. Считает, что его родственник не мог просто так исчезнуть. Поместье граничит с владениями барона фон Грика и упирается в окраины Сизых Болот. Твоя задача — вступить во владение. Осмотреться. Аккуратно. Если найдёшь факты, указывающие на неслучайность исчезновения… или на связь с аномалиями в болотах… ты ликвидируешь любую ересь и скверну. Если собственных сил не хватает, предоставишь факты в аббатство Святой Агаты, что у границы баронства. Там постоянно находится отряд инквизиции, готовый выдвинуться по нашему слову. Барон церковь не любит и на его земли просто так не войти. Ты же теперь законный землевладелец. У тебя есть причина быть там. Владелец ты временный, только на время миссии, но об этом никто не должен знать. Он положил и этот документ поверх контракта. Затем взял из сумки увесистый кошель. — Аванс. Золотые марки, пятьдесят штук. Еще один помощник епископа подвел за узцы лошадь и передал мне поводья. Инквизитор так и не произнёс ни слова. Он лишь ещё раз кивнул. На этот раз — в сторону, прочь, на дорогу. Приказ был ясен: забирай своё и исчезай. Я взял ларец, кошелёк и свиток. Оглядел серого мерина. На нём было простое седло, перемётные сумы, туго набитые. Я быстро проверил содержимое: сухари, вяленое мясо, соль, овёс для коня, кресало, нож, запасная тетива для лука, который уже был пристёгнут к седлу. Всё добротное, без излишеств. Работа инквизиции была всегда качественной. Я уложил документы в суму, прикрепил к седлу, уже собираясь вставить ногу в стремя, как почувствовал взгляд. Со спины. Ильза. Она всё ещё стояла на крыльце трактира, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Она смотрела на меня как на интересный и еще не завершённый эксперимент. Экземпляр, который вот-вот покинет лабораторию без ее разрешения. Я отпустил стремя и медленно подошёл к ней. Солдаты и чёрные инквизиторы сделали вид, что не замечают этого маленького театра на краю площади. — Ну что, охотник, — её голос был тихим, ровным, без интонаций. — Получил свой патент на очередное убийство? — Получил поместье с призраками и дорогу в болото, — парировал я. Уголок её рта дёрнулся. — Книгу не забудь. — Она кивнула на суму, куда я запихнул том «Основ магических плетений». — Если выживешь… и если надумаешь увидеть знакомую магессу Ильзу, приезжай в академию. Место для тебя как ученика всегда найдется. — Спасибо я подумаю над этим, — сказал я. Она фыркнула, развернулась и ушла в трактир, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. Прощание было закончено. Я вскочил на коня, не оглядываясь на трактир, на чёрные рясы, на синие плащи. Лошадь тронулась с места уверенной, размашистой рысью, привыкшей к долгой дороге. Вскоре я выехал на тракт, оставив за спиной мёртвый город, пепелище храма и женщину, которая пахла травами и знала цену всему живому.

Конец главы 1

Глава 2

Глава 2

Я ехал четвертый день. Утром я въехал на территорию баронства и судя по карте до поместья Вейса оставалось совсем немного. Все эти дни на привалах я доставал ту книгу, что дала Ильза. Читал, вгрызаясь в каждую строчку. Там не было воды и философии. Только инструкции. Как почувствовать потоки внутри себя. Книга учила нащупать их границы. Мысли уползали в сторону. Я думал об Ильзе. Не о её теле — с этим было как раз просто. А о её уме. Холодном, точном, как скальпель. Она смотрела на меня и видела проблему, интересный случай. Мне это даже нравилось. Не было притворства, сантиментов. Только факт: ты — аномалия, я — учёный, давай решать задачу. Думал о церкви. Раньше я был для них скверной, которую нужно сжечь. Теперь я — инструмент, которым выжигают другую скверну. Разница небольшая. Просто теперь у меня в сумке лежит кошелёк с их золотом. Думал о том, что ждёт в поместье. Человек исчез. Семья исчезла. Барон доложил о долгах. А родственник в столице не верит. Значит, было что-то, что не вяжется. Меня точно здесь не ждали с распростёртыми объятиями. Я засовывал книгу обратно в сумку. Попытка нащупать внутренние потоки заканчивалась головной болью и железным привкусом во рту. Дорога пошла вниз, к болотам. Воздух загустел, пейзаж сменился. Слева нависли скалы, справа топи подбирались все ближе, уже в двух десятках шагов от колеи. Идеальное место для заставы. Или для засады. Я включил внутреннее зрение не глядя, по привычке. И сразу увидел пять точек. Они заняли позицию там, где дорога сужалась до ленты между камнем и трясиной. Где не было пути ни вправо, ни влево. Профессионалы. Еще десяток шагов и я мог разглядеть их уже обычным зрением. Командир стоял впереди, посередине дороги. Двое по бокам, чуть сзади — их руки уже лежали на эфесах. И еще двое, держали арбалеты. Болты с широкими наконечниками смотрели прямо на меня. — Это частная территория. С какой целью следуете в замок? — Я еду в своё поместье, — сказал я, не повышая голоса. — В Граничную Заставу. Я новый владелец. Вступил в права наследства после исчезновения двоюродного брата. У меня есть бумаги. Он кивнул, как будто это было обычным делом. Затем его лицо изобразило что-то похожее на деловую заинтересованность. — Что ж, барон будет рад, что наконец в поместье появится хозяин, — сказал он, и его тону будто бы вернулась некоторая теплота. — Что вы намерены с ним делать? Будете жить сами или выставите на продажу? Господин фон Грик с радостью выкупит его у вас. За очень хорошую цену. Я посмотрел мимо него, на серую гладь болота. — Сперва посмотрю, что осталось от хозяйства, — ответил я нейтрально. — А там видно будет. Цена, конечно, интересует. Но сначала — оценка. — Понятно, — кивнул он, и в его тоне снова появилась ложная, показная озабоченность. — Но позвольте спросить, сударь... вы путешествуете совсем один? Не опасаетесь разбойников? И вы, часом, не из магических гильдий? Я покачал головой. — С магией дела не имею. Служил в ополчении принца. Хотел стать стражником, но повезло, досталось наследство. Чуть добрался до вашей глуши. Вот теперь заживу по-людски. Он даже не стал уточнять про бумаги или предложение барона. Кивок, который он мне сделал, был не согласием, а закрытием дела. — В таком случае, нужно будет всё оформить. Проследуйте с нами, — сказал он, и резко, отрывисто шагнул назад, выходя из мнимой линии огня и давая им чёткий, прямой обзор. Это и был приказ. Мгновение между его шагом и свистом тетив было короче вздоха. Но я уже не стоял на месте. Жар в груди вспыхнул раньше, чем его каблук ударил о землю. Десять секунд. Первая секунда. Первый болт просвистел сквозь пространство, где полсекунды назад была моя голова. Он ударил в скалу с сухим щелчком. Конь подо мной вздыбился от крика и внезапной тяжести — второй болт вошёл в мешок с овсом притороченный к лошади и застрял в нем. Я уже не был в седле. Я оттолкнулся от стремени в прыжке и летел к придорожному камню, выхватывая Вехоход левой рукой. Вторая. Арбалетчик слева, тот, что выстрелил первым, судорожно дёргал рычаг взвода, его движения были очень медленными. Я оттолкнулся от камня и пронёсся низко над землёй. Вехоход в моей левой руке перестал быть посохом — он стал продолжением руки. Третья. Я оказался перед арбалетчиком. Его глаза, широкие от удивления, только начали поворачиваться ко мне. Я ударил Вехоходом в его арбалет. Древко с глухим стуком встретилось с ложей, и оружие вырвалось из его рук, описав в воздухе медленную дугу. Четвертая. Моя правая рука, свободная, сжалась в кулак и нанесла короткий, хлёсткий удар под диафрагму. Удар волчьей силы не был похож на человеческий. Он проломил что-то внутри. Двое мечников по бокам пришли в движение. Они медленно и слаженно двинулись ко мне, пытаясь взять в клещи. Их клинки уже вылетели из ножен. Свет на стальных лезвиях играл медленными бликами. Пятая. Левый мечник начал заносить меч для удара сверху. Я шагнул прямо к нему и всадил ему свой короткий клинок под мышку. Шестая. Он захрипел, выпустил меч из ослабевших пальцев, и его тело начало падать. Правый мечник, всё ещё нацеленный туда где я был секунду назад, начал поворачиваться, его удар по инерции нёсся в пустоту. Седьмая. Я оказался сбоку от него. Мой клинок с громким лязгом ударил его по затылку, выше кольчужного капюшона. Восьмая. Я обернулся к командиру. Он отступал, его рука выхватывала кинжал. Второй арбалетчик всё ещё стоял на месте, его пальцы судорожно сжимали разряженный арбалет. Девятая. Я шагнул в сторону, обходя командира слева, и лезвием своего клинка перерезал ему подколенное сухожилие. Он начал падать, его кинжал беспомощно потянулся ко мне, но я был уже вне досягаемости. Арбалетчик за его спиной поднял голову. Десятая. Я оказался перед арбалетчиком. Он успел бросить арбалет и инстинктивно поднял руки, прикрываясь — моё лезвие прошло под его локтем и вонзилось ему в шею. Одиннадцатая. Пока тело арбалетчика падало, я развернулся к командиру. Он стоял на коленях и вытащил кинжал. Двенадцатая. Я наступил ногой на его руку и всадил ему клинок в глаз. Жар в груди не спал — его срезало. Один миг — ярость, наполняющая каждую жилу, следующее мгновение — ледяная, звенящая пустота. Мир ворвался обратно, грубый и шумный. Я услышал хрип в собственной глотке, бульканье крови на камнях, далёкий крик болотной птицы. Увидел, как рука, сжимающая клинок, дрожит от напряжения. Понял вес собственного тела, будто на меня внезапно надели доспех из свинца. Рука потянулась к зелью восстановления сил купленном в лавке алхимика. Судорожно открыл и выпил пузырек. Оперся на Вехоход. Древко было твёрдым, реальным, якорем в этом внезапно вернувшемся хаосе. Вокруг лежали пять фигур, превращённых в груду мяса и металла. Тишину нарушал лишь последний, прерывистый стук — это дёргалась нога оглушенного мечника, бьясь пяткой о землю. Я подошёл, перерезал ему горло. Движение было точным, быстрым, лишённым всякой мысли. И в наступившей полной тишине я пересчитал по секундам — по кадрам замедленной резни. Двенадцать. Не десять. Прогресс. Использование способности увеличивало и усиливало его. Значит, беречь его было глупо. Зверя нужно было кормить и гонять. Я сбросил тела в трясину. Оглядел место битвы, вскочил на лошадь и тронулся с места, оставив за спиной пустую дорогу и тихое болото, которое уже переваривало свой ужин. Дорога приняла извилистый, пологий спуск, скрывая вид на поместье до последнего момента. Когда оно наконец открылась, я увидел двор обнесённый полуразрушенным частоколом. Сама усадьба — длинный, приземистый дом из почерневшего дерева и дикого камня. Крыша кое-где просела. У коновязи у входа стояло три лошади. Я спешился, привязал коня в стороне, под навесом сарая. Я снял с седла Вехоход и осторожно вошёл в дом. Прихожая была тёмной и пустой. За стенкой доносился грохот и голоса. Я туда и направился прошел вглубь, в комнату, которая когда-то была кабинетом. Книги и бумаги свалены в беспорядочные груды в углу, стол лежал на боку, с выломанной ногой. В центре комнаты пятеро мужиков в грязных рубахах мокрых от пота, долбили пол тяжелыми ломами. Воздух был густ от пыли и страха — того густого, животного страха, что исходит от людей, которые не понимают, за что их бьют, но знают, что будет только хуже. Над ними стояли трое рослых парней в хороших камзолах, с мечами у бедер. Они были молодыми, лет восемнадцати-двадцати, не больше. Одежда дорогая, из тонкого сукна. Я опытным взглядом определил главаря. Лицо — бледное, с правильными, но мелкими чертами, будто вылепленными из воска. В его глазах не было ни жестокости ветерана, ни холодной решимости профессионала. Там горел лихорадочный, истеричный огонь. Он не бил мужиков сам — для этого были эти два помощника. Он лишь метался между ними, подгоняя, и его голос, тонкий и срывающийся, резал воздух острее любого лома: — Живей, твари деревенские! Ломайте, живее! Он должен быть здесь! Один из мужиков неуверенно пробормотал, кивая на каменную кладку у печи: — Господин Нолф… Может, оно в подвале? — В подвале? — зашипел молодой барончик — Нолф. — Их нет в подвале! Ищите где я сказал! Или я велю вас безмозглых выпороть. В этот момент его взгляд скользнул ко входу и наткнулся на меня. Он замер. Его рот, приоткрытый для следующего приказа, так и остался открытым. Глаза округлились, сначала от непонимания, потом — от нарастающего, холодного испуга. Его приспешники заметили мое присутствие секундой позже. Они вздрогнули, их руки инстинктивно потянулись к эфесам. Мужики сразу прекратили долбить пол и замерли сжимая свои ломы. — Кто ты? — выдавил наконец Нолф. Его голос дрогнул, выдавая весь его страх. — Как ты сюда попал? Я сделал шаг вперёд, в комнату. Мои сапоги глухо стукнули по обнаженным балкам пола. — Я прошёл по дороге, — сказал я ровно. — Она вела сюда. А вы — что делаете в моём доме? — В твоём… — Нолф попытался нахмуриться, собрать на лице подобие гнева. Получилось жалко. — Это земли и поместье моего отца, барона фон Грика! — Ты врешь мне щенок! Документы на поместье у меня, — сказал я. — И право собственности — тоже. Выламывать полы в чужом доме — это воровство и порча имущества. Я достал кинжал и произнес. – За порчу моего имущества нужно отрезать вам яйца, господа. Он покраснел, потом снова побледнел. Его взгляд упал на мою руку, сжимающую кинжал. А потом он посмотрел в мои глаза. И, кажется, наконец что-то понял. Увидел не разгневанного дворянина, чьё имение разоряют. Увидел спокойную, холодную готовность. Ту самую, что остаётся у человека, который только что прошёл через пять трупов и не нашёл в этом ничего особенного. Трусость — мощный двигатель. Она может заставить напасть исподтишка, а может — отступить, чтобы жить дальше. В Нолфе боролись оба чувства, но второе перевесило. Он был не воином. Он был щенком, которого выпустили в лес и который внезапно осознал, что вокруг полно волков. — Мы уходим, — пробормотал он, не глядя на меня. Сказал это своим людям, но прозвучало как общее заявление. — Всё мы закончили здесь. — Господин Нолф… — начал один из его прихвостней, бросая на меня взгляд, полный немого вопроса и страха. — Я сказал, убираемся! — взвизгнул Нолф, и в его голосе прозвучала настоящая истерика. — Сейчас же! На коней! Он первым двинулся к выходу, почти бегом, обходя меня широкой дугой, будто я был чумным. Его люди последовали за ним, отступая задом, не сводя с меня глаз. Мужики, ошеломлённые, бросили ломы и, перегоняя друг друга, кинулись прочь, в прихожую. Через минуту со двора донесся стук копыт, быстро удаляющийся. Я остался один посреди разрухи. Пыль медленно оседала в полосах света из разбитого окна. Слабое звено, — подумал я, глядя на следы сапог на грязном полу. — Идиот, но живой идиот. Значит, барону нужно было что-то спрятанное здесь. Настолько срочно, что он отправил своего непутевого отпрыска с грязным поручением. И настолько уверен в своих силах, что даже не стал скрывать следов. Я подошёл к груде обломков мебели, пнул её носком сапога. Никаких ценностей здесь не было. Наверное их здесь нет, либо они спрятаны гораздо лучше. Что мог спрятать отставной капитан в своей усадьбе на краю болот? Вопросов было больше, чем ответов. Барон теперь знал, что его люди мертвы, а в поместье появился новый хозяин. Не робкий наследник из столицы, а кто-то другой. Кто-то, кто прошёл сквозь его наёмников и заставил его трусливого щенка сбежать с поджатым хвостом. Теперь он будет действовать иначе. И мне нужно было быть готовым. Я повернулся и вышел во двор. Предстояло осмотреть усадьбу и деревню пока не стемнело. И найти то, ради чего здесь всё началось. Дорога к деревне была грязной колеей между покосившимися избами. Ставни на окнах были закрыты. Дворы стояли пустые. Редкие прохожие поспешно скрывались в проемах дверей, не глядя в мою сторону. Я остановился у колодца, снял с седла кожаную флягу. Пока набирал воду, из-за угла ближайшей хаты выглянул мальчишка. Он уставился на меня, на коня, на Вехоход за спиной. Потом резко дернулся и исчез. Через несколько минут на улице появился старик. Он шел медленно, опираясь на палку, а за ним, из-за ворот и плетней, стали выходить другие селяне. Мужики в заношенных рубахах, бабы в темных платках. Я закончил с флягой, повесил ее обратно на седло. Повернулся к старику. — Я ищу управляющего который работал в поместье Вейса. Толпа зашевелилась. Послышались шепоты. Старик прищурился. — А вы кто будете? Люди барона уже здесь были сегодня утром. Забрали троих мужиков на работы. Больше брать некого. — Я не от барона, — сказал я. — Капитан Вейс был моим двоюродным братом. Поместье теперь мое. Я новый хозяин. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Потом ее разорвал гул. Он поднялся отовсюду — из толпы, из-за закрытых дверей. Это был тяжелый, гудящий вздох облегчения, вырвавшийся из двух десятков глоток одновременно. Люди двинулись ко мне. Теперь они смотрели прямо. В их глазах, тусклых от долгого страха, вспыхнул огонек. — Хозяин, — прошамкал старик, и его рука с палкой дрогнула. — Значит, правда. Закончились наши муки. Пожалуйста, не бросайте нас. Его окружили люди. Голоса, сначала робкие, потом все громче, накладывались друг на друга. — Ваша милость, спасите… — Сына моего забрали, в замок на работы… — Оброк последнюю корову забрали… — Вчера опять по избам ходили, искали что-то… — В болото людей уводят и не возвращают… Я поднял руку. Шум стих. — Спокойно. Я один. Я не армия. Но я здесь. Я законный хозяин этой земли. Ты здесь был управляющим у капитана? Ткнул я пальцем в старика. — Я, ваша милость, — сказал он, сделав шаг вперед. — Фолькер. Сорок лет на этой земле. При отце капитана еще служил. — Пойдем, поговорим. Мы отошли к его избе, оставив толпу перешептываться у колодца. Он ввел меня в темную, пропахшую дымом и землей горницу. Закрыл дверь. — Они искали, — начал он сразу, без предисловий. — Искали всегда. С того самого дня, как капитан пропал. Капитан перед самым своим… исчезновением, был на ужине у барона. Как приехал рассказал жене и детям. Что барон — чернокнижник. Жертвы приносит. Чтоб вечно жили. И он что-то у барона взял. Выкрал. Какую-то вещь. Без нее, говорил, жизнь в том замке сгниет. Велел им собираться в дорогу. Хотел доложить в инквизицию. Я случайно их разговор подслушал. — Где эта вещь? Старик беспомощно развел руками. — Не знаю. Капитан мне не сказал. Сказал только, что спрятал так, что не найти. В тот вечер уехали и сгинули все. Люди барона искали везде. В доме полы срывали, стены ломали. В лесу рыли. В болото людей гоняли щупать дно. — А самого капитана? Следы? — Никаких. Как сквозь землю провалился. Вся семья. Барон говорит — с долгами сбежал. Но капитан долгов не имел. И не бросил бы он нас. Не такой он был. Картина складывалась четкая. Барон фон Грик был не просто жестоким феодалом. Он был чем-то хуже. И у него была ахиллесова пята — артефакт, украденный капитаном. Ключ к его власти или к его гибели. А теперь этот ключ искал я. И барон знал, что я здесь. И что я не остановлюсь. Я посмотрел на старика Фолькера. — Деревня будет под защитой. Моей. Скажи всем. А теперь покажи мне все хозяйские постройки. Конюшни, амбары, погреба. Все. В его глазах вспыхнула решимость, которую я не видел с самого начала. — Слушаюсь, хозяин. День угас. Серые сумерки заползли в окна усадьбы. Я сидел в кресле, которое удалось починить, и смотрел на Фолькера. Рядом стояли двое мужиков, которых он привел – самые трезвые и молчаливые на всю деревню. Их звали Ханс и Бернт. — Запомните, — мой голос прозвучал в тишине полуразрушенного кабинета. — Я здесь хозяин. Это моя земля. И теперь у вас есть работа. Фолькер кивнул. Его поза изменилась. Спина выпрямилась. — Ты, старик, снова управляющий. С завтрашнего дня. Первое – найми людей. Нужен повар, две женщины для уборки, конюх. Платить буду. Второе – найди плотников. Нужно заделать дыры в полу и стенах, которые тут натворил щенок барона. Чтобы к концу недели не было следов. Третье – составь список. Что нужно для дома: еда, инструменты, все. Завтра утром я дам тебе деньги. Ты будешь отчитываться за каждый потраченный медяк. Понятно? — Понятно, хозяин, — ответил Фолькер без колебаний. В его глазах зажегся огонек, которого я не видел раньше. — А вы, — я повернулся к Хансу и Бернту. — Ваша задача – глаза и уши. Вы будете знать, что происходит в деревне, у границ поместья, на дороге к замку. Кто приезжает к барону. Когда его сын или люди выезжают. Если в болотах что-то происходит – вы узнаете первыми. Любую жалобу, любой слух – мне. Молчать и смотреть. За это тоже заплачу. Вопросы? — Никаких, хозяин, — хрипло ответил Бернт. Ханс просто мотнул головой. — Тогда начинайте. Они вышли. Через час Фолькер вернулся с двумя женщинами – вдовой Мартой и ее дочерью Леной. Они, не говоря ни слова, принялись выметать осколки и пыль из кабинета и соседних комнат. Потом пришел конюх, тощий парень по имени Густав, и увел моего мерина в стойло. Утром я выдал Фолькеру кошелек с серебром. Он пересчитал монеты, кивнул и ушел в деревню. К полудню во двор пришли трое плотников с инструментами. Они осмотрели повреждения, что-то обсудили между собой и принялись за работу. Звук пилы и стук топоров наполнили усадьбу. К вечеру Марта подала ужин – простую похлебку и черный хлеб, но это была горячая еда, приготовленная на кухне, которую дочиста выскребли. Лена принесла дров и затопила камин в главном зале. Огонь оживил комнату. Я сидел у камина и листал книгу Ильзы. Попытка сконцентрироваться на внутренних потоках снова закончилась болью в висках. Я закрыл книгу. Снаружи доносился мерный стук – плотники заколачивали новые доски на крыльце. Фолькер постучал и вошел. Он положил на стол первый отчет – список купленного и истраченного. Все было аккуратно записано. Я кивнул. — Что слышно? — Плотники говорят, в замке барона движение. Приезжали всадники со стороны болот. Грязные, усталые. Что-то везли в повозке, накрытое брезентом. Бернт видел, как баронский сын, тот самый Нолф, выезжал сегодня с утра с пятью людьми. Ехали не к нам, а на север, вдоль края топи. Вернулись к вечеру без добычи. Злые были. — А в деревне? — Спокойнее. Люди видят, что работа идет. Что хозяин в доме живет и порядок наводит. Ждут, что скажешь про оброк. — Оброк отменяется до следующего урожая. Скажешь им завтра. Лицо Фолькера осветилось. Он кивнул и вышел. Я остался один. Стук топоров затих. Плотники ушли. В доме было тихо, только потрескивали дрова в камине. Усадьба оживала. Это был щит. Пока барон видел лишь нового помещика, который чинит полы и нанимает слуг, у меня было время. Время искать то, что спрятал капитан. И время готовиться к тому, что барон рано или поздно перестанет верить в эту игру. Я потушил светильник и поднялся в спальню. Кровать была жесткой, но чистой. За окном темнело. Где-то в той темноте, среди болот, стоял замок фон Грика. И в нем сидел человек, который боялся потерять то, что у него украли. Завтра нужно будет осмотреть поместье. Каждый сарай, каждый погреб. Найти тайник капитана. А пока – спать.

День начался со стука топоров. Восстановление поместья шло бойко. Я стоял у окна в кабинете и наблюдал, как двое плотников ловко вправляют балку над дверью сарая. Фолькер с утра уже отчитался: куплено зерно, найден подмастерье кузнеца в соседней деревне, готовый переехать к нам если отдадим ему старую кузницу в долг. Усадьба потихоньку обретала ухоженный, жилой вид.

Планы на день были просты и методичны: начать планомерный осмотр каждой постройки. Капитан Вейс что-то спрятал здесь, на своей земле. Что-то достаточно важное, чтобы барон сломал половину полов в доме, но не нашел.

Внезапно стук прекратился. Все замерли. Со стороны дороги донёсся чёткий, сдержанный топот копыт. Они въехали во двор, не сбавляя хода. Десять всадников в полных латах, лица скрыты опущенными забралами. Плащи цвета болотной грязи. Луки висели у их седел, длинные мечи — у бедра. Ни одного лишнего движения. Профессионалы. Наёмники, а не гвардейцы.

В центре этого стального клина ехал барон. Хельмут фон Грик. Невысокий, плотный, седой. Лицо — жёсткое, скуластое, с ниткой старого шрама через левую бровь.

Крестьяне не побежали и не засуетились. Они просто застыли, повернув головы к воротам. Их пальцы белели, сжимая рукояти инструментов. Ханс медленно поставил ведро с известью на землю и поднял вилы. Это было почти смешно: человек с вилами против десяти наемников.

Я вышел на крыльцо и стоял опираясь на Вехоход. Я смотрел, как барон спешивается. Делал он это неспешно, с достоинством, как будто выходил на бал, а не в пыльный двор, где пахло свежими опилками и страхом.

Он окинул взглядом двор: развороченный пол на крыльце, плотников, замерших на лесах, мужиков с их жалким оружием. Его взгляд скользнул по ним без интереса, как по мебели. Потом остановился на мне и заговорил.

— Я Хельмут фон Грик, ваш сосед и сюзерен этих земель. Рад видеть, что имение наконец обрело хозяина.

— Должен признаться, весть о новом владельце стала для меня неожиданностью, — продолжил он, и его голос приобрёл лёгкий, но чёткий оттенок деловитости. — Капитан Вейс не упоминал о наследниках. И в судебных реестрах баронства таких записей нет. Как сосед и сюзерен, отвечающий за порядок, я обязан внести ясность. Вы, разумеется, сможете предъявить документы, подтверждающие ваши права? Скреплённые должными печатями.

Его тёмные глаза, не мигая, впились в меня. Это был не вопрос, а первое испытание. Первая проверка легитимности и силы моих позиций. Отказ или неуверенность сейчас были бы равносильны поражению.

Я молча кивнул, не спеша достал плоский кожаный футляр. Вынул из него пергамент с печатью и сургучным оттиском герба Канцелярии Верховного Суда. Не делая лишних шагов, я развернул его так, чтобы текст и печати были видны.

— Документы из столицы. Подтверждены Канцелярией и переданы мне для вступления во владение, — сказал я ровно.

Я не протянул документ. Я просто держал его перед собой. Барону пришлось сделать два шага вперёд, чтобы рассмотреть. Его взгляд пробежал по тексту, надолго задержался на печати. Мышцы на его скулах напряглись.

— Всё в порядке. Печати подлинные. Приношу извинения за необходимость проверки, долг обязывает. — Он слегка склонил голову. — Мои люди, тем не менее, сообщили и о неприятном недоразумении с моим сыном Нолфом. Он молод, горяч. Излишне ревностен в заботе о наших общих границах. Нанесённый ущерб будет компенсирован. Все расходы на ремонт, разумеется, беру на себя.»

Он говорил так, будто его сын просто разбил вазу, а не перерыл полы в чужом доме. И будто пять его людей не исчезли вчера на дороге, превратившись в болотное пюре.

«Весьма великодушно,» — сказал я. Мой голос прозвучал глухо после его отточенных интонаций. «Но я уже все уладил.»

«Вижу, вижу,» — он кивнул в сторону рабочих, которые стояли, как истуканы. «Настоящий хозяин. Уже наладил дисциплину. Это похвально. В наших краях… порядок ценится превыше всего.»

— Итак, Вейс. Я приглашаю вас отужинать со мной сегодня вечером в моём замке. Как полагается двум землевладельцам. У нас есть темы для обсуждения. Он смотрел мне прямо в глаза и предложение нужно либо принимать, либо отвергать. И отказ от предложения барона в этих краях мог быть истолкован только одним способом.— Я отнимаю у вас время. Хозяйственные хлопоты. Но как сосед, я обязан проявить гостеприимство. Он сделал паузу.

Охрана все еще не двигалась. Но напряжение в воздухе уплотнилось Мужики во дворе понимали это. Они понимали, что если я скажу «нет», следующая команда барона может быть иной. Их жизнь сейчас висела на моем слове. И они, застывшие со своими топорами и вилами, молча смотрели на меня.

Я выдержал паузу, потом слегка наклонил голову и произнес.

--- Я ценю предложение, барон. И не откажусь.

Барон фон Грик медленно улыбнулся.

---Я пришлю эскорт.

Потом, легко, несмотря на возраст, вскочил в седло. Его стража развернулась, и отряд тем же медленным, давящим шагом выехал со двора.

Топот затих. Двор еще несколько секунд жил в полной тишине. Потом Фолькер отрывисто выдохнул. Ханс опустил вилы, и его руки дрожали. Бернт вытер лоб рукавом.

«Что будем делать, хозяин?» — хрипло спросил Фолькер.

«Будем работать и искать,» — сказал я, поворачиваясь к двери. «А вечером я поужинаю с бароном.

— Люди барона все обыскали. Полы, стены, подвал. Ломали всё, что можно. Я включил внутреннее зрение.— Как думаешь? Где прятал ценности капитан? Ты должен знать. Старик посмотрел на меня задумчивым взглядом.

Прошел по всем комнатам. Медленно и методично осмотрел каждый угол. Стены, пол, потолок, печи, дымоходы. Искал скрытые полости, свечение магии, любые аномалии. Ничего.

Вернулся в кабинет. Взгляд автоматически скользнул по комнате в последний раз. По книгам, по столу, по камину. Потом остановился на окне. Огромный дуб стоял у границы усадьбы. Ствол темный, узловатый, ветви раскинуты широко. Он стоял там, наверное, дольше, чем сам дом. И в его ветвях, на развилке двух толстых сучьев, слабо мерцало холодное пятно. Неяркое, приглушенное листвой. Точно такое же свечение, какое должно исходить от артефакта.

Я вышел во двор. Подошел к дубу и взглянул вверх на развилку. На обычный взгляд — просто скопление веток, но внутреннее зрение показывало четкую, компактную сферу энергии, вмурованную в самую сердцевину дерева.

Нужно было подняться. Я сбросил плащ и полез. В месте, где сук отходил от ствола, был искусственный вырез. Аккуратная прямоугольная ниша, залитая смолой. Её невозможно было заметить, если не знать, где искать. Или не видеть сквозь дерево. Из ниши я извлек сверток, обернутый в промасленную кожу. Костяная сфера разрисованная рунами.

Капитан Вейс не стал прятать его в доме. Он использовал то, что простоит дольше любых стен. Часть пейзажа, которую никогда не станут ломать. Дерево, которое видело, как рос его отец, и, возможно, должно было видеть, как растут его дети. Теперь у меня было то что искал барон.

Эскорт прибыл ровно в сумерки. Они стояли у ворот, не спешиваясь, безмолвные и прямые, как погребальные свечи. Трое всадников с гербами барона на плащах.

Я оставил Вехоход и длинный клинок в усадьбе. С собой — только короткий меч у бедра и нож за голенищем. И костяную сферу, ту самую, завёрнутую в промасленную кожу и спрятанную теперь под грубой рубахой, на теле, где её не станут искать при поверхностном обыске.

Дорога к замку вилась вдоль края топи. Мои спутники не произнесли ни слова за всю дорогу. Только изредка покрикивали на лошадей. Я ехал посередине. Не пленник, но и не гость.

Замок вырос из темнеющего леса внезапно, он не стремился ввысь острыми шпилями. Он расползался вширь, приземистый, тяжёлый, с толстыми стенами, поросшими влажным мхом и плесенью. Рвы были заполнены той же чёрной болотной жижей, что и топи вокруг. Подъёмный мост уже был опущен, словно ждал только меня. Дубовые створки ворот, обитые кованным железом, стояли распахнутыми.

Внутри было холодно. Холод камня, который не прогревался даже летом. Воздух стоял неподвижный, спёртый, с лёгким оттенком плесени, ладана и чего-то сладковато-приторного. Факелы в железных раструбах на стенах горели неровно, отбрасывая пляшущие, нервозные тени. Ни ковров, ни гобеленов в первом зале. Голый тёсаный камень под ногами и на стенах. Эхо шагов гулко разносилось под сводами, и каждый мой вдох отдавался в ушах приглушённым гулом.

— Барон ожидает вас в столовой, господин Вейс. Позвольте проводить.Меня встретил слуга — высокий, с лицом цвета воска и абсолютно пустыми глазами. Он поклонился, движение было отточенным, механическим.

Он повёл меня через лабиринт коридоров. Замок внутри оказался больше, чем казался снаружи. Комнаты сменяли одна другую: зал с коллекцией старинного оружия, где каждый клинок лежал на бархате, будто священная реликвия; галерея с портретами мрачных предков, чьи глаза, написанные маслом, следили за мной с холстов; библиотека, где за решётчатыми дверями виднелись ряды толстенных фолиантов в потрёпанных переплётах. Везде царил тот же холодный, мёртвый порядок. Ни пылинки. Ни признака настоящей, беспорядочной жизни. Как будто замок был не жилищем, а музейной витриной, собранной фанатичным коллекционером.

И повсюду — свечи. Чёрные, высокие, в массивных канделябрах. Они горели ровным, неестественно ярким пламенем, не коптя и не оплывая.

Столовая была блдьщим залом с низким, давящим потолком. Огромный камин, в который можно было бы заехать на телеге, пожирал целые стволы деревьев, но жар от него почти не чувствовался — будто пламя было нарисованным. Посредине стоял тяжёлый дубовый стол, накрытый белой скатертью. На нем стояли изысканные блюда: жареный павлин с распушённым хвостом, заливная рыба, груши в винном соусе. Пища пахла специями и дорогим вином. И на этом фоне бутафорского изобилия семья фон Гриков выглядела как самая дорогая и самая жуткая часть экспозиции.

Барон Хельмут восседал во главе стола. Он сменил дорожный плащ на камзол из тёмно-бордового бархата, расшитый чёрным шёлком. Его седые волосы были уложены безупречно, шрам над бровью казался ещё глубже в свете свечей. Он улыбался широкой, гостеприимной улыбкой.

Справа от него сидела женщина. Изольда, его жена. Она была поразительно, молода. Кожа без единой морщинки, густые каштановые волосы, собранные в сложную причёску, высокие скулы, полные губы. Она могла сойти за его дочь. Но в её глазах не было молодости. Там горел холодный, оценивающий, почти хищный интерес. Её взгляд скользнул по мне, как руки скупщика по драгоценному камню, ищущего изъян.

По левую руку от барона сидели сыновья. Их было трое. Старший, похожий на отца тёмными глазами, но без его показной мощи — что-то хилое, растерянное читалось в его осанке. Средний, более плотный, с руками мясника и туповатым, сосредоточенным выражением лица. И младший — тот самый Нолф. Он сидел, сгорбившись, не поднимая глаз от тарелки. Его пальцы нервно теребили край скатерти. Он боялся. Боялся меня, боялся отца, боялся этого ужина.

— Ах, наш дорогой сосед! — Барон поднялся, его голос прокатился под сводами, слишком громкий, слишком радушный. — Добро пожаловать под нашу скромную кровлю! Прошу, займите место.

Он указал на стул напротив себя, по другую сторону от Изольды. Место почётное, но устроенное так, что я оказывался в свете камина, лицом к барону и его семейству. Они все могли видеть каждую мою реакцию.

Я сел. Слуги, такие же безликие и молчаливые, как проводник, моментально наполнили кубок вином.

— Знакомьтесь, — продолжил барон, жестом представляя семью. — Моя супруга, Изольда. Мои сыновья: Герман, Конрад и Нолф, с которым вы, кажется, уже имели… удовольствие познакомиться.

Нолф вздрогнул, но не поднял глаз. Герман и Конрад кивнули с холодной вежливостью. Изольда улыбнулась. Её улыбка была совершенной и абсолютно пустой.

— Мы рады, что неудобное недоразумение с имением наконец разрешилось, — начал барон, отрезая кусок мяса. Нож скользнул по тарелке с тихим скрежетом. — Капитан Вейс… был человеком скрытным. И, увы, безответственным. Оставить земли без хозяина, крестьян без защиты — не по-дворянски. Я рад, что вы пришли навести порядок. Хотя, — он сделал паузу, запивая мясо вином, — должен признаться, ваше появление стало сюрпризом. В реестрах баронства… никаких записей о наследниках не значилось.

Я медленно отпил из кубка.

— Документы шли из столицы, — сказал я ровно. — Через Канцелярию Верховного Суда. Возможно, местные реестры просто не успели обновиться. Судебная машина, знаете ли, тяжела на подъём.

— О, без сомнений! — Барон рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Бюрократия. Бич нашего времени. Тем более приятно видеть человека дела. Вы уже взялись за восстановление усадьбы. Это похвально.

— Земля должна приносить пользу, — пожал я плечами. — И людям на ней жить.

— Мудрая позиция, — кивнул барон. — Именно поэтому я хотел бы обсудить с вами… возможность. Видите ли, поместье Граничная Застава исторически вклинивается в мои охотничьи угодья. Это создаёт неудобства. Для моей челяди, для псарни… для порядка. Я готов предложить вам за него цену. Очень щедрую цену. Втрое превышающую его реальную стоимость. Вы получите значительный капитал, сможете начать новую жизнь в более… цивилизованном месте. А я обрету целостность своих владений. Всем будет лучше.

Он выложил это как самоочевидную истину. Как милость. Его глаза не отрывались от моего лица, выискивая малейший признак жадности, облегчения, слабости.

— Щедрое предложение, барон. Неожиданное. Мне нужно время, чтобы обдумать его. Оценить перспективы. Всё-таки я только вступил во владение.Я отломил кусок хлеба. Еда здесь была идеальной. Всё здесь было чересчур идеальным.

— Разумеется, разумеется! — Барон махнул рукой, но я заметил, как тонкая сеть морщин у его глаз напряглась. Ему не понравилась отсрочка. — Обдумайте. Хотя, чего тут думать? Выгода очевидна. Эти земли… они требуют постоянного, жёсткого контроля. А я, как вы видите, — он обвёл рукой зал, свою семью, — контролирую всё, что находится в пределах моей досягаемости.

В его словах прозвучала лёгкая, но недвусмысленная угроза. В воздухе повисла пауза. Её нарушила Изольда.

— Вино вам нравится, господин Вейс? — её голос был низким, мелодичным, но в нём чувствовалась стальная нить. — Оно из наших погребов. Особый сорт. Выдерживается в бочках из болотного дуба. Придаёт особый… терпкий вкус.

Она смотрела на меня, и её взгляд вдруг стал тяжелее, гуще. В нём появилось настойчивое, давящее внимание. Я почувствовал лёгкий шум в ушах, едва уловимое давление на виски. Словно кто-то начал мягко, но неумолимо сжимать мой череп в тисках из бархата и шёлка.

Ментальная атака. Грубая, прямолинейная, рассчитанная на подавление воли обычного человека. Волна внушения, призванная вызвать доверие, покорность, желание согласиться, уступить, подписать что угодно. Она была прямолинейной и мощной. Как удар дубиной по сознанию.

Я позволил ей накатиться. Позволил взгляду немного расфокусироваться, руке с кубком дрогнуть, будто от внезапной усталости. Я изобразил лёгкое смятение.

— Вино… прекрасно, — произнёс я, нарочито медленно, сделав глоток. — Да, я… мне нужно обдумать предложение барона. Оно очень… заманчиво.

Изольда улыбнулась, и в её глазах вспыхнуло удовлетворение охотницы, видящей, как зверь ступает в капкан. Барон тоже расслабился, откинувшись на спинку кресла. Они поверили. Поверили, что их грубый гипноз подействовал на простоватого солдафона, неожиданно ставшего помещиком.

— Конечно, обдумайте, — сказал барон, и в его голосе зазвучали победные нотки. — Завтра утром мой управляющий приедет к вам с уже подготовленными документами. Надеюсь, к тому времени разум подскажет вам единственно верное решение.

Я увидел истину, когда позволил своему внутреннему зрению, на мгновение приоткрыться. В ту секунду, когда Изольда давила на мой разум, я увидел их.

Вокруг каждого из фон Гриков — барона, его жены, сыновей — клубилась чёрная, вязкая дымка. От каждого из них вглубь замка, в подземелья, тянулись тонкие, почти невидимые нити тёмной энергии. И их лица… под маской румянца, белизны кожи и безупречных улыбок, проступали пятна тлена, лёгкая, едва уловимая дряблость, будто жизнь из них не уходила естественным путём, а высасывалась, компенсируясь чем-то другим. Их «молодость» и «здоровье» были иллюзией, дорогой ширмой, которая начинала трещать по швам. Артефакт, украденный капитаном Вейсом, был не просто ключом к власти барона. Он был пробкой, затыкающей дыру в их собственной, прогнившей сущности. Без него магия, их подпитывающая, давала сбой.

Они не просто чернокнижники. Они — нечто, цепляющееся за видимость жизни с помощью тёмных ритуалов. И они отчаянно боялись это потерять.

— Благодарю за ужин, барон. За… гостеприимство. Мне пора. Дорога неблизкая.Я поднялся, слегка пошатываясь, изображая остаточное действие чар.

— Естественно, — барон тоже встал. — Но вы не вернётесь одни. Ночь в наших краях недружелюбна. Мой эскорт проводит вас до самых ворот вашей усадьбы.

У ворот усадьбы эскорт остановился. Старший всадник беззвучно указал рукой в сторону моего дома, затем развернул коня.

Они завтра пришлют управляющего с документами. Они будут ждать подписи. А я буду готовиться к тому, что последует за отказом. Я не продам эту землю. У меня есть их слабость, завёрнутая в промасленную кожу и прижатая к телу. Теперь нужно выяснить, как именно эта костяная сфера связана с их ритуалами. И как с её помощью можно развалить этот прогнивший замок и его неживых обитателей.

Я въехал во двор поместья. Окна в главном доме были темными, но я знал, что за ними не спят. Фолькер вышел на крыльцо, закутанный в грубый плащ. Его лицо в свете моего фонаря было серым и напряженным.

— Вернулись, хозяин.

— Вернулся. Собирай Ханса и Бернта. И того парня, конюха. Густава. В кабинет. Сейчас.

Он кивнул и растворился в темноте. Я прошел в дом, в кабинет. Разжег масляную лампу. Снаружи донесся приглушенный шорох шагов. Они вошли все вместе, притихшие, с лицами, на которых застыло ожидание приговора.

— Барон предложил купить поместье. За троекратную цену. Завтра утром приедет его управляющий за согласием.

Фолькер мотнул головой. В его глазах не было удивления, только тяжелое понимание.

— Но он его не получит, — продолжил я. Их взгляды застыли на мне. — Потому что барону и его семье нужна не земля. И когда они поймут, что сделки не будет, они придут за этим со своими наемниками.

— Они разнесут все поместье и деревне тоже достанется, — хрипло проскрипел Ханс. Он стоял, сжимая и разжимая свои рабочие, узловатые руки.

— Да, — подтвердил я. — И они придут не с полудюжиной пьяных сынков. Они приведут самых лучших.

В комнате повисло молчание. Его прервал Бернт.

— Что будем делать, хозяин? Бежать?

— Бежать мне можно, — повторил я, рассекая воздух каждым словом. — Сел бы на коня и к утру был бы уже далеко. А вы останетесь здесь. И когда барон со своими мясниками вломится сюда, перероет каждый угол, выворотит каждый камень и не найдёт того, что ищет… что он подумает? Что капитан Вейс унёс свою тайну в могилу? Нет. Он подумает, что вы, те, кто жили здесь и видели всё, вы знаете. Или перепрятали. Или помогали мне. И чтобы выжать из вас эту «тайну», он начнёт с самого слабого. Со стариков. С детей. И закончит, когда в живых не останется никого, кто мог бы что-то помнить.

Густав, конюх, сглотнул так громко, что звук был слышен в тишине комнаты. Ханс смотрел на свои руки, сжимая их в кулаки, будто пытался найти в них силу, которой не было. Бернт стиснул зубы, и его скула дернулась.

— Они не пощадят, — проскрипел Фолькер. Это был не вопрос. Он прожил здесь слишком долго. Он видел, как исчезали те, кто задавал барону лишние вопросы. — Даже если скажем, что ничего не знаем… не поверят.

— Не поверят, — подтвердил я. — Потому что я был здесь. Потому что вы работали на меня. Этого достаточно. Вы — расходный материал в его плане. И когда главной цели нет на месте, материал пускают в переработку.

Я обвёл их взглядом. Страх в их глазах начал кристаллизоваться во что-то иное. Не в ярость — на неё у них не хватит духа. Не в отвагу — её здесь не водилось. В холодное, животное понимание тупика. Когда бежать некуда, а сдаться — значит подставить горло под нож, в самых простых существах просыпается древний, примитивный инстинкт: защищаться до конца, даже зная, что тебя раздавят.

— Мы будем готовиться, — сказал я, и это прозвучало как скрежет камня. — Не к победе. К тому, чтобы сделать эту деревню не лёгкой добычей, а куском, который сломает барону несколько зубов.

Я посмотрел на каждого из них.

— Фолькер, ты отвечаешь за деревню. Сейчас же, тихо, подними всех. Женщин, детей, стариков — всех, кто не хочет драться. Отправь их в старую каменоломню в лесу. Туда, где раньше добывали известняк. Берите еду, воду, теплые вещи. Чтобы к рассвету в деревне не осталось ни души.

Он кивнул, лицо его стало резким, потерявшим следы старости.

— Ханс, Бернт. Вы берете всех, кто может держать вилы, топор или лук. Всех. Не нужно героев. Нужны руки и готовность биться за свою шкуру. Вы будете оборонять периметр поместья. Ров у нас есть старый, почти засыпанный. Его нужно углубить, хоть на пару локтей. Частокол гнилой, но его можно усилить кольями. Чтобы было за что зацепиться. Чтобы каждый подступ к дому был простреливаем. Понятно?

— Понятно, — отозвался Бернт. Ханс только кивнул, его челюсти напряглись.

— Густав, — я повернулся к тощему конюху. — Твоя задача — лошади. Мою и тех двух рабочих кобыл, что есть, отведешь в ту же каменоломню, спрячешь. Потом возвращаесь сюда. Ты будешь связным между деревней, обороной и мной. Быстрым и тихим. Сможешь?

Парень выпрямился, стараясь казаться выше.

— Смогу, хозяин.

— Хорошо. За работу. У нас есть ночь. И, может быть, пол-утра.

Они вышли, растворяясь в ночи, и скоро снаружи, нарушая неестественную тишину, послышались приглушенные голоса, скрип телег, сдержанная суета. Я остался один. В тишине кабинета я достал костяную сферу, вынутую из дуба. Руны на ее поверхности не светились, но под пальцами чувствовалась едва уловимая вибрация, словно внутри заперт далекий, глухой гул.

Я спрятал сферу обратно в кожаную суму, закрепив ее у себя на поясе. Потом принялся готовиться. Проверил тетиву лука, наточил клинок короткого меча, уложил в поясную сумку все, что могло пригодиться: кремень, кресало, обрывки бинтов из грубого полотна, флакон с остатками зелья восстановления. Вехоход стоял прислоненным к стене, немой и надежный.

К рассвету суета затихла. Я вышел во двор. Картина была иной. Деревня внизу, у подножия холма, казалась вымершей. Ни дыма из труб, ни движения. Старый ров, опоясывающий усадьбу, был расчищен и углублен. За ним вырос низкий, но плотный вал из земли и хвороста. Частокол укрепили косо вбитыми кольями, превратив его в колючую, неприветливую изгородь. На валу, за грудками мешков с песком и землей, замерли фигуры. Человек двадцать, не больше. Мужики с топорами и парой самодельных луков.

Фолькер подошел ко мне, его одежда была в грязи, под глазами — темные круги.

— Деревня пуста. Все в каменоломне. Здесь остались только те, кто решил драться. Полтора десятка. Остальные… не смогли.

— Прекрасно, — сказал я. — Иди к ним. Ты знаешь каждую тропку, каждую лазейку. Если прорвутся здесь, отведи людей через заросли к каменоломне. Драться до последнего нет смысла.

Фолькер кивнул и растворился в предрассветной мгле. Тишина, навалившаяся после его ухода, была недолгой. Ее разрезал торопливый топот одиноких ног по утоптанной земле тропы.

— Кто там? — прохрипел Бернт с ворот, сжимая древко рогатины.

Я был уже в движении. Выскользнул в щель частокола. Фигура в поношенной кольчуге с гербом фон Грика, спотыкаясь и задыхаясь, бежала прямо ко двору. Я не стал задавать вопросов. Шаг вперед, короткий замах — и рукоять короткого меча обрушилась на висок беглеца. Он рухнул без звука. Один из стражников барона. Но где остальные?

— Тащите внутрь, — бросил я Бернту и Хансу.

Когда мы окатили его ледяной водой, он застонал и придя в себя уставился на нас глазами, полными животного страха.

— Не бейте… Я не враг… Сбежал от них… — выдохнул он, давясь словами.

— От кого? Почему? — спросил я, не приближаясь.

— Карл… меня зовут Карл. Солдат из отряда наемников барона. Я давно знал что он чернокнижник. Но только сегодня решился сбежать. Стоял в карауле, слышал их разговор — барона с женой. — Он глотнул воды из ковша, слова полились быстрее, обретая чёткость ужаса. — Говорили, что нужно готовить новое жертвоприношение. Что… что как только вы, господин Вейс, завтра получите деньги за поместье и подпишете бумаги, вас по дороге встретит наш отряд и убьёт.

Он замолчал, переводя дух, в глазах стояли отвращение и давно копившийся ужас.

— Я человек верующий. Решил вас предупредить, а самому — сбежать. Хотел добраться до инквизиции, доложить святой церкви. Барон, его жена, все трое сыновей… они веками продлевают себе жизнь жертвоприношениями. — Он посмотрел прямо на меня, и голос его стал хриплым, исповедальным. — Я был в том отряде. Когда взяли капитана Вейса и всю его семью. Мы ворвались сюда, в эту усадьбу, глубокой ночью. Капитана, его жену и детей схватили в постелях. Барон был с нами. Он кричал капитану, чтобы тот отдал артефакт. Капитан молчал. Тогда барон приказал убить его жену. Вейс плюнул барону в лицо и крикнул, что сферу не найдут никогда. Потом… потом барон выхватил кинжал у одного из наших и перерезал капитану горло. Затем убил детей и приказал бросить тела в болото. Мы потом искали сферу три дня. Ломали полы, стены, перерыли весь двор. Не нашли. — Карл сглотнул, его пальцы вцепились в край своей рубахи. — Барон уехал ни с чем. Я слышал, как он кричал на Изольду, что без сферы ритуал не работает, что подпитка скоро закончится. Поэтому они так отчаянно искали её все эти месяцы. И поэтому, когда появились вы… вы, наследник, вы — их последняя надежда. Они уверены, что капитан мог оставить подсказку именно родственнику. Или что вы найдете сферу сами, просто копаясь в наследстве. Они хотят купить поместье, чтобы спокойно перерыть здесь каждую пядь земли.

В его словах не было вымысла. Только голая правда, которая ставила всё на свои места. Паника барона, истеричная спешка Нолфа, холодная ярость Изольды. Они не просто чернокнижники. Они — ходячие трупы, цепляющиеся за жизнь через кражу чужой жизненной энергии. И костяная сфера была не просто артефактом. Она была ключом к их долгому существованию.

У меня теперь было живое доказательство. И главный козырь — костяная сфера, прижатая к телу под рубахой.

— Густав! — Конюх вынырнул из темноты. — На самого резвого коня. Скачи в Аббатство Святой Агаты. Скажешь тамошнему инквизитору: «Вейс из Граничной Заставы нуждается в помощи. Расскажи им все что видел и знаешь.

— Так точно, хозяин! — Густав метнулся к конюшне. Через несколько минут его конь понесся в сторону леса.

— Спрячьте его в погреб, — кивнул я Бернту на дезертира.

Остаток ночи прошёл в напряжённой тишине. А с первым проблеском серого утра явился поверенный фон Грика.

Он появился на дороге не спеша, как будто выезжал на обычную утреннюю прогулку. Его лицо, чисто выбритое до синевы, было лишено какой-либо выразительности — ни угрозы, ни любопытства, ни даже обычного утреннего недовольства. Оно было гладким, холодным и правильным, как страница из бухгалтерской книги. Он въехал во двор размеренным шагом, не ускоряя и не замедляя ход. Его взгляд задержался на вывороченных досках у крыльца — следах вчерашнего визита Нолфа — и на мгновение в уголках его губ дрогнула тень чего-то, что могло бы сойти за профессиональное сожаление о порче имущества.

Поверенный остановил коня в десяти шагах от крыльца, спешился с отточенной, лишённой суеты грацией..

Не говоря ни слова, он снял с седла плоский кожаный саквояж, расстегнул его, вынул два предмета. Первый — туго свёрнутый свиток пергамента, перетянутый чёрным шёлковым шнуром с сургучной печатью. Второй — небольшой, но плотный, оттягивающий руку кошель.

— Господин Вейс. Барон фон Грик поручил мне завершить вчерашнее обсуждение. Надеюсь, ночь позволила вам взвесить все преимущества предложения и прийти к единственно разумному решению.

Он сделал небольшую паузу, дав словам провисеть в воздухе. Он верил — нет, он знал — что вчерашнее вмешательство Изольды выполнило свою роль, размягчив волю, запутав мысли. Его задача была теперь простой: получить подпись, передать деньги, составить акт. Всё.

Я взял свиток пергамента. Шнур развязался туго, сургуч хрустнул, отломившись кусочком. Бумага была плотной, качественной, текст выведен чётким, каллиграфическим почерком. Я стал читать. Медленно, проводя пальцем по строчкам, якобы вникая в каждую формулировку. Пункт о купле-продаже. Пункт о цене — действительно, утроенной против стандартной оценки. Пункт о немедленном освобождении поместья. Пункт об отказе от любых прошлых и будущих претензий. Подписи. Печати: гербовая барона и квадратная печать нотариуса баронства. Всё аккуратно, законно, безупречно.

Я читал дольше, чем нужно. Секунды тянулись. Секретарь стоял неподвижно, не проявляя нетерпения. Только его глаза, те самые свинцовые, время от времени медленно скользили по двору, фиксируя детали: количество людей на валу (он мысленно пересчитал их), состояние ворот, выражение лиц. Он собирал информацию, но его собственное лицо оставалось непроницаемым экраном.

Я поднял глаза на секретаря. Он смотрел на меня, и в глубине его взгляда, за слоем профессионального безразличия, теплилась тонкая, почти невидимая искра ожидания. Всё идёт по плану. Сейчас последует кивок, подпись, обмен. Дело будет закрыто.

Я начал его рвать. Не резко, а с постоянным, нарастающим давлением. Пергамент сопротивлялся, потом сдался с резким, сухим треском, который прозвучал в тишине двора оглушительно громко. Я разорвал его пополам. Потом сложил обе половинки вместе и разорвал ещё раз. И ещё. Клочья падали мне под ноги, на золото, на грязь.

— Вот мой ответ, — сказал я. Мой голос прозвучал после треска бумаги удивительно тихо, но чётко, как удар гвоздя в доску. — Передай барону.

И вот тут маска рухнула. Его тонкие, бесцветные губы сжались в жёсткую, дрожащую белую нитку. В его свинцовых глазах вспыхнуло что=то холодное и страшное — оскорблённая, неподдельная ярость бюрократа, столкнувшегося с вопиющим, немыслимым нарушением протокола. Он не просто получил отказ. Он стал свидетелем кощунства. Документ, печати, процедура — всё было поругано.

Он попытался что-то сказать. Его рот открылся, но вместо слов вышел лишь хриплый, свистящий звук. Он сглотнул, собрался.

— Вы… — его голос сорвался, стал выше, острее. — Вы понимаете… Вы понимаете, что вы только что сделали?

— Понимаю, — перебил я, не меняя тона. — Ты свою часть работы выполнил. Донес предложение. Получил ответ. Теперь твоя работа — отнести этот ответ обратно. Убирайся. Пока можешь уйти на своих ногах.

Он отступил на шаг. Его взгляд, лихорадочный и яростный, метнулся от меня к Бернту и Хансу, к мужикам на валу, которые не сводили с нас глаз.

Он резко, отрывисто кивнул, больше самому себе, чем кому-либо. Развернулся, вскочил в седло так резко, что гнедой жеребец вздыбился, фыркая. Конь рванул с места, вынесся за ворота и исчез в утренней дымке, оставив за собой лишь быстро стихающий стук копыт.

Я посмотрел на восток, где за слоем туч таилось бледное солнце. Густав уже должен был быть далеко. Успеет ли? Сомневаюсь. Значит, рассчитывать можно было только на себя, ожесточившихся мужиков и частокол.

Они появились только после полудня. Отряд всадников. Их было сорок, а может, пятьдесят. Стальные латы, закрытые лица, плащи цвета высохшей грязи. Они ехали не спеша, ровным строем, занимая всю ширину дороги. Впереди, рядом со знаменосцем, ехал не барон. Это был другой человек, в доспехах попроще, но с осанкой, не оставлявшей сомнений — профессиональный воин, командир наемников. Капитан Ингвард, если верить слухам, которые успел собрать Фолькер. Хладнокровный, жестокий и эффективный воин.

Отряд остановился в двухстах шагах от вала. Наемники не строились для атаки. Они просто стояли, безмолвные, как железные истуканы. Демонстрация силы, призванная сломить дух еще до первой стычки.

С вала не доносилось ни звука. Мужики замерли, вжавшись в свои укрытия. Я видел, как у одного из них, молодого парнишки с рогатиной, трясутся руки.

Вперед выехал Ингвард и прокричал.

— Внимание, обитатели поместья! — его голос гулко прокатился по утру. — Барон Хельмут фон Грик, ваш законный сюзерен, обвиняет человека, именующего себя Вейсом, в узурпации власти, воровстве и колдовстве! Выдайте его немедленно! Откройте ворота и сложите оружие! Всем, кто подчинится, будет дарована жизнь и прощение!

Ответом ему была тишина. Только ветер шелестел в редкой листве дуба.

Он немного выждал, потом повернул коня и поехал обратно к строю.

Часть наемников спешилась. Это были арбалетчики. Они выдвинулись вперед, заняли позиции, начали неспешно взводить оружие. Остальные тронули лошадей шагом, развернувшись в линию.

Они действовали методично, без суеты. Как мясники, приступающие к разделке туши.

Я взял лук. Тетива натянулась с тихим шелестом. Мир сузился до щели в слуховом окне, до фигуры одного из арбалетчиков, поднимающего свое оружие. Я выпустил стрелу.

Она просвистела в утреннем воздухе и вонзилась арбалетчику в горло, чуть выше края кирасы. Он откинулся назад, его арбалет беспомощно выстрелил в небо. На мгновение в строю наемников возникла легкая заминка. Глаза в прорезях забрал повернулись к дому.

Это был сигнал. С вала раздался нервный крик, и в наемников полетели первые несколько стрел.

Ингвард, все еще сидевший в седле, поднял руку. И затем резко опустил ее.

Арбалетчики выстрелили. Затворы щелкнули сухо, почти одновременно. Тяжелые болты понеслись к валу. Кто-то вскрикнул — коротко, обрывисто. Один из мужиков, стоявший слишком высоко, был сбит с ног, болт торчал у него из плеча.

— В атаку! — рявкнул Ингвард. Его голос был низким, как удар топора по дубу.

Конница тронула лошадей. Сначала шагом, потом рысью. Грузные кони, закованные в сталь сами и несущие сталь на себе, набирали скорость. Земля загудела.

Я выпускал стрелу за стрелой. Одна оцарапала шлем всадника. Другая нашла щель в сочленении лат у второго, и он закричал, выронив копье. Но это были капли в море. Лавина из стали и плоти неслась на хлипкий вал.

Первые всадники налетели на ров. Кони, почуяв опасность, попытались осадить, но импульс и вес были слишком велики. Несколько лошадей с громким хрустом и ржанием рухнули вперед, в яму, увлекая за собой седоков. Один наемник, вылетев из седла, ударился головой о скрытый в земле кол и замер. Но остальные, видя провал товарищей, вовремя свернули, понесясь вдоль рва, ища проход. И они нашли его — там, где ров был мельче.

Трое всадников врезались в изгородь. Колья с треском ломались. Один конь, пронзенный обломком, взвыл и рухнул, но двое других, с окровавленными боками, прорвались внутрь периметра. За ними, спешившись, полезли через брешь пешие наемники с мечами.

На валу началась резня. Мужики, вооруженные рогатинами и топорами, бросились на прорвавшихся. Это была резня. Стальной клингон наемника рассекал грубое сукно и плоть под ним, как горячий нож масло. Крики стали частыми, отчаянными. Я видел, как Ханс, размахнувшись тяжелым молотом, ударил спешенного наемника по шлему. Тот осел, оглушенный, но его товарищ сбоку вонзил меч Хансу под ребра. Старик Бернт, отчаянно размахивая косой, сумел зацепить и повалить одного всадника, но тут же был пронзен копьем другого.

Моральный дух лопнул, как мыльный пузырь. Оставшиеся в живых мужики бросились бежать от вала, назад, к дому, к сараям. Наемники, не спеша, добивали раненых и начали преследование.

Я отшвырнул лук, вышиб ногой окно и выпрыгнул на крутую, мокрую от росы крышу. Пробежал по скользкой черепице и спрыгнул вниз, во двор, приземлившись рядом с двумя наемниками гнавшимися за юным пареньком с рогатиной. Десять секунд. Волчий дар вспыхнул в груди жаром.

Первая секунда. Они только начали поворачиваться ко мне. Я выхватил короткий меч. Вторая. Лезвие прочертило дугу, перерезав горло первому под самым краем шлема. Третья. Второй наемник занес меч, но его движение в моем ускоренном мире было тягучим, как патока. Я шагнул внутрь замаха, и мой клинок нашел щель в его латах под мышкой. Четвертая. Он захрипел, кровь хлынула на мою руку, горячая и соленая. Пятая. Я вырвал клинок, оттолкнул падающее тело и рванулся к следующей группе.

Я стал штормом, бушующим на своем крошечном пятачке. Волчья ярость направляла движения, делая их нечеловечески быстрыми и точными. Я не дрался с каждым. Я калечил. Подрезал подколенки всадникам, чтобы их кони сбрасывали их. Бил древком Вехохода по шлемам, оглушая. Моя цель была не убить всех — это было невозможно. Моя цель была посеять хаос. Сломать их безупречный, методичный строй. Превратить чистую операцию в грязную, кровавую свалку.

Шестая секунда. Я прорвался к бреши в частоколе, где два наемника пытались расширить проход. Один отрубил голову бегущему мимо мужику. Я вонзил ему клинок в спину, между пластинами спинной плиты. Седьмая. Второй развернулся, его широкий меч свистнул в воздухе. Я ушел под удар, чувствуя, как ветер от лезвия режет щеку, и ударил его Вехоходом в колено. Раздался неприятный хруст. Восьмая. Он рухнул с криком. Я прошел дальше, к воротам.

Девятая. У ворот стоял сам Ингвард. Он спешился, в руках у него был длинный, тяжелый меч-фламберг, волнообразное лезвие которого поблескивало в утреннем свете. Он видел, как я режу его людей. Его забрало было поднято. Лицо — жесткое, обветренное, с короткой седой щетиной и холодными голубыми глазами. В них не было ни гнева, ни удивления.

Десятая секунда истекла. Волчий жар выключился, как перерезанная струна. В теле возникла мгновенная, изнуряющая пустота, мир вернулся к своей нормальной, жестокой скорости. Боль от ран, которых я не замечал, хлынула разом: порез на щеке, глубокая царапина на предплечье, ноющая боль в ребрах от какого-то удара, которого я не помнил.

Ингвард не стал ждать, пока я оправлюсь. Он двинулся на меня. Его шаги были тяжелыми, неспешными. Он знал свое преимущество.

— Хорошая работа, — его голос был глухим, как скрежет камней. — Для одного. Но игра окончена. Отдай то, что взял у барона. Я обещаю, твоя смерть будет быстрой.

Я перевел дух, сжимая в потной ладони рукоять клинка. За его спиной я видел, как его люди зачищают двор. Несколько мужиков, включая Фолькера, были загнаны к стене дома, их прижали к стене копьями. Остальные, видимо, бежали или были убиты. Бой, если его можно так назвать, закончился.

— Ты неполучишь его, — сказал я, голос хрипел от напряжения.

Его фламберг обрушился на меня с чудовищной силой. Я едва успел подставить Вехоход. Древесина древка, закаленная магией, выдержала, но удар отбросил меня на несколько шагов, онемевшая рука чуть не выронила посох. Ингвард не давал опомниться. Я отпрыгнул назад, лезвие просвистело в сантиметре от живота, клинок вонзился в землю, вывернув пласт дерна.

Его броня, его вес, его навык — всё было против меня. Я мог полагаться только на скорость и на хитрость. Я отступал, заставляя его разворачиваться в своей тяжелой броне. Мои короткие выпады клинком отскакивали от его лат, оставляя лишь царапины. Его же каждый удар был рассчитан на убийство.

Он загнал меня к стене сарая. Отступать было некуда. Он занес фламберг для решающего удара. В его глазах мелькнуло удовлетворение.

И тут с чердака сарая, из дыры в кровле, на него с тихим свистом полетел тяжелый кузнечный молот. Ингвард, все его внимание было на мне, заметил движение в последний миг. Он резко дернул голову в сторону, но молот ударил его по плечу, со звоном отскочив от латной наплечники. Это был не смертельный удар, но неожиданный и болезненный.

Этого было достаточно. Я рванулся вперед, в его мертвую зону, и изо всех сил ударил его древком Вехохода по лицевой части шлема, туда, где было забрало. Звон был оглушительным. Ингвард отшатнулся, ослепленный на мгновение, оглушенный.

Я развернулся, прыгнул и влетел в окно первого этажа поместья.

Пробежал по коридору и выбрался на крыльцо, стал спиной к тяжелым дубовым дверям. На ладони лежала костяная сфера, я сжимал её так, что суставы побелели. Сорок пар глаз в прорезях забрал уставились на меня. И на сферу. Ингвард, с вмятиной на забрале, стоял в десяти шагах.

— Сделаешь еще шаг, Ингвард и я превращу это в костяную пыль. Ты можешь убить меня. Но раньше, мой кулак сожмется.

За его спиной, верхом на вороном жеребце, появился барон. Хельмут фон Грик. Он был без доспехов, в тёмном дорожном плаще, и его лицо в свете огня казалось восковым, почти прозрачным. Рядом с ним, на белой лошади, восседала Изольда. Её взгляд был прикован к сфере в моей руке. Я чувствовал это — тонкое, ледяное давление, пытающееся просочиться в моё сознание. На этот раз я не стал притворяться. Я просто отгородился, как от дождя, и её взгляд отскочил, встретив холодную, чужеродную твердь.

— Достаточно игр, — голос барона прозвучал тихо, но нёсся по двору с неестественной чёткостью, будто он говорил у меня в ухе. — Ты взял то, что не принадлежит тебе. Отдай. И я позволю тебе уйти. С твоими людьми. Это последнее предложение.

Я поднял руку со сферой выше, чтобы её видели все.

— Сделаешь ещё один шаг к дверям, — сказал я, и мой голос после его звучал грубо и просто, как стук топора, — и я раздавлю эту штуку в порошок. Ты понимаешь, что это значит?

Стена наёмников зашевелилась. Кто-то нетерпеливо перехватил рукоять меча. Ингвард повернул голову к барону, ожидая приказа. Но барон не двигался. Его лицо исказила судорога настоящей, физической боли. Он дёрнулся в седле, будто его ударили плетью по спине. Изольда резко повернулась к нему, её рука в тонкой перчатке легла на его рукав. Шепот, похожий на шипение змеи. Барон выпрямился, но его дыхание стало прерывистым, тяжёлым. Он смотрел на сферу, и в его глазах горел голод, смешанный со страхом. Животный, первобытный страх перед концом.

— Ты не понимаешь, с чем играешь, мальчик,— прошипел он.

— Знаю, — отрезал я. — Знаю, как вы продлеваете себе жизнь. Знаю, что капитан Вейс нашёл ваш секрет и выкрал его у вас. Знаю, что вы убили его, его жену, детей. И бросили в болото. Ваш солдат, Карл, рассказал всё.

Тишина стала ещё глубже. Даже ветер, казалось, замер. Барон замер, его глаза расширились. Изольда медленно откинула капюшон. Её лицо в свете факелов было прекрасным и абсолютно бесчеловечным. Ни тени эмоций. Взгляд как у хищной птицы, рассматривающей добычу.

— Глупец, — сказала она, и её голос был мелодичным, как звон хрусталя. — Ты думаешь, что имеешь дело с людьми? Ты не понимаешь масштаба. Отдай сферу, и мы дадим тебе быструю смерть.

— Мне предлагали это уже сегодня, — парировал я, и в голосе намеренно появились усталые, почти деловые нотки. — Ваш наёмник. Предложения одно другого краше. Ультиматумы, угрозы, быстрая смерть... Скучно. Вы все мыслите категориями силы. А я — категориями выгоды.

Я сделал паузу, давая словам повисеть в воздухе. Барон смотрел на меня, его лицо искажало мучительное нетерпение.

— У меня есть встречное предложение, — продолжил я. — Вы получаете сферу после того как мы заключаем сделку. Вы отпускаете всех, кто остался в живых в деревне. — Вы подписываете бумаги о покупке этого поместья у меня. Но не за троекратную цену. Вы правы, деньги правят миром. Так вот, мир сейчас очень дорог. Цена — в десять раз больше стандартной оценки. Золотом и сразу. И бумаги должны быть безупречны, со всеми печатями, какие только существуют в вашем баронстве. Как только деньги будут у меня в руках, а крестьяне — за пределами вашей досягаемости, я сажусь на коня оставляю прямо здесь артефакт и уезжаю. И мы с вами больше никогда не увидимся. Вы получите свою землю и артефакт. Я получу сумму, которой хватит, чтобы начать новую жизнь где угодно, но только не в этой проклятой глуши.

Я замолчал, наблюдая за реакцией. Это был риск. Слишком высокая цена могла взорвать и без того шаткое терпение барона. Но в то же время это было логично. Жадный, циничный человек, выжимающий из ситуации максимум. Это выглядело правдоподобнее, чем бескорыстная защита крестьян.

Барон замер. В его помутневших глазах шла борьба. С одной стороны — ярость от наглости. С другой — леденящий расчет. Это разорительная сумма, даже для него. Но это цена. Конкретная, измеримая. Не абстрактная угроза, а счет к оплате. И самое главное — это давало надежду. Надежду вернуть сферу, не рискуя её немедленным уничтожением.

— В десятеро... — проскрипел он, и в голосе слышалось не столько возмущение, сколько изумление от чудовищного аппетита. — Ты с ума сошёл. У меня нет такой суммы наличными.

Изольда засмеялась. Звук был красивый и пугающий, как треск льда под ногами.

— Он думает, что может торговаться. Ты не понимаешь, мальчик, мы не воюем. Мы… уничтожаем. Ты — насекомое, которое наступило на конец нити, держащей занавес. Сейчас тебя раздавят, нить оборвётся, и занавес упадёт. Разница лишь в том, успеешь ли ты сделать последний шаг.

— Успею, — сказал я твёрдо. — Попробуйте.

Я видел, как она смотрела на меня, и её взгляд снова стал тяжёлым, давящим. На этот раз атака была тоньше. Она не пыталась сломать, она искала край, трещину, через которую можно просочиться. Я почувствовал холодок на висках, лёгкое головокружение. Она пыталась внушить не страх, а… бессмысленность. Что всё это — суета, что сопротивление бесполезно, что проще отпустить, устать, закончить. Я в ответ лишь сильнее сжал сферу. Боль, резкая и чёткая, пронзила ладонь — кость впивалась в кожу. Боль была реальной. Она вернула фокус.

— Бесполезно, — сказал я вслух, разрывая тишину её молчаливого натиска. — Ваши фокусы не работают. Я не из тех на кого это работает.

Её глаза сузились. В них мелькнуло что-то новое — не злость, а любопытство. Жуткое, ненасытное любопытство учёного, нашедшего новый, необъяснимый вид насекомого.

— Что ты такое? — прошептала она.

Я не ответил. Вместо этого посмотрел на барона.

— Решай. Они умирают. — Я кивнул в сторону его сыновей, которые стояли позади, бледные и молчаливые. С каждым часом они разлагаются заживо. Им нужна подпитка. Сколько они продержатся? День? Два? Ты готов смотреть, как твои дети превращаются в трупы при жизни?

Барон вздрогнул, будто его хлестнули. Он обернулся, посмотрел на Нолфа, на других своих сыновей. В его взгляде была настоящая, непритворная мука. Не жалость к жертвам, а страх потерять своё, часть себя, свою уродливую вечность.

— Отпусти крестьян, — хрипло сказал он Ингварду. — Тех, что взяли в плен.

— Господин… — начал Ингвард.

— Сделай! — взревел барон, и в его голосе сорвалась истерика. — Немедленно!

Ингвард кивнул, отдал тихий приказ. Через несколько минут к дому, пошатываясь, подошли четверо мужиков. Ханс, с залитым кровью лицом, Бернт, прижимающий рукой рану на боку, и двое других, которых я знал в лицо. Фолькера среди них не было. Надежда, слабая и колкая, кольнула меня. Может, старику удалось убежать.

— В дом, — бросил я им. — Быстро.

Они, не глядя на наёмников, прошли мимо меня в распахнутые двери.

— Бумаги и деньги— сказал я барону. — Официальное признание. За печатью и подписью твоего нотариуса. Или того секретаря, что приезжал утром.

Барон заскрежетал зубами. Он был в ловушке, и он это понимал. Каждая минута без сферы приближала его семью к распаду.

— Привести Кесслера и скажи ему пусть отсчитает из казны 2000 золотых, — пробормотал он одному из всадников. Тот развернул коня и поскакал в темноту.

Наступила тягучая, невыносимая пауза. Я стоял на крыльце, не двигаясь, чувствуя, как холод проникает через одежду, как ноют раны. Внутри дома было тихо. Только редкий лязг доспехов снаружи нарушал тишину. Наёмники не расходились. Они стояли на своих местах, но в их стойке появилась неуверенность. Они были солдатами, привыкшими к чётким приказам: атаковать, отступить, убить.

Барон и Изольда перешёптывались. Он жестикулировал, она отвечала холодно, отстранённо. В её позе читалось нетерпение. Она считала, что теряет время. И она была права. Каждая минута — это минута, которую выигрывал Густав. Шанс, что он доскакал до Аббатства.

Прошёл час. Может, два. Ночь была в самом разгаре, когда со стороны дороги послышался стук копыт. Из темноты выехала маленькая группа: секретарь Кесслер на своём гнедом и двое воинов охраны.

Кесслер подъехал к барону, поклонился.

— Господин барон, — его голос был ровным, деловым. — Вы прислали за мной. Я привез деньги из казны, как вы и просили.

— Составь документ продаже поместья Граничная Застава. Со всеми землями и угодьями. Полный и безоговорочный акт. Немедленно , — проскрипел барон.

Кесслер кивнул, не выражая ни малейшего удивления. Он спешился, снял с седла сундук, разложил на камне рядом с дорогой складной столик, зажёг походную лампу. Началась тихая, размеренная работа: пергамент, чернильница, перо. Всё делалось с той же леденящей душу аккуратностью.

Я наблюдал за ним а, Изольда же наблюдала за мной. Она больше не пыталась атаковать. Она изучала, искала слабое место. Как быстро я смогу раздавить сферу? Сколько времени нужно, чтобы ворваться в дом?

Кесслер работал не спеша. Он выводил каждую букву с тщательностью монаха-переписчика. Потом проверял, сушил песочком, снова проверял. Прошло ещё полчаса. Барон начал метаться на месте.

— Быстрее, Кесслер! — рявкнул он.

— Точность важнее скорости, господин барон, — невозмутимо ответил секретарь, не отрываясь от работы. — Документ должен быть безупречным. Чтобы не было повода для оспаривания.

— Кончай, Кесслер, — сказала Изольда, и её голос потерял всякую мелодичность. — Сейчас.

— Почти готово, госпожа, — ответил секретарь, ставя на пергаменте последнюю печать. Он аккуратно сложил документ, подошёл к барону, протянул его вместе с пером. — Осталось только ваша подпись и печать, господин барон.

Барон, дрожащей рукой, выхватил перо, нацарапал свою подпись. Потом достал из-за пазухи маленькую металлическую печать на цепи, прижал её к разогретому сургучу. Оттиск — герб фон Гриков, ворон на сломанном мече.

— Довольно! — крикнул он. — Документ готов! Отдавай сферу!

Кесслер взял пергамент, сундучок с деньгами и пошел ко мне Он остановился у подножия крыльца, поднял документ.

— Ваш договор и деньги господин Вейс. Все в полном порядке.

Я не спускал глаз с барона и Изольды.

— Отойди от дома, — сказал я Кесслеру. — Положи на ступеньку и отойди.

Он пожал плечами, сделал, как велел. Пергамент лежал на грубом камне. Любой резкий шаг — и арбалетный болт мог пронзить мне руку.

— Теперь отступи, — скомандовал я барону. — Отведи всех на сто шагов от дома.

— Сначала сфера! — взревел он.

— Нет, — сказал я просто. — Вы отходите. Я изучаю бумаги и пересчитываю деньги. Потом мы договоримся о передаче артефакта. Шаг за шагом. Иначе никак.

Изольда резко качнула головой. Она смотрела не на меня, а куда-то вдаль, за мою спину, в чёрную гладь леса. Её лицо исказилось.

— Нет времени! — прошипела она. — Он откуда-то ждёт помощи!

Барон замер на мгновение, его мозг прояснился. Он увидел то же, что и она. Весь этот торг, вся эта игра в переговоры — это было прикрытие. Завеса, за которой скрывался отсчёт времени.

Его лицо почернело от ярости. Вся его показная сдержанность, весь аристократический лоск испарились, обнажив дикого, загнанного в угол зверя.

— Взять его! — закричал он, и его голос стал хриплым, нечеловеческим. — Взять живым или мёртвым, но сферу целой! НА ШТУРМ!

Ингвард ждавший только этого, взмахнул рукой.

Арбалетчики, уже давно прицелившиеся в меня, выстрелили. Болты со свистом понеслись к крыльцу. Я отпрыгнул назад, в проём двери, чувствуя, как два снаряда попадают меня. Один в руку а, второй в плечо. Артефакт выпал из рук и покатился по крыльцу. Дверь захлопнулась перед моим носом, щёлкнул засов как раз в тот момент, когда в неё ударилось еще десяток болтов.

Снаружи загрохотало. Крики, лязг, топот десятков ног. Дверь содрогнулась от ударов. Крепкие руки потащили меня наверх. Боль была невыносимой.

Мой план рушился на глазах. Барон, доведённый до отчаяния, выбрал прямой путь. Он рискнул и выиграл. Сфера была у него.

И в этот самый миг, поверх грохота штурма, из-за спины наёмников донёсся звук. Тяжелый, низкий, металлический гул. Как удар меча по пустому шлему. И еще один. И еще. Ритмично, неумолимо.

На мгновение за дверью воцарилась мертвая тишина.

Я уже стоял на ногах у окна второго этажа, придерживая кровоточащую руку. Ханс судорожно наматывал мне повязку, а еще один крестьянин придерживал меня за здоровое плечо.

Я видел как из тумана, вышли всадники.

Их было, может, двадцать. Они ехали строем и их стальные латы были матовыми, тёмными, словно впитали в себя ночь. На плащах, вышитые серебряной нитью, сияли символы: скрещённые ключи под тиарой — герб Церкви, и ниже — пылающее очистительным огнём око, символ Ордена Инквизиции.

Впереди ехал человек на огромном гнедом жеребце. В одной руке он держал поводья, в другой — тяжёлый серебряный рог.

Он остановил коня в двадцати шагах от кольца наёмников. Его отряд остановился чётко, как один человек. Ни шума, ни звона оружия. Только тихий скрип кожи да фырканье лошадей.

В наступившей тишине его голос прозвучал громко и чётко, без повышения тона, но каждое слово было отчеканено, как на монете.

— Во имя Святой Церкви и Ордена Верной Инквизиции. Я, инквизитор Марквард из Аббатства Святой Агаты, принимаю командование над баронством. Все присутствующие, сложите оружие. Немедленно.

— Хельмут фон Грик. Ты арестован по обвинению в ереси, некромантии и убийствах. Сложи оружие. Отдай артефакт тёмных сил. Предай себя воле Святой Церкви.

Барон задохнулся. Он посмотрел на сферу в своей руке, потом на инквизиторов, потом на свой разбросанный, застигнутый врасплох отряд. В его глазах мелькнул безумный, отчаянный расчёт. Он был загнан в угол. Но у него всё ещё было войско. И у него была сфера.

— Ложь! — взревел он, и его голос сорвался на визг. — Это они! Эти воры и узурпаторы в сговоре с еретиками! Защитите вашего барона! Уничтожьте этих самозванцев!

Ингвард, его капитан, колебался лишь долю секунды. Приказ был отдан. А наёмнику платят за исполнение приказов.

— Отряду, ко мне! Строй!Он выхватил меч.

Рыцарь во главе отряда инквизиции лишь кивнул, как будто ожидая именно этого. Он опустил забрало.

— Очистить.

Одно слово. И ад начался.

Белые плащи пришли в движение. Это было методичное, холодное уничтожение. Они въехали во двор тремя клиньями. Их кони, закованные в сталь, сшибали наёмников с ног, давили копытами. Длинные, тяжёлые мечи инквизиторов точно били в стыки лат. Каждый удар — смерть. Никакой бравады, никаких лишних движений.

Я видел, как Ингвард, пытавшийся организовать сопротивление, сошёл с коня. К нему направился один из рыцарей. Их клинки скрестились лишь дважды. На третьем ударе меч инквизитора прошёл под мышку Ингварда, скользнул по внутренней стороне лат и вышел у ключицы сзади. Капитан рухнул, не издав звука.

Барон смотрел на это, и его пальцы стали белыми от того, как он сжимал сферу. Изольда же смотрела не на битву. Её взгляд был прикован к рыцарю-командиру. Она видела конец их многовековой игры.

— Хельмут, — её голос пробился сквозь грохот и крики. — Они не оставят нам ничего. Ни тебя, ни детей. Они сожгут всё.

— Что же нам делать? Сдаться? Они сожгут нас всех на костре!Барон повернулся к ней. В его глазах стояли слёзы ярости и бессилия.

— Они сожгут нас в любом случае, — ответила она. — Но мы можем выбрать, как мы уйдём. Дай мне сферу.

Он не колебался. Сунул ей в руки костяной шар, как ребёнок, отдающий игрушку. Изольда взяла его, прижала к груди. Из складок платья вытащила небольшой, черный, отполированный до зеркального блеска нож.

— Прости. Но наш род должен пресечься красиво.Она посмотрела на своего мужа в последний раз.

И она вонзила обсидиановый клинок себе в грудь, прямо через сферу.

Сначала ничего не произошло. Потом сфера затрещала. Тонкая, хрупкая сеть трещин поползла по её костяной поверхности. Из этих трещин хлынула тьма. Абсолютная, густая, пожирающая свет тьма

Барон закричал, отпрыгивая, но было уже поздно. Тьма коснулась его сапога, и кожа, сукно, плоть — всё мгновенно почернело, обуглилось, рассыпалось в пепел. Крик оборвался, превратившись в хрип. Он упал, и чёрная лужа поглотила его, растворила в себе за секунду.

Тьма росла, растекалась по земле кругами. Она пожирала всё, к чему прикасалась. Камень крошился. Металл ржавел и рассыпался в пыль в мгновение ока. Несколько наёмников, слишком близко стоявших, даже не успели вскрикнуть — их ноги исчезли, они рухнули в расширяющуюся чёрную дыру, которая поглотила их без следа.

— Назад! Отходим от ведьмы!Инквизиторы остановили атаку. Их кони, дрессированные для войны с нечистью, встали на дыбы, заржали от ужаса. Рыцарь-командир выкрикнул приказ:

— Вы хотели очистить скверну? — её голос был теперь скрежетом ветра в пустых пещерах. —Теперь она очистит вас. Всех и сразу.Изольда стояла в центре этого растущего чёрного солнца..

И она сделала шаг вперёд. Чёрная пустота шагнула с ней. Она двигалась к строю инквизиторов.

— Во имя Света, да рассеется тьма!Марквард не отступил. Он выхватил из-за спины тяжёлый стальной молот, навершие которого было покрыто сияющими рунами. Он поднял его над головой.

Молот обрушился на землю перед ним. Руны вспыхнули ослепительно-белым светом. Столб пламени, чистого и яростного, ударил в небо. Он встретился с наступающей тьмой.

Белый свет и чёрная пустота столкнулись. Я услышал звук рвущейся ткани мироздания. Воздух завыл. Земля под ногами задрожала. Окно в доме, где я стоял, выбило внутрь осколками.

Свет сдерживал тьму, оттеснял её. Но Изольда, вернее, то, во что она превратилась, продолжала идти. Каждый её шаг стоил ей остатков плоти, но тьма питалась ею, росла.

Рыцарь понял что не сможет сдержать тьму. Ритуал самоуничтожения, подпитываемый веками накопленной тёмной магией, был слишком мощен. Его молот мог только сдерживать.