О пользе бесполезного
О пользе бесполезного
(неудачные заметки о совместном бытовании)
Мой сосед, Лёша, является адептом и главным жрецом культа Сиюминутного Озарения. Его догмат прост: любая идея, не реализованная в течение часа, умирает, отягощая карму невоплощённых вселенных. Мой собственный свод правил, напротив, зиждется на концепции Разумного Накопления. Мы с ним – две секты, вынужденные делить одну аскетичную келью-двушку на окраине мегаполиса.
Признаюсь в тайном грехе: его безумные проекты, эти «генераторы ауры» из старых радиодеталей, иногда работали. Однажды, в час его особого вдохновения, в квартире пахло не затхлостью и тоской, а озоном после грозы и… горячим печеньем, которого не было. Он умел колдовать с атмосферным давлением души. Я же умел лишь измерять барометром обычного давления.
Венчал наш домашний пантеон священный артефакт – бутылка рома «Diplomatico Reserva Exclusiva». Для меня она была капсулой времени, заточенной Дивиденд Будущей, Идеально Выверенной Радости. Я молился на неё, как на доказательство торжества плана над хаосом. Лёша же видел в ней ересь – запертую в стеклянный склеп Душу Момента. Он считал такое хранение преступлением против природы вещей.
И вот, в одну из ночей, он совершил акт святого вандализма. Совершил его с группой таких же просветлённых, под аккомпанемент чтения квантовых поэм и бренчания на расстроенном тамбурине.
– Ты употребил ликвидный актив! – изрёк я утром, созерцая пустой хрусталь, блестящий на столе как свидетельская пуля. Пять тысяч, аккуратно откладываемых три месяца, – всё обращено в прах сиюминутного каприза. Вместо дивиденда – лишь пустота и головная боль его друзей.
– Антон! Ты не представляешь! Это было не просто распитие! Это был сеанс. Марсик (физик-ядерщик) говорил о квантовой запутанности, а Катя (девушка с тамбурином) напевала мантры! Ром был катализатором! Мы смогли…
– …смогли уничтожить мой трёхмесячный план по сбережению момента с рыночной стоимостью 5 тысяч рублей, – завершил фразу Антон.
– Я канализировал потенциал! – парировал он, глаза его сияли фанатичным блеском.
– Ты копишь события в будущем, словно оно – склад консервов! Но жизнь, брат, – это не склад! Это поток! А ты пытаешься носить воду в решете своих правил!
– А ты, – холодно заметил я, – пытаешься устроить фонтан в подвале, не спроектировав дренажную систему. И вот теперь мы оба по щиколотку в… последствиях.
– Дренаж! – всплеснул он руками. – Вот ты всё о дренаже! А если это не подвал, Антон, а источник?! Если это родник, который бьёт прямо здесь, и ты пытаешься его воду не пить, а только считать литрами и разливать по канистрам с маркировкой «На лето 2025-го»?! Ты знаешь, что сказал Марсик? Что твой ром был как замёрзшая частица Беватрона – колоссальная энергия в состоянии покоя. Мы его просто… разморозили! Мы провели социальный опыт по расщеплению скуки!
Возмездие моё было элегантным и материальным. Я предъявил ему не дух, а плоть долга – кофемашину «Gaggia», которую он полгода назад взял «на воскрешение» у профессора философии и благополучно предал забвению. Квитанция на ремонт легла перед ним, хрустя, как приговор. Его «поток» впервые наткнулся на бетонную стену цены.
Лёша погрузился в экзистенциальный ступор. Лицо его выражало смятение зверька, впервые узревшего клетку.
Я, исполняя роль строгого, но справедливого демиурга, предложил два пути спасения:
1. Чистилище Логистики (курение адского адаптационного буклета и разнос посылок по кругам офисных центров).
2. Адский Рай Хакатона (48-часовые муки творения с призрачным шансом на славу и золотой телец призового фонда).
Он, разумеется, избрал ад. Приступил к ваянию арт-объекта под многообещающим названием «Коллапс волновой функции моих надежд на твоё понимание». Моя же роль свелась к амплуа ангела-надзирателя с кухонным таймером: «Паяй усерднее, неофит! Твоя суперпозиция между гением и бездарностью стремительно схлопывается к дедлайну!».
И случилось чудо абсурда. Его безумная «светозвуковая поэма о ностальгии по упорядоченности» была благосклонно принята жрецами современного искусства, именуемыми жюри. Деньги материализовались. Я получил компенсацию утраченного символа. Он – искупление и доказательство функциональности своего хаоса.
Теперь на нашей общей полке покоится новая бутылка. Напиток внутри, с точки зрения гурмана, – не «Diplomatico», но и не дрянь. Это наша контрибуция будущему, наш Великий Общественный Договор. Я зову её «Страховой фонд от локального апокалипсиса твоего креатива». Он величает «Капсулой для синхронного прыжка в непредсказуемость».
И вот, иногда, глядя на это нераспечатанное стекло, я ловлю себя на крамольной мысли. Возможно, в своём святом, невежественном рвении, Лёша был прав.
Запечатанная в бутылке радость – тавтология мёртвой буквы. Настоящая радость, как и его паяльник, должна быть чем-то жжёным, дымящимся, с риском короткого замыкания. Пусть даже её процесс будет строго регламентирован, а финансовая модель – тщательно просчитана.
Этой мыслью я и поделился, поставив два бокала на стол. Затем снял с полки ту самую новую бутылку – наш Договор в стекле. Лёша, не глядя, потянулся к ней, но рука его вдруг зависла. Он посмотрел на бокалы, потом на меня.
– Прямо сейчас? – спросил он с небывалой серьёзностью. – Момент идеален?
– Сальдо положительное, – ответил я. – Бухгалтерия сошлась.
Молча, с преувеличенно важным видом жреца, совершающего таинство, он снял пломбу и налил нам поровну. Звук льющейся жидкости был тише, чем я ожидал.
– За что? – спросил я, поднимая бокал.
– За дренаж, – серьёзно ответил он. – И за родник. Одновременно.
Мы выпили. И момент, и напиток оказались на удивление сносны.
В этом, пожалуй, и заключается вся польза бесполезного: оно заставляет полезное отложить отчёт и просто сделать глоток.
Постскриптум для особо въедливых:
Смета компенсации ущерба
1. Ром "Diplomatico Reserva Exclusiva" (5 000) Актив списан.
2. Оплата долга за ремонт кофемашины Gaggia (15 000).
3. Электроэнергия, потреблённая в процессе "озарения" (;1 000).
*4. Амортизация нервных клеток (расчёт по рыночному курсу сеанса психотерапии: 4 000/час. Потеряно ;1 час. Итого: 4 000).*
5. Неожиданно приобретённый актив: Практическое доказательство теоремы о частичной управляемости хаоса (бесценно).
Итог: Сальдо положительное.
Бухгалтерия сходится. Бытие определило сознание, но сознание, к счастью, успело выставить счёт.
Логика баланса:
Убытки (статьи 1-4): 5 000 (ром) + 15 000 (кофемашина) + 1 000 (электричество) + 4 000 (нервы) = 21 000 ;
Доход : Призовой фонд хакатона ( 35 000 ;) покрыл долг в 15 000, компенсировал Антону 8 000+1 000+4 000 = 13 000
Баланс положительный
Вася
Тишина в кухне была густой, почти осязаемой, и только ровный, навязчивый гул холодильника нарушал её, вибрируя где-то в костях. Бледный свет уличного фонаря, пробивался сквозь жалюзи, рассекая кухню на полосы света и тени. Вася сидел на стуле. Возможно, именно в тот миг, когда заунывный, вибрирующий гул холодильника – этот неутомимый хорал современного бытия – слился в унисон с сокрушительным и в то же время столь знакомым урчанием во внутренней пустоте, Вася ощутил вдруг всем существом своим неотвратимую, почти метафизическую необходимость бутерброда с колбасой; необходимость, что проступила сквозь пелену обыденности. Ощущая ледяную шершавость линолеума под босыми ногами, он уставился на белую безликую дверцу агрегата.
Его рука, бледная в полосе лунного света медленно потянулась к белой дверце холодильника. Дверца перестала быть просто дверцей. Она стала границей между возможными мирами, проводником в царство холода и потенции. Рука, движимая слепым телесным импульсом, уже тянулась к дверце, но была остановлена внезапно нахлынувшим, подобно приливу, вопросом, что разом затопил все берега Васиного рассудка: а что, собственно, есть сей акт, как не бессознательное стремление вернуть утраченное воспоминание и время? Ибо разве не в том ли состояла вечная мука, что любое действие, даже самое ничтожное, есть не что иное, как непрестанный выбор одного из бесчисленных будущих, с неизбежностью хоронящий все прочие, и не есть ли этот бутерброд – лишь жалкий суррогат, симулякр того идеального Бутерброда из моего детства, чей вкус, чей неповторимый аромат домашней колбасы навсегда канул в Лету вместе со многим другим, оставив о себе лишь призрачное, ноющее воспоминание, которое я тщетно пытаюсь воскресить в каждом новом куске?
Он замер, парализованный этим открытием, чувствуя, как холод шершавого линолеума под босыми ногами проникает в самое нутро, сливаясь с внутренним оцепенением. Его взгляд, скользя по знакомым очертаниям кухни – по столешнице с засохшей каплей варенья, по немой агонии кактуса на подоконнике, по отсветам уличного фонаря на кафеле, – искал опору в материальном мире, но находил лишь подтверждение собственной потерянности. Каждый предмет вызывал в памяти рой ассоциаций, каждая тень намекала на упущенные возможности, и сам нож, лежащий на столе, уже не казался простым орудием, но превратился в символ неотвратимого рассечения непрерывной ткани бытия на «до» и «после», на то, что могло бы быть, и на то, что суждено случиться.
И тогда его ум, этот неутомимый и мучительный спутник, принялся, по своей привычке, дробить единый порыв на бесчисленные осколки сомнения. «Способен ли я? -вопрошал он. – Но что есть эта способность, как не призрак, порожденный памятью о прошлых успехах, столь же недостоверная, как и воспоминание о вкусе той, самой первой колбасы? И не есть ли мое нынешнее бездействие – подлинное, единственно доступное мне проявление свободы, утонченное и болезненное, ибо свобода эта заключается не в выборе, но в чистом, ничем не запятнанном воздержании от него?»
Два убеждения сражались в нем. Первое суровое: «Ты должен превозмочь!». Второе жалобное: «Ты имеешь право на бутерброд».
Долго ли Вася пребывал в этом оцепенении, в этом мучительном столкновении бесчисленных «я» -того, что жаждет, того, что помнит, того, что страшится, и того, что лишь бесстрастно наблюдает за их битвой, – не знаю. Время утратило свою последовательность, превратившись в плотный, вязкий сироп, где прошлое, настоящее и будущее сосуществовали в одном невыносимом моменте ожидания.
И возможно лишь внезапное появление Маши, звук ее шагов, нарушивших застойную атмосферу его размышлений, вернуло в сиюминутность. Она не спросила ни о чем, – она, чье присутствие всегда было столь же несомненным и необходимым, как этот самый пол под ногами. Ее движения были лишены рефлексии; они были чистым, почти животным актом бытия-в-мире. Он наблюдал, как ее пальцы, живые и уверенные, касаются хлеба, ножа, колбасы, и в этом простом ритуале не было места тем мукам выбора, что терзали его. Она не вспоминала, не сомневалась, не боялась утратить иные возможности – она просто творила, и в этом творении был покой, неведомый ему.
И когда она поставила передо ним тарелку, на которой лежал не просто бутерброд, но молчаливый упрек его умствованиям и в то же время – дарованное ею разрешение просто быть, он вдруг ощутил, как мысли и воспоминания об ушедшем, столь мучительное и недостижимое, утратило свою власть надо ним. Оно растворилось, уступив место новому, живому и трепетному ощущению – вкусу настоящего, которое, быть может, когда-нибудь, в свою очередь, станет тем самым утраченным воспоминанием о настоящем, что Вася будет тщетно пытаться вернуть.
Он откусил. Жёсткий хлеб, упругая колбаса. Вкус был шокирующе реальным и осязаемым. Вкусом жизни, а не мысли о ней. Он не нашёл ответов на свои вопросы, но в этот момент с удивление осознал, что они больше не нужны. И первый укус, неопровержимо реальный, принес с собой не насыщение, а странное, щемящее прозрение: что поиск смысла есть всего лишь утонченная форма голода, и единственный ответ- это принять предлагаемый миром бутерброд, не требуя от него чего-то большего. Есть лишь этот вкус. И тихая жена рядом, которая не мудрствуя лукаво, разрешила ему просто быть.
Он доел бутерброд в тишине. Драма была окончена. Не победой разума, но примирением с реальностью.
Шурик и фазовый переход сознания
Шурик сидел в лаборатории кафедры квантовой биофизики. Вокруг него громоздились старые советские ЭВМ, мигали лампочки, гудели трансформаторы, а на столе красовался главный эксперимент кафедры – «Интегратор», шлем, опутанный проводами, датчиками и чем-то напоминавший сварочный аппарат.
Профессор, его научный руководитель, размахивал руками:
—Шурик, ты должен понять! Мы подошли к порогу! Мозг – не компьютер! Информация в нем – не нули и единицы! Она – как вещество! Она может быть в разных состояниях!
Шурик, как всегда, немного отставая от восторженной речи профессора, добросовестно записывал в блокнот: «Информация. Состояния. Как вода?»
– Именно! – прочитал его мысли профессор. – В обычном режиме – это «лёд». Жёсткие алгоритмы, рефлексы. Потом – «вода»: гибкое мышление, обучение. Но есть и третье состояние! «Пар»! Высокоэнергетическое, когерентное, где информация не просто хранится, а живёт, взаимодействует и рождает то самое – сознание! «Интегратор» должен помочь достичь этого состояния искусственно!
Задача Шурика была проста: посидеть спокойно, чтобы откалибровать датчики на фоне «фоновой активности мозга обычного человека».
Шурик надел шлем. Профессор щёлкнул тумблером.
—Не двигайся, Шурик! Сейчас всего на минуточку!
Но тут в лабораторию заглянула взъерошенная Лидочка, аспирантка с соседней кафедры.
—Шурик! Ты опять про свою диссертацию забыл! Конференция через час!
Она сделала шаг к нему, зацепилась ногой за провод, потянула его на себя и… Выключила свет во всём здании. Раздался грохот, шипение и треск перегруженных схем. «Интегратор» жалобно взвыл и захлебнулся. Все лампочки погасли.
Наступила тишина. Лидочка в ужасе замерла.
—Шурик? Ты жив?
Из темноты донёсся спокойный, удивительно глубокий и задумчивый голос Шурика:
—Жив. Более чем.
Зажглось аварийное освещение. Шурик сидел в том же кресле. Но его взгляд был непривычно ясным, пронзительным и спокойным. Он смотрел на мир так, будто видел не только предметы, но и их суть, их связи.
– Шурик, прости меня! – залепетала Лидочка.
—Не стоит извинений, Лидия Николаевна, – сказал Шурик, и его голос звучал как музыкальная фраза. – Этот случайный сбой мощности создал идеальные условия для непреднамеренного фазового перехода. Профессор был прав.
Он встал и подошёл к окну. Шёл дождь. Шурик смотрел на падающие капли, и каждую он видел не отдельно, а как часть общего паттерна, траекторию каждой капли он мог просчитать, а звук ударов о асфальт сливался для него в сложную, но совершенную симфонию.
– Информация… – произнёс он задумчиво. – Она повсюду. Раньше я её читал. Теперь я её чувствую. Состояние «льда» – это когда ты видишь буквы в книге. Состояние «воды» – когда понимаешь их смысл. А состояние «пара»… – он обернулся, и его глаза лучились добротой и всепониманием, – это когда ты чувствуешь бумагу, чернила, мысли автора, дух эпохи и ветер, что качал деревья, ставшие этой бумагой. Всё связано. Всё едино.
Лидочка и профессор смотрели на него, раскрыв рты.
– Так вот что такое сознание, – продолжал Шурик, глядя на свои руки. – Это не процессор. Это резонанс. Это когерентность. Как лазерный луч, где все фотоны летят согласованно. Мои нейроны сейчас не просто передают сигналы. Они поют хором. Одну песню. И имя этой песни – «Я».
В этот момент дверь распахнулась, и в лабораторию вкатился расстроенный завхоз Аристарх Иванович.
—Опять у вас короткое замыкание! На весь корпус темнота! Щиток нашли? Где тут у вас этот ваш «Интегратор»? А, вот он!
Он сердито ткнул пальцем в тумблер на панели прибора. Раздался щелчок. Аварийные лампы погасли и зажглись основные.
Шурик вздрогнул, поморгал и посмотрел на всех растерянным, абсолютно привычным взглядом.
—Что… что произошло? – спросил он. – Лидочка, профессор, вы чего такие испуганные? А, Аристарх Иванович, здравствуйте. Кажется, у нас свет выключился.
Фазовый переход закончился. Сознание Шурика, эта высокоорганизованная информационная плазма, снова свернулась в обычное, «жидкое» состояние. Но на мгновение он прикоснулся к чему-то большему.
Профессор схватил его за плечи, его глаза блестели.
—Шурик! Ты видел! Ты чувствовал! Что это было?
Шурик задумался, пытаясь ухватить ускользающее ощущение. Оно таяло, как сон.
—Знаете, – сказал он наконец, – как будто… я на несколько секунд понял всё. Абсолютно всё. Даже как решить задачу про термоядерный синтез из вашего последнего семинара. И почему котлеты в столовой такие сухие.
Он потянулся к своему блокноту, но вместо записей бессмысленно нарисовал там идеально ровную, красивую спираль.
– Ничего, – прошептал профессор, глядя на него с благоговением. – Обратный переход – тоже данные. Мы были на пороге, Шурик! Мы были на пороге!
А Шурик уже искал свои конспекты, чтобы успеть на конференцию. Сознание вернулось к своим рутинным, «жидким» делам. Но где-то в глубине его мозга, в самой его структуре, остался крошечный след – воспоминание о том, каково это, когда вся информация в твоей голове на мгновение становится звёздным паром.
Рассуждения Аркадия о непознаваемости сна
Тишина спальни была не отсутствием звука, но самостоятельной, густой субстанцией, вязкой и безвоздушной, как сироп. В этой искусственной пустоте монотонное тиканье часов на тумбочке обрело качество пытки – крошечный, неумолимый молоточек, дробящий череп изнутри. Лёжа в позе безвременно усопшего, Аркадий уставился в потолок, где отсветы фар плелись призрачным шествием, рождая и тут же хоронив бесформенные тени былых надежд.
Возможно, озарение посетило его на сто пятом барашке, когда абсурдность предприятия – призыв стада к решению сугубо нейрофизиологической задачи – обнажила всю глубину экзистенциального провала. Всё существо его содрогнулось перед неотвратимой, почти физической грядой утра.
Его веки, отяжелевшие от дневного блуда в социальных сетях, сомкнулись в тщетной попытке государственного переворота против собственного мозга. Но сомкнуться – не значит уснуть. За капитуляцией мышц таился партизанский отряд неусыпного сознания. Его интеллект, этот садист-перфекционист, принялся дробить единый акт засыпания на бесчисленные подзадачи.
«Расслабь стопу, – приказывал он. – Но что есть расслабление, как не осознанное мышечное усилие, парадоксальным образом уничтожающее саму цель? И не является ли это навязчивое наблюдение за дыханием – вернейшим путём к его сбою, к той самой искусственной одышке, что рождается исключительно из страха её породить?»
Два демона сцепились в его черепной коробке. Первый, истеричный: «Засыпай сию же секунду! Осталось всего пять часов сорок три минуты!».
Второй, циничный: «Прекрасная возможность вспомнить всё самое неловкое, что ты совершил за последние пятнадцать лет. Особенно тот случай в седьмом классе».
Он перевернулся на правый бок, затем на левый. Поза эмбриона вызывала клаустрофобию, поза «звезды» – ощущение мишени. Каждая пружина матраца заявила о своих правах на суверенитет, впиваясь в тело. Тиканье часов нарастало, сливаясь с пульсацией в висках в единый симфонический оркестр апокалипсиса.
И тогда его ум, возведя частную проблему в ранг вселенской, изрёк:
«А что, собственно, есть сон? Не есть ли это малая смерть, к которой я так истово стремлюсь, дабы избежать смерти большой? И не является ли моё нынешнее бдение – подлинным, пусть и мучительным, бытием, тогда как сон – всего лишь его бледным, лишённым авторских прав симулякр? Стремлюсь ли я к отдыху или к небытию? И что экзистенциально страшнее: встретить утро разбитым или добровольно вычеркнуть из жизни несколько драгоценных часов?»
Долго ли Аркадий пребывал в этом метафизическом штопоре, не ведомо никому. Время спрессовалось, превратившись в один сплошной, лишённый надежды момент настоящего.
И лишь внезапный, мощный храп жены, подобный пушечному выстрелу в тишине собора, пробил брешь в его осаждённой цитадели. Этот звук, первобытный, лишённый рефлексии, был чистым актом бытия-во-сне. Она не анализировала, не боялась утратить контроль, не терзалась вопросами о природе реальности – она просто спала. И в этом неприкрытом, почти животном факте заключался покой, неведомый интеллектуалу.
Аркадий застыл, прислушиваясь к этому дремучему саундтреку. Горькая ирония обожгла его: он лежал в сантиметре от обетованной земли, рядом с её полноправной гражданкой, и был отчуждён от неё пропастью, которую не мог перейти силой мысли.
И тогда он – капитулировал. Сложил оружие. Отозвал войска с фронтов самоконтроля. Он просто слушал храп, ощущал свинцовую тяжесть конечностей и смотрел в потолок, уже не требуя от себя немедленного погружения в небытие.
Именно в этот миг абсолютной капитуляции, когда мысль, истощённая самоистязанием, испустила дух, тяжёлые, тёплые волны забвения накатили на его сознание. Последней осознанной идеей было щемящее прозрение: сон приходит не к тому, кто его ищет, а к тому, кто сложил знамёна. Единственный способ обрести желанное забытье – принять своё бодрствование как данность, смириться с ним, как смиряются с плохой погодой .
Он не уснул победой разума. Он уснул его безоговорочной капитуляцией. Драма была окончена. Не триумфом, но усталостью и истощением. И тихой женой рядом, которая, не мудрствуя лукаво, просто дышала – грубо и блаженно.