Отряд. Природа галлюцинаций
Пролог. «Мне уже нечем платить»
Страницы этого выцветшего блокнота посвящены тебе, Авель. В нем хранится наша история, которую тебе ни в коем случае нельзя забывать, даже если пройдут столетия. В нем – Ты сам, каким я тебя всегда знал. Прочитай его от корки до корки.
Но падая на колени перед тобой и соскребая слезы с лица, я прошу, je t'en supplie, ne te fais pas ça Я умоляю тебя, не делай этого с собой (франц., возвышенный тон),– не читай это послесловие. Ты ведь видишь, что вся красота моего почерка растворилась от дрожи моих ладоней, часть слов смешалась со слезами. Эти буквы, эти строки, все эти страницы – это моя могила, а для тебя будет лучше забыть, насколько глубоко закопан мой гроб.
Мне больно. Мне страшно. Не за себя, а за них.
Этот день отпечатался на моем теле глубочайшим и страшнейшим клеймом, которое не скрыть ни тональным кремом, ни гримом, ни белой краской. Единственное, что я мог бы сделать, это сбросить стертую в труху и покрытую многочисленными ссадинами, потертостями и шрамами кожу, как обычно делают рептилии, и вырастить поверх новую. Однако, je te parle franchement Говорю тебе откровенно (франц., высокая эмоциональность),в этом нет никакого смысла, ведь эти строки – моя последняя воля.
Меня ожидает лишь беспроглядная и бесконечная бездна, выбеленная самой глубокой и насыщенной краской до такой степени, что никакой цвет в ее пределах представить невозможно. Меня ждут множество пар детских глаз, в чьих зрачках я буду читать истории о насильственной смерти, делая вид, будто это для меня обыденность.
Вправду, насильственная смерть – обыденность. Я пишу эти строки старым, деревянным карандашом, найденным под сиденьем треклятого автомобиля, ставшего мне тюрьмой. На грифеле остаются пятна крови. Мои ладони содраны о плотную металлическую сетку со множеством состарившихся от времени комков грязи, копоти и ржавчины. Я пытался отодрать ее со всех сторон, пытался открутить винты, но меня заметили и отобрали отвертку вместе с несколькими зубами. Теперь я гнию в этом автосалоне, гнию неимоверно быстро, по целой конечности с каждым ударом гранаты о землю.
Раньше счетчиком были вкрапления криков знакомых мне людей, изредка раздающиеся среди многоголосого и яростного вопля толпы, однако я с таким усердием пытался их различить, что полностью утратил способность слышать. Теперь в моих ушах лишь звон, хотя перед глазами – взрывы и оранжевое, обжигающее яркостью и раздражительностью пламя, разрубленное на множество квадратиков сеткой, через которую я смотрю. Я вижу, как место, ставшее мне домом, сгорает в чужой скорби, боли и тоске, к которой не имеет никакого отношения. Вижу не ясно, размыто, будто часть какого-то кино. Моя глухота только усиливает это чувство.
Потерян. Я потерян. Я уже не знаю, кому пишу эти строки.
Mon cher, tout ça c'est en carton.
Mon amour, ce ne sont que des mensonges
Mon cœur, je n'y crois pas
Я все бы отдал, чтоб быть сейчас рядом с тобой. Но мне уже нечем платить. Здесь присутствует лишь мое тело, лишь свинцовая боль в голове и сердце, полностью поглощенном страхом с отчаянием. Белоснежное нутро, прозванное в народе душой, ушло вместе с последним твоим придыханием.
Мне не впервые довелось увидеть, как ты кашляешь и задыхаешься от той дряни, призванной уничтожать и разумных, и неразумных мутантов, но лишь теперь я понял весь ужас этого кашля. Лишь на одно мгновение, когда автомобиль сворачивал к обочине, я смог увидеть тебя через крохотную щелку в ткани, прячущей от меня лобовое стекло. Ты задыхался на пороге дома, подхватив под руку Машеньку, и не мог понять грядущего ужаса, но предвкушал его каждой клеточкой своего тела. Твое лицо исказили морщины, между бровями выросли горы, а на шее выступили вены. Это ампула застряло в моей голове. Я видел его мгновение назад, когда моргал, и вижу теперь – пока смотрю на бумагу.
Это мои последние воспоминания.
Мы ничего не сделали, пока могли.
Сегодня мы все умрем.
Глава 1. «Слушайте музыку»
На календаре поверх выцветших цифр «2038» нарисовался новый красный крестик. Он означал еще один прошедший день. Один из бесконечного множества однообразных дней; даже не дней, а скорее ночей. Они представали в образе человека в серой водолазке, дырки на которой никто не хочет залатывать, с узким подбородком с множеством шероховатостей, большим прыщом под бровью, неровной козлиной бородкой и большими, пустыми глазами. Человек преследовал Сонию Ульянову уже много десятилетий. Их отношения были нездоровыми. Созависимыми. Но избавиться от них не получалось – они плотно въелись в сознание Сонии и теперь представить жизнь без этого собеседника, без бесконечного цикла «день-ночь», «день-ночь», было невозможно.
Должно быть, ей мешало чувство ответственности перед разрушенным миром.
В тысяча девятьсот шестидесятых (1960-х) мир охватила эпидемия. Количество погибших оказалось настолько велико, что привычные политические, экономические, социальные и прочие институты развалились. Мир пришел в упадок, люди упали на колени. Они провозились в саже, оставшейся от сгоревшей цивилизации, глине и грязи несколько десятков лет. Тогда все определяло оружие, топливо, физическая сила и способность адаптироваться под резкие изменения, за что современные псевдоисторики прозвали этот период «Дикими временами». Со временем самые сильнейшие смогли подчинить себе слабейших и установить новую систему власти – так появились первые города-заставы и руководящие ими советники, простые люди вышли в поля и встали за оставшиеся со времен до эпидемии станки на заводах; экономика начала восстанавливаться, сложился социалистический уклад. Социализм стал символом возрождения человечества. Голод постепенно затих, у каждого появилось койко-место, дырявая крыша и пара ботинок, несравнимых с обувью до эпидемических времен. Но и этим люди гордились – дикое время научило их ценить даже самое малое, что имели. Большие бетонные памятники с грубыми, без эмоциональными лицами советников устремились в небеса у выходов из бараков. Вернулись гитары, песни и детские сказки.
Но культурное настроение быстро перешло из праздничного в лавкрафтовский ужас. На землях, где прежде разгуливала эпидемия, нечто овладело животными и изменило их тела, волю, инстинкты. Люди, жившие «До», не признали бы в них земных существ: животные увеличились числом и размером, отрастили новые конечности, научились развивать невероятную скорость при беге и все как один частично потеряли зрение; на месте зрачков зияла пустота – теперь ни души, ни разума даже в самых умных, вроде собак, не было. Приручить этих тварей не получилось, огнестрельного оружия для защиты не хватало, а наспех расконсервированные советниками танки – для их поиска и активации была развернута целая операция, памятники героям которой теперь украшают улицы столицы – не попадали по быстрым целям.
Появился гениальный ученый, – позже его прозвали Большим Б. – который предложил решение: выставить против мутанта такого же мутанта, только с человеческим разумом. Он нашел способ подчинить мутацию и управлять ею, подарил отобранным профессиональным военным Способности. Военные оправдали ожидания и скоро сформировались первые спецотряды из одарённых, отдавшие присягу во имя защиты городов. В одном из них когда-то была Соня Ульянова.
Но это – дела давно минувших дней. Она дослужилась до капитана, но прозебала свою жизнь в захолустье далеко на севере. Многие дома здесь были построены еще «До». Кровать Сонии стояла под стеной, отделанной к низу темными панелями из дуба, и скрипом возмущалась на каждый поворот девушки. Свет давал небольшой торшер, музыку – граммофон. И вся комната напоминала бы утонченную обитель молодого и обеспеченного дворянина, если бы не хлам. Хлам был здесь всюду: на полу лежала одежда и клочки выпавших волос, на подоконнике упаковки от сигарет, стены украшали пожелтевшие фотографии и рисунки – Сония Ульянова не умела рисовать, но знала человека, который мог вместо еды и сна три дня подряд изображать гарпию в окружении морских скал, криков и костей – пахло застоявшимся воздухом и одиночеством, погибал цветок в горшке, щели в паркете забивал цветной бисер. Он вместе с домом подскочил от раската громкой музыки, похожей на одновременный скрип десятка дверей, и рассыпался по полу.
Еще на прошлой неделе ничего кроме птиц и редкого голоса медсестры не беспокоило капитана. Сония недолюбливала это женщину, поэтому сжила со штаба в город. Они встречались только по необходимости, а все остальное время в доме стояла гробовая тишина. Но теперь раздавалась эта громкая музыка, топало множество ног, стоял запах каши на десяток человек, в щелях мелькали крохотные глазки-пуговки, кто-то брюзжал и разговаривал. На столе появилась груда личных дел, справок и заявлений, сместив предметы быта – книги, ручки, свечи – в сторону.
На голову Сонии Ульяновой свалили неугодных Способных, которые из-за поведения, слабости способности или характера и бог-знает-чего были признаны дефектными еще до выпуска из училища. Официально из них сколотили отряд и отправили защищать самый тихий и далекий участок, поскольку с более сложными заданиями они бы не справились. По сути в правительстве их дело карандашом подписали: «Отряд аутсайдеров» и просто по-тихому избавились без лишней крови.
«Только как я связана со всеми этими воспитательными мерами и играми за власть?» – подумала Ульянова, накидывая поверх пижамы белый халат с оторванной нашивкой под фамилию. Рукава и подол халата были чудаковато расшиты бисером; работу делал не мастер, даже не адекватный человек – все узоры переплетались странным образом, где-то их было неуместно много, а где-то неуместно мало – но с большим старанием. Бисеринки так блестели и переливались на свету, что потускневшие глаза Сонии казались чуть светлее.
– Ну и что вы тут устроили? – огласила капитан, уперев руки в бока. Ее поджатые губы и ровный тон звучал совсем недружелюбно. – У нас всего два граммофона. Один я отдала вам, намеренно придержав пластинки, чтоб вы не компостировали мне мозги и не устраивали в штабе дискотек а-ля «Америка двадцатых». Но вы притащили свои пластинки – это ладно, это мой недочет; но Христа ради, что за грохочущая музыка?
Ответом стал стук по журнальному столику. Он еле как различался под воплями солиста, но казался таким настойчивым и «липким», что никак не мог затеряться. Перед капитаном, прямо на полу, сидело олицетворение маргинальных слоев населения. По всей видимости, она не раз оставалась на второй год – девушке было сильно за двадцать, кожа на вытянутом лице зашлась мимическими морщинами, свойственными старикам и отщепенцам без гроша в кармане, узкий подбородок мог проделать дыру в шее. Брюки девушка намеренно разодрала до дыр, волосы заплела в подобие старо-африканских дред зелеными нитками – они шипели и перемещались с плеча на плечо, словно змеи. Судя по цвету губ, она украла помаду у старой чиновницы. Вместо куртки, положенной по уставу, нацепила косуху с металлическими шипами, будто снятую со сгнившего сорок лет назад тела на Диких полях. Весь ее образ казался нелепым, несоответствующим возрасту, словно девушка намеренно подыгрывала какому-то амплуа.
«Она застыла во времени своего подросткового бунта?» – невольно пролетело в голове капитана, но тут же естественным образом растворилось. Подопечная смотрела на Сонию большими малиновыми глазами, да так пристально, что можно было заметить каждое моргание – движение больших ресниц; от этого взгляда тело и мысли застыли, словно обратились в камень.
– Твоя пластинка? Где ты такую достала? – продолжила Сония. В молодости она сама именовала себя панком, поэтому отчитывать за внешний вид не собиралась, даже если устав обязывал. Кто проследит за его исполнением в этой дыре? Ей бы раздражающе громкую музыку выключить и уйти дочитывать бумаги.
Девица открыла рот, но вместо слов из него вырвалось неразборчивое мычание. Вместо языка в нем болтался лишь короткий обрубок. Лицо Ульяновой, не ожидавшей увидеть подобную травму у молоденькой ученицы Кадетского, на мгновение побледнело.
– Ага, я немая, – раздалось заговорческим голосом в голове капитана. Щеки девицы украсила самодовольная улыбка. – И телепат. Вы не читали наши досье?
Взять верх над шоком удалось почти сразу.
– Прочитаю… – фурора, который ожидала девушка, не произошло. Сония лишь с недовольством скривилась от вмешательства в свои мысли. Ей уже приходилось иметь дело с телепатами. Вместо страха грудь защемила худощавая рука возмущения, закованная в жемчужный браслет. Сонии не нравилось, что кто-то вторгается в разум, занимает место бисеринок и заглушает их мелодичное и успокаивающее пение, копается в грязном белье, подслушивает подтрунивания совести и подтрунивает сам. Она холодно отразила свое негодование взмахом руки. – Не используй на мне телепатию. Язык жестов знаешь? Раньше его использовали на операциях, требующих исключительной тишины. Во времена моей молодости. А сейчас, полагаю, только в ситуациях, как твоя.
– Правильно полагаете. Знаю, – девица ухмыльнулась и села ровнее. Ее большие глаза зацепились за душу капитана; нечто вязкое и сладкое, словно патока, обняло черствое нутро и согрело. – Давайте поговорим. Только забудьте мое имя, когда узнаете его из досье. Называйте меня Медузой. Ме-ду-зой.
– Хорошо, – внешняя строгость не сходила с лица Сонии Ульяновой. Не важно, как обращаться к детям; если странное позывное приятнее собственного имени – пускай будет позывное. Главное, чтоб на него отзывались. – Так откуда у тебя эта пластинка? Никогда подобного не слышала; клянусь, в прошлом веке о таких мотивах даже не догадывались, а тех, кого посещали догадки, признавали сумасшедшими.
– Это современная музыка. Новая. Рок.
– Не ври мне. Пластинки не производят.
– Это среди высоких бетонных домов и военных баз не производят. А в местах поменьше, поскромнее – барах и клубах – очень даже.
Медуза зашевелила ногами в тяжелых сапогах, застучала подошвой по полу, затрясла браслетом с нанизанными бусинами; она рассказывала историю, но Сония, к сожалению, не умела читать по шорохам. Она оценивала собеседницу: лицо, телодвижения, одежда – все в Медузе кричало о самовыражении и связи с подпольными барами, залитыми светом керосиновых ламп, мастерами татуировок, портящих кожу, и байкерами; и первое было проблемой, а второе, наверное, величайшим счастьем.
– Если умело распоряжаться временем, то можно успевать и учиться, и жить полной жизнью.
– Видимо, у тебя не получилось. Поэтому ты здесь, – назидательно сказала Ульянова.
– Не получилось, – ухмыльнулась Медуза. Ей будто было все равно. Она хитро бегала взглядом от капитана к граммофону, от граммофона к капитану. – Вот знаете, я на вас смотрю и думаю – не может быть такого, чтоб вам не нравился рок. Вы явная рокерша. Я вижу ваш шипастый браслет под рукавом. Может, все-таки послушаете? Вдумчиво, с чувством, а не как до этого.
– Нет. У меня от этой музыки голова болит.
– У вас мигрень? Ну, тогда просто сделаем потише. Вам понравится, – настойчивый тон ясно дал понять: Медуза не отступит, пока капитан не сядет рядом и не прислушается к року. – Да и завтрак нескоро будет, тот узкоглазый парнишка полчаса копался с плитой.
Оставалось только согласиться. Сония Ульянова опустилась на кожаный диван: заплатка с непристойным узором, нашитая еще двадцать лет назад, зияла на подлокотнике, а одну из ножек заменяла энциклопедия по ботанике в толстом, но ветхом переплете. Напротив дивана раскинулся камин, над ним – устав Способных в неуместно покрашенной под золото рамочке, на гвоздике болтался список дежурных по кухне, бане и метле; несколько глиняных горшков прятали потертости на полу. Зелень в них цвела и пестрела, хотя еще неделю назад вяло и сухо умоляла прекратить свои страдания. Именные значки почета и медали Ульяновой мешались с кружками от чая, кофе и бог-знает-чего на всех прочих поверхностях.
Казалось, Ульянова намеренно захламила весь дом такими грязными чашками, чтоб не видеть ни регалий, ни фотографий; она запретила детям наводить порядок в месте, которое им не принадлежит – то есть везде, кроме спален – но теперь, смотря на позеленевшие растения, почувствовала чуточку радости вместо досады. Заиграла престранная и грубая музыка. Медуза, не зная ограничений, во все глаза наблюдала за ее эмоциями.
– Вам нравится.
– Да, быть может, – призналась Ульянова, затягиваясь сливовой сигаретой. – Но ты сильно не радуйся; просто сигареты в этот раз продали хорошие – вкус стал ярче.
Медуза ничего не ответила. Только положила голову на спинку дивана и закрыла глаза. Мол – «Делайте как я. Слушайте музыку»
Глава 2. «Все, отличное от серых зданий, дивно»
В кухне смешались запахи свежего творожного теста и пряных курительных трав. Вальяжным облаком они пристроились к голым каменным стенам и просочились в зеленые шторы на окнах. Видать, хотели полюбоваться последним мартовским снегом. Они расселились по деревянным столам и тумбам и проникли в дымоход внушительной, но сломанной печи. На месте кострища стояли многочисленные коробки с запасами еды. Криво и неумело вбитые гвозди украшали чугунные сковородки и казаны. Древние, как газовая плита и духовка, но не древнее всей кухни. Ее установили незадолго до катастрофы, даже не успели пустить в обильное пользование.
Поэтому огонек под сковородой, обильно заваленной сырниками, трепался стеснительно и неуверенно. Он не знал своих родителей, но не признавал в новых хозяевах ни родственников, ни попечителей. Всех считал чужими, потухал, колебался и со скандалом соглашался нагревать чугун. Вынуждали травы в горшках, которые возомнили себе, что с недавних пор у кухонной утвари появился отец.
На стуле, приставленном к плите, вальяжно раскинулся молодой человек. Кожа у него была смуглая, нос лежал картошкой, глаза узкие и смолистые, а волосы – длиннющая копна волос – напоминала беспокойный куст репейника в холодную зимнюю пору. Самые вольнодумные пряди придерживали беспорядочно заплетенные косы, украшенные глиняными бусинами и цветными лентами. В ухе у человека висела металлическая серьга, сделанная не мастером, но очень старательным человеком; узор на ней отдаленно напоминал солнце. Солнце прослеживалось и в плетеных браслетах на запястьях, и в кольцах на пальцах, и – особенно сильно – на курительной трубке, вырезанной из кости.
Человек неторопливо затягивался и выдыхал зеленоватый пар, расслабленно улыбаясь. Изредка он поглядывал на сырники, чаще – на сослуживца, что мельтешил по кухне с блокнотом.
– Чем ты занимаешься? – спросил, наконец.
– Веду учет наших запасов, – ответил парень, оторвавшись от блокнота на мгновение. Голос у него оказался сладостный, почти сахарный. – По указу капитана.
– Ты сам вызвался? Зачем?
– Из видов бессмысленной деятельности, точнее осмысленной, но заурядно, мне больше всего нравится аналитика, статистика и подсчеты, – он пожал плечами, а собеседник, в чьей речи отчетливо проскакивал шершавый акцент, недоумевающе нахмурил брови; он, видимо, не знал одно из сказанных слов, а может, все сразу. – А зачем ты вызвался делать завтрак? У нас имеется домработница, которая занимается этим изо дня в день, это ее работа.
– Мне нравится готовить. Го-то-вить. Странное слово.
– Оно созвучно с «Посуроветь», – моментально подхватил блокнотчик. Его интерес полностью переключился с ящиков на странноватого чужеземца; нехотя, скромно, но подошел поближе и сел напротив. – Я обожаю поэзию, но на обожании мои отношения с ней заканчиваются. Большего моя пассия мне не даст. Не заслужил. Из меня, как из любого человека нашего времени, поэт очень посредственный, если сравнивать с гениями прошлого. – Блокнотчик смиренно вздохнул, – поэтому я тренируюсь: подбираю рифму разным словам и учу те немногие произведения наших поэтов, которые сохранились.
На слове «нашей» чужеземец немного скривился.
– Не хотел обидеть, excuse-moi, – пришлось сгладить шуточкой, мол: «да-да, я тоже странный, я говорю по-французски», – я имел в виду русских поэтов: Маяковского, Ахматову и прочих-прочих. По тебе видно, что ты думаешь о ком-то другом. Я, честно, искренне полагал, что кроме нас и пары китайцев под Байкалом никого не осталось. Только не бери мой пример за общее мнение – я мало повидал за свои двадцать с лишним лет. Поэтому мне интересно, откуда ты принес эти украшения, трубку и акцент. Для меня все, отличное от наших блочных серых зданий, дивно.
– Из места куда холоднее этого города. Город вы проклинаете за низкие температуры и высокие елки – это ошибка. Елки здесь очень дружелюбные. Хотя елки везде одинаковые. Мой дом – везде. Мы ходим. Путешествуем с места на место. Перем… ещаемся… движем… – Чужеземец бурчал кучу слов с неподходящим значением, не в состоянии вспомнить одно-единственное, способное точно описать ситуацию.
– Кочуете? – подсказал Блокнотчик.
– Точно, кочуем! Так говорил учитель, когда я пытался ему объяснить. Хорошее слово, подходящее. Мы следуем за оленями, а окружают нас сосны и горы. Сосны и горы меняются. Часто. – Он явно не хотел ничего скрывать, просто сам не знал точного ответа.
– Расскажу другое. Мой народ называет себя Антинэнко. На ваш язык это переводится как «ореол солнца». Мое имя – Велес – не переводится никак, его папа сочинил в спешке перед моим отъездом и не наградил смыслом.
– Нас всех забирали около семи лет, неужели до этого возраста у тебя не было имени?
– Было, конечно, было! – рассмеялся Велес. – Это имя могут использовать мои кровные родственники. Только мои кровные родственники. Второе имя – имя для всех. Его дают, когда человек становится взрослым. Это чтоб имя показывало, каким человеком ребенок стал. Однако меня забрали из дома раньше – папе пришлось выкручиваться. Он не мог видеть будущего, поэтому придумал бессмысленное имя, – он затянулся и выдохнул кольцо; на удивление аромат оказался приятным и совсем не отдавал ни табаком, ни никотином. – Однажды я придумаю ему свое значение.
Блокнотчик чиркал на бумаге слово за словом, но вдруг замер и беспокойно замял грифель.
– Но вдруг ты к этому моменту забудешь родной язык?
– Не забуду. Столько лет прошло – помню и его, и все остальное. Поэтому никогда не забуду, – Велес ответил с нажимом. Захотеть спорить мог, пожалуй, только сумасшедший.
– Это меня успокаивает, – к счастью, Блокнотчик не из таких. – Спорить с тобой стал бы только кто-то недальновидный или чрезмерно эмоциональный. Умный человек сказал бы: «здесь есть, чему восхититься: он оказался в совершенно ином культурном сообществе и, полагаю, его буквально вынуждали впитать не только формы речи этого сообщества, но и традиции. Однако сохранил глубоко детские воспоминания о родной культуре, смешав ее с навязанной». Я ни тот, ни другой. Мне просто хотелось узнать, не беспокоит ли тебя такая возможность.
Мгновение Велес молчал. Его прежнее, полное непонимания лицо, сменилось смятением. Все эмоции читались слишком явно, слишком очевидно, чтоб их путать. Велес не мог соотнести и Блокнотчика, и его слова, с реальностью.
– Спасибо, – но пояснять свое удивление, видимо, не собирался и ограничился благодарностью с легкой оговоркой. – Я все помню, но многое оставил в прошлом. Что-то вынуждено, что-то нет. У вас жизнь легче. Одежда удобнее. Еда вкуснее. Многое-многое лучше… Полагаю, сейчас меня родная мама не узнает. Ну, не будем о грустном. Ни я, ни большинство из Способных, матерей не увидят. «Наша мать – контролируемая мутация, наши дети – люди, которых мы защищаем» – так в учебнике написано было. Единственное, что я запомнил. Лучше скажи, как тебя зовут? И почему ты выглядишь как снежный дух?
– Авель, – на щеках парня красным заиграло чувство вины за неуместные и слишком личные вопросы. – Моя внешность вызвана выцветанием.
– Вы-цветание? Кто цветок? – Велес растерянно вскинул бровь, чем вызвал усмешку у «снежного духа» напротив.
– Разве что ты, – Авель указал на бутон домашнего репейника, забившийся в волосы своего собеседника. Тот поспешил вытащить, а паренёк спрятал курносый нос, засыпанный красноватыми пятнышками от холода и смущения, под ладонями. Его бледные пальцы украшали многочисленные пятна от ручки со сменными, но порой протекающими стержнями. Они же распластались по водолазке. У самого края воротника каллиграфическим почерком значилось маленькое четверостишье на французском:
Triste certitude
Le froid et l’absence
Cet odieux silence
Blanche solitude
Грустная уверенность, холод и одиночество, эта ненавистная тишина, белое одиночество.(Сальваторе Адамо. Альбом Les N°1, 1964
Горло прикрывал розовый вязаный шарф с бахромой, а карманы занимали многочисленные бумажные записки – некоторые из них от времени пожелтели – вместе со скрепками и подсохшими с прошлой весны семенами мака, карандашами и батарейками от мини-калькулятора, который остался в спальне. Вьющиеся пепельные волосы, словно кошачья шерсть, рассыпались по черным брюкам.
– Выцвести значит потерять цвет; не тот, который весной пускает бутоны, а тот, что бывает красным, синим, желтым и так далее, – снисходительно объяснил Авель. – Это влияние моей способности.
– Что у тебя за способность?
– Не самая интересная. Лучше покажи свою. Ты выглядишь как герой одной из сказок, которые мама рассказывала мне в детстве. Я этим очарован и, признаться, не удивлюсь, если неожиданно вспомню стих о тебе и твоей родине.
– Не думаю, что вспомнишь. «До» мы не общались с людьми, которые не ценят солнечного света.
Молодой человек тихо усмехнулся, но в его интонации промелькнула обида; неуловимая и тихая, затаенная в душе обида – она напоминала чувства птицы, которой отрубили крылья. Ни Велес, ни его семья никогда не стали бы общаться с этими людьми, но их вынудили – пришлось смириться и сохранить память о независимости родины в трубке и рецепте курительных трав.
Велес затянулся. Он отличался непробиваемым спокойствием, но наивно не умел скрывать эмоций; они искренне отразились на лице – брови опустились и взгляд, прежде мечтательный, притупился к полу. Авель с ноткой беспокойства сделал заметку в своем блокноте, но смутился и, вырвав лист, спрятал его в карман. Похлопал ладошкой и решил подождать. Утонченные и ребяческие черты лица вытянулись в принятии, какое бывает у человека крайне опытного, даже пожилого, наблюдающего за тревогами юнца; Велес правда был юнцом – на четыре года младше! – если верить личному делу.
– Ой, извини, – он выбрался из замешательства спустя несколько недолгих секунд, но расплылся в виноватой улыбке, словно прошла целая вечность. – Я что-то забылся; если правда вспомнишь какой-то стих, то мне будет приятно. Пока просто посмотри.
Догадаться, что Велес причастен к цветению прежде сухих растений, не стоило и малейшего труда. Но одно дело понимать, другое – видеть своими глазами. От вальяжного, но повелительного движения широкой ладони крохотный саженец на подоконнике встрепенулся, позеленел и волнительно заерзал; талант видеть в вещах нечто прекрасное и осмысленное, взращенный чтением, заставил Авеля увидеть в саженце ребенка, восхищенного королем и потакающего всем его желаниям. В мгновение ребенок обратился оруженосцем, а после – сильным рыцарем, если без щита, то с крупными и здоровыми листьями.
– Он дорос до верхнего края окна за несколько секунд, – выдохнул Авель. От любопытства он вытянул шею и сделался похожим на белую и очень элегантную цаплю. – Это невероятно! Тебе, должно быть, цены нет в голодные сезоны.
– Так и есть, – Велес остался вполне доволен похвалой и вернулся в прежнюю позу. Сырники на сковороде зашипели, напоминая о себе. – Но сырники все-таки повкуснее зеленого лука, особенно на завтрак, согласись?
Со стороны раздался третий, значительно более грубый мужской голос.
– Согласен. Кончайте играть с растениями и несите людям завтрак, – его обладатель крайне впечатлял ростом и телосложением. Чем-то он напоминал непоколебимую гору, только неестественно черную – короткие и сальные волосы даже под прямым светом лампы оставались темными, а мрачную форму не украшали ни нашивки, ни рисунки. Лицо у мужчины было вытянутое, нос стрелой спускался от густых бровей и недовольно поджатым, покусанным и губам. Он представился Дмитрием и проигнорировал все попытки Велеса и Авеля завести разговор, словно находился в шаре из густой смолы, через которую не проникали никакие звуки. Порылся по тумбам и был таков с кружкой крепчайшего черного чая.
– Он мне не нравится, – признался Велес.
– Он меня немного пугает, – поддержал Авель.
Глава 3. «Прекращайте галдеть»
Пластинка оказалась настолько короткой, что ее пришлось проиграть трижды, чтоб успеть в полной мере насладиться музыкой. Медуза вальяжно распласталась на холодном полу, подобрав под себя ноги, и сплела крохотные косы на кончиках волос капитана; та даже не заметила – она была полностью погружена в момент и, затягиваясь сливовыми сигаретами, никак не могла определиться с отношением к нему. Ее крайне выводила из себя неспособность подняться, подорваться и броситься по делам, коих с появлением детей свалилось немало. Однако каким же приятным было чувство слабости и какой близкой по духу ощущалась Медуза. На бледных губах мелькнула тень удовольствия.
Удовольствие смыло громогласное возмущение со стороны кухни: «несите людям завтрак». Ульянова выдернула себя из методичного залипания. Часы с кукушкой показывали почти десять утра. Согласно регламенту весь отряд еще час назад должен был привести себя в порядок и позавтракать.
– Не будем слишком сильно выходить за рамки приличия, – легкой рукой капитан соскребла со своих волос пальцы Медузы, бросила скептический взгляд на косы и выключила граммофон. – Не пойми этот саботаж с музыкой и опоздавшим завтраком, за который я не отчитываю, неправильно – я не сторонник нарушений дисциплины и не потерплю подобного от вас. Просто некоторые положения о распорядке дня спецотрядов бредовые. Негромкая музыка после подъема допустима, а поесть можно и в девять.
– Соглашусь, – Медуза хлопала глазами. Она перебирала пальцами по шипам на своих браслетах и любовалась блеском хаотичных бисеринок на халате Ульяновой, отмечая ее справедливую строгость. Крутясь вокруг капитана, мысли уходили в глубокие и мрачные дебри. – Вы тогда идите. Я посижу тут, пока завтрак не приготовят. Минут десять-пятнадцать понаблюдаю за всеми. Развлекусь игрой в односторонние гляделки.
В гостиной остается только Медуза, заплатка с рисунком неприличного содержания на диване, пожелтевшие фотографии со Способными в форме старого типа, граммофон и ребенок лет восьми под ним. Минутку, ребенок? Он так упорно кутается в накидку из фиолетового хлопка, подшитую большими черными пуговицами, что видны только голова и ноги. По носу рассыпаны веснушки, круглые глаза прячутся за низко лежащими веками, нос с пышными ноздрями дрожит при каждом вздохе. Всем своим видом мальчик выражает страх и тревогу, живущие в его сердце. Только волосы, рассыпанные мелкими кудрями по всей макушке, отдаленно отсылают к свойственному детям озорству.
Озорство на мгновение берет верх – он наклоняется к крутящейся виниловой пластинке, желая разглядеть механизм поближе – но замечает, как Медуза во все глаза пялится.
Мгновение спустя ребенок исчезает. Медуза трет глаза. Ей кажется, что на месте пропажи все еще держится дымчатый силуэт; еще кажется, что в щели под потолком треплется и бьется пернатая черная тень; чудеснее всего розовые блестки, которые только что были здесь, и вот – их уже нет. Душу сковывает смятение, разум – вопрос: «был ли этот мальчик вообще здесь, не придумала ли я его?», а сердце – страх перед неизвестным. Медуза подрывается с места, стучит тяжелыми сапогами по лестнице и рвется помогать кроткой домработнице расставлять тарелки, чтоб поскорее собрать отряд на завтрак и убедиться, что ребенок ей просто почудился.
. . .
С тарелками пришлось подождать. Столовой никто не пользовался несколько лет. Парниша, прозванный Золушкой, наспех протер столы от пыли и перенес с подоконников в кладовку многолетний бардак, который счел оскорблением для своей чистоплотной натуры. Под нос, сквозь плотную маску, он все бубнил тираду о важности порядка. Несуразные черты лица – чрезмерно вытянутый нос и близко сведённые глаза – только мелькали среди давно не стриженой челки и очков, натянутых на переносицу.
– Все мечтаешь высказать это капитану? – на старом ящике властно раскинулась девушка с затейливой странностью – кошачьими ушами, глазами, повадками. Чертами лица она мало не отличалась от Золушки – своего брата – но умело прятала несуразность за кокетством, ухоженностью, бабушкиной малиновой помадой и черной одеждой. Минутой ранее Медуза с большим интересом лупоглазила на сетчатую и откровенную кофту, натянутую на майку из летнего комплекта униформы, и одаривала ее бессловесными комплиментами. – Да ты же трус. Вот, даже Медуза подтвердит! Подтвердишь?
– Ты бы помогала, а не подзуживала немых на разговоры, Катька, – обиженно ответил Золушка, чуть не выронив стопку старых газет. Кто-то вовремя подхватил бумагу с обратной стороны. Золушка расплылся в благодарности, развздыхался и вытянулся, чтоб увидеть своего спасителя; каково был его страх, когда среди дат и цифр обнаружилось угловатое лицо капитана!
– Ой, это вы… Спасибо, что помогли. Я сам.
– Мне казалось, что я вчера достаточно понятно объяснила, что хлам в этом доме – мой хлам; вам выделены спальни, так наводите порядок в них, раз неймётся.
– Там уже чисто, – Золушка весь сжался под строгим взглядом Сонии Ульяновой. Спрятался за бумагой, утопился в море громких заголовков и странноватых заметок, всем своим нутром сделался похожим на шрифт times new roman; под таким убедительным прикрытием Золушка позволил себе закатить глаза и прыснуть в маску. – Я все равно уберусь. Невозможно жить в таком гадюшнике.
– Мы не на ваши вещи покушаемся, а организуем пространство для всего отряда! – вмешалась Катерина; ростом она уступала и капитану, и своему брату, но с ослиной упертостью вертелась между ними. – Нас тут семь человек, мы где есть по-вашему будем? Тут все столы чем только не завалены! Да я ничего похожего на некоторые ваши вещи никогда не видела; что это, например, за большая деревянная штука со струнами?
Только Сония, задохнувшись от возмущения, нашла слова для ответа, как ее перебили со стороны коридора.
– Это гитара. Если ничья, то я бы забрала ее себе. Меня бабушка учила играть, – в столовую ворвался новый голосок. Он принадлежал девушке, причем крайне добродушной. Она помогала всем и каждому разобрать вещи, как только автобус отъехал, поэтому ее имя знали все. И все потеряли, ведь около семи утра она без объяснений ушла в близлежащий лес.
– С возвращением, Мария, – пробурчал Золушка.
Лениво, нерасторопно она зашла в зал. Распущенные по швам к низу, расшитые золотыми нитками военные брюки-клёш волочились по полу, загребая пыль и сор. Грудь и плечи прятались под вязаным и выцветшем пончо оранжевого цвета; катышки выпадали из кисточек на плохо обработанных краях и прятались среди ворсинок ковра, прикидываясь своими среди чужих. От нее веяло миролюбивой песней о детстве, проведенном на металлических качелях среди однотипных серых домов. Блондинистые волосы прятались под выцветшей, но не потерявшей зеленого оттенка банданой, боясь запутаться в самодельных серьгах с символом мира. Одним словом, она была хиппи.
– Ой, Машенька, ты песни времен «До» знаешь? Тогда сыграй нам, сыграй! Прямо сейчас, – мгновенно встряла Катерина.
– Только такие и знаю. Современная музыка, вроде той, что громыхала утром, мне не нравится. Поэтому я топ-топ хоп-хоп и ушла искать листья для гадания.
От новости о побеге неподготовленной кадетки в лес, где можно встретиться черт-знает-с-чем, терпение Сонии лопнуло. Лопнуло одновременно со струной гитары, которую Золушка нечаянно перетянул. Душу выворачивало наизнанку от раздражения, а тело требовало отдыха; состояние утомления не оставляло Сонию ни на минуту и до приезда детей, но теперь оно настолько усилилось, что женщина ощутила себя накаченной жидким металлом флягой; вески снова заболели от мигрени.
– Значит так, – капитан с чувством ударила по столу. Повисла гробовая и тревожная тишина; только легкое шипение нарушало общее молчание – это кислота, выделяющаяся из пор Сонии, понемногу растворяла дерево. – Прекращайте галдеть. Во-первых, никаких больше самостоятельных прогулок. Поплатитесь не отчетом передо мной, а вырванными кишками. Да, мутанты тут встречаются редко и сильно уступают тем, что водятся в центральной части, но в одиночку вам их не победить. Шляться минимум вдвоем. Усвоили? Тогда марш по делам. Медуза, ты собиралась помочь домработнице с тарелками, так иди и занимайся этим. Мария, ты с ней; если правда умеешь играть на гитаре – возьми, но как разыграешься, так зайдешь ко мне и удостоверишь в своем умении. Этот инструмент принадлежал дорогому мне человеку, и я не хочу, чтоб над ним истязались.
Медуза немедленно кивнула и спряталась в большом стеллаже, сверху до низу заваленным посудой со времен «До». Вместе с ней, словно тень, замельтешила домработница в простенькой униформе.
– Дальше: Катерина, руки в ноги и помогай брату переносить вещи, которыми завалены столы, в кладовку. И только попробуйте мне что-нибудь сломать.
Дети засуетились кто куда. Все старались исполнить указание в лучшем виде: кто из-за трепета перед разъяренным начальством, кто из-за личной исполнительности.
. . .
За каких-то полтора часа столовая была приведена в пристойный вид: не идеально, но поесть можно. В ней раскинулся настоящий базар: пахло свежими сырниками, усыпанными пряниками, Катя все донимала Медузу вопросами о нитках на волосах, Золушка без особых надежд выпрашивал у капитана разрешения поесть отдельно от отряда, Авель делал заметки о каждом случайно брошенном слове, Дмитрий вымогал у Велеса на один сырник побольше – видать, он их очень любил, хотя строил из себя человека крайне серьезного.
– Тебе что, жалко? У нас много еды.
– Сегодня много – завтра мало. Едой нельзя разбрасываться. Если тебе не приходилось голодать, то я за тебя рад, но мне приходилось. Из моих рук все получают одинаково еды, – словно мудрый старец, отрезал Велес.
– А ты самый умный, да? Много о людях знаешь, мысли читать умеешь? У нас одна такая есть, второй не сдался, – жаль, Дмитрий не из тех, кого впечатляют гуру и прочие знатоки. На его лице не шевельнулся ни один мускул, но Мария подметила, как вилка в руках потихоньку загибалась. – Не сдались мне твои сырники, цветочная фея. Не лезь не в свое дело, иначе хуже будет.
– Ой-ой-ой, напугал, – Велес хихикнул, но сесть предпочёл подальше. Начал медитативно нашептывать под нос четверостишие на никому не известном языке – это дарит ему самообладание – пока цветы в горшках тревожно шелестят листьями.
Конфликт исчезает в беседах о простых, насущных вещах. Он тонет за звонким голосом Катьки, ворчанием ее брата, скрежетом ножей, стуком стаканов, лязгом вилок и запахом сырников.
– Итак, – капитан поднимается над столом, когда большая часть тарелок пустеет. – Надеюсь, сырники вам понравились. Сама таких сто лет не ела.
Раздалось утвердительное чавканье. Завтрак оценили все.
– Я старался! Если хотите, могу готовить не только во время своего дежурства, – засиял поваренок.
– Тогда еда на тебе, – кивнула Сония Ульянова. На щеках промелькнул румянец. Даже самая неприступная личность растает перед вкусной едой, особенно после нескольких лет употребления консервов. – Пройдемся по остальным бытовым обязанностям. Артем, раз тебе так неймется убираться – так будешь отвечать за чистоту. И не подумай, что я тебя наказываю; просто ты прав – в моем бедламе никак не прожить десятку человек. Начни с расчистки конференц-зала и гостиной, дальше – коридор третьего этажа, рядом с вашими спальнями. Будет ли тебе кто-то помогать – да хоть весь отряд – мне дела нет. Только в мою комнату и прилегающий к ней кабинет ни ногой, оторву.
Артем кивнул. Приборы перед ним лежали нетронутыми, а сырники из тарелки утащила Катерина, пока он внимательно слушал.
– Дальше – быстрее. За едой придется раз в неделю спускаться в город. Будете ходить посменно группами по три человека. Кто пойдет первым – решите сами, времени у вас до понедельника. Сыграйте, не знаю, в камень-ножницы-бумага. Перейдем к конкретным обязанностям, связанным с вашим статусом спецотряда. – Сония уперлась руками в стол. Тело казалось ей тяжелым, словно чугун, и усталость выражалась строго опущенными бровями и поджатыми губами. Все дети как-то интуитивно, словно по команде, вытянулись по струнке в соответствие с регламентом. – Каждый день мы обходим контрольные пункты, расставленные вокруг города. На весь процесс уходит часа четыре. Два раза в неделю осматриваем лес на десять километров от пунктов – ищем случайно загулявших в наши земли и голодных до человеческих душ мутантов. В классические операции по устранению я с вами не хожу; глава отряда и по совместительству исполняющий обязанности капитана в моменте битвы – Авель.
– А почему именно он? Чем он лучше нас? – в членораздельную речь капитана ворвалась Катерина. Она насупила нос, руки скрестила и подбородок задрала повыше. Всем видом демонстрировала возмущение, надо сказать, крайне комичное. – Может, я тоже могу быть капитаном! У меня вот: усы, лапы, хвост – все, нужное хорошему бойцу! А у него что?
– У него знание картографии и умение в работе с радио, а главное – боевой опыт, – немедленно отрезала Ульянова. – В отличие от вас, неучей, Авелю двадцать два; он давно окончил училище и служил главой в действующем отряде. Он – единственный из вас, кто имел дело с мутантами, причем не один раз. Рассматривать другие кандидатуры на эту должность бесполезно – все уступают Авелю даже при более эффективной способности, потому что не имели практики. Если, конечно, Авель сам не откажется.
– Не откажусь, – щеки у парня налились свекольным соком. Он никак не мог сдержать смущения, но не потерял лица – напротив, красноватым оно начало казаться более приятным и располагающим; быть под крылом у такого человека – одно удовольствие. – Только я предпочитаю, гм, более мягкие методы в общении с подчинёнными, чем ваши.
– Твое право. Главное – сбереги всех в сражении, остальные организационные вопросы тебя не касаются. Хотя будешь заходить ко мне в кабинет вечером каждой пятницы и отправлять в столицу отчет о положении дел у нас по радио. Им все равно, но того требует устав, а я уже порядком устала раз за разом тарабанить в диктофон одно и то же.
Часы с кукушкой пробили десять утра. Сония набрала в грудь побольше воздуха; она грезила мечтами о скорой тишине.
– Остальные правила ничем не отличаются от тех, что вы зубрили на лекциях: дальше пяти километров от штаба не уходить, к людям лишний раз не спускаться и не общаться, драк не устраивать и так далее и тому подобное. – Она подхватила свою тарелку – все дети последовали примеру, хотя некоторые не понимали зачем. – Двигайте мыть посуду, постоянного дежурного на этом неприятном посту я назначать не буду – не глупые, с бытовыми мелочами разберетесь сами. Добавлю одно: в каком составе вы живете и как распределяетесь по комнатам мне нет дела – меняйтесь хоть каждый день, не отвлекая меня. Но предупреждаю: наша задача – защищать человечество, а не увеличивать его численность. Понимаю, сама была в вашем возрасте: гормоны, глухомань, вокруг полтора землекопа, но отдайте себе отчет в своих действиях. Захотите уединиться – помните, что в доме хорошая слышимость, а правительство не выдает Способным декреты. А теперь давайде-давайте, вперед, мыть посуду! Дмитрий, тебя это тоже касается. Не закатывай глаза. Авель, после уборки поднимись ко мне в кабинет. Он на втором этаже, за большой дверью с облезшей краской и прибитым гвоздями дорожным знаком довоенного типа.
Глава 4. «Вы позвали меня играть в шахматы?»
Весь второй этаж проморозило до стука зубов. На нем были только гостиная – большая, пыльная, увешанная фотографиями и забытая лет двадцать назад – конференц-зал, неизвестно зачем существующий в богом забытой глухомани, и комнаты капитана. Только приехав, дети оприходовали случайные диваны и кресла, попытались разложиться на коврах и заменить старые фотографии новыми, но этаж словно отторгал их: картинки падали, вещи пачкались в зале и пыли, ножки дивана ломались. Сония всегда держала окно открытым, от этого этаж становился еще нелюдимее.
Медленным шагом Авель сошел с лестницы раньше обычного и помахал рукой Катерине с Артемом, убегающим в свои спальни на последнем этаже. Вдохнул промозглый воздух и поежился; мозг велел поскорее закрыть форточку, но рука сама одернулась – она понимала, что не может посягать на чужое имущество, даже если этим имуществом был пробивающий кости сквозняк. Авель получше укутался в шарф и двинулся к комнате, перепутать которую было невозможно. На двери действительно висел большой восклицательный знак, о значении которого парень лишь догадывался.
– Капитан, я пришел, – он постучал по металлической пластине. Мог бы постучать по самой двери, но слишком хотел узнать, из чего сделан загадочный знак.
– Заходи, – отозвалось из комнаты.
Хозяйка сидела на большом и некогда впечатляющем, а теперь дряблом зеленом кресле, закинув ноги на подставку, и читала «Тихий Дон» Шолохова.
– Увлекаетесь историей? – вырвалось у Авеля. Он не читал ничего из произведений Шолохова – не нашел в библиотеке – но от учителей в училище слышал краткие пересказы.
– Это художественное произведение, а не научное. Да и какая теперь наука? – подметила Сония, не отрываясь от книги. – Мое поколение еще видело людей, родившихся и живших «До»; никто из нас, кроме разве что Большого Б., не сравнится с ними в умении знать и познавать.
– Не соглашусь. Взяв мутацию под контроль, мы значительно обошли наших предков; ни одному из них и не снилось того, что умеете вы, я, наш отряд и другие Способные.
– Но не мы создали мутацию. Ученые просто научились управляться с тем, что было призвано нас уничтожить; это победа, безусловно, но не умственная, а моральная, – Сония осторожно закрыла ветхую книгу и убрала ее в один из многочисленных шкафов, расставленных вдоль стен. Авель никак не мог скрыть своего восхищения этой коллекцией, хотя очень старался; убежденный, что делает это незаметно, он вскользь отводил взгляд от собеседницы и перечитывал корешки. – В детстве я общалась с одним милейшим дедушкой. У него были очки с большими окулярами и клетчатый жакет. На момент нашего разговора ему исполнилось семьдесят шесть лет, так что родился он в 1937-м. Прошел весь ужас, какой пришелся на двадцатый век, и смог остаться человеком в здравом уме – за это я его необычайно уважаю; до сих пор навещаю, хотя он давно в земле.
Запах старинных книг и пыли смешался с предвкушением хорошей истории. Авель затаил дыхание и сел на свободное кресло; глаза у него голодно сверкали, он даже позабыл про блокнот.
– Так вот, тот дедушка «До» был доцентом какой-то исторической кафедры с заумным названием, я его уже не вспомню, – Сония достала пачку сливовых сигарет и предложила одному своему любезному слушателю. Тот отказался – она пожала плечами и подожгла край зажигалкой. – Он имел такой багаж знаний, какого нет во всех этих шкафах, на которые ты так жадно пялишься. Да что там, во всех сохранившихся книгах! Рассказывал мне про древние времена, когда народы делились на племена, воинами управляли князья, а людьми – вече, народное собрание. Пугал историями об Иге, которое свалилось на землю, где мы живем, и двести лет терроризировало ее. Но больше всего мне нравились истории о великих императорах, на чью долю пришлись великие воины. Ты знал, что холод, который теперь все проклинают, в 1812-м помог остановить французского захватчика Наполеона, идущего к Москве – одному из важнейших городов того времени – по смоленской дороге? А место немного южнее того где мы сейчас живем, некогда было опорной точкой в битве с японцами за Порт-Артур? Хотя ни ту войну, ни императора, правившего в ее времена, нельзя назвать великими… Об этом даже Шолохов пишет.
– Нет, ничего этого я не знал, хотя в училище у меня были лучшие оценки по теоретическим предметам; да вы и сами в аттестате видели. А вы можете?..
– Рассказать подробнее? Не особо. Мне было восемь, когда я первый раз встретила этого дедушку, и двенадцать на его похоронах. Я помню лишь свой восторг перед этим человеком и его историями, да пару интересных фактов. – Капитан выдохнула пар и постучала сигаретой по пепельнице. На ее губах мелькнула тень улыбки. – Но мне нравится твоя жажда знаний. Можешь брать книги, которые лежат в этой комнате. Но только не в моей спальне – там либо дорогие, либо недочитанные.
– Правда могу?! – Авель подскочил от восторга и воскликнул несвойственно громко. Кто-то с улицы отозвался ему вопросом и он покраснел, прокашлялся и продолжил спокойнее. – В смысле, я очень вам благодарен.
– Ага. Только не уходи. Я позвала тебя не для того, чтоб объяснить, что мир наш в упадке, а танцы с бубном вокруг ума ученых, не стоящих и гроша в сравнении с людьми прошлого, слишком помпезные.
Ульянова потушила сигару и указала на стеллаж.
– Возьми коробку, в ней шахматы. Ты же умеешь в них играть?
– Умею, но… Вы позвали меня играть в шахматы? – растерялся Авель, но указание выполнил. На небольшом журнальном столике из черного дуба, отделанном резьбой, разложилось клетчатое поле. Черно-белые фигурки заняли позиции. – Мне казалось, что вы хотите как можно меньше общаться нами, свалившимися на вас, как снег на голову.
– В этом ты прав. Но если я хочу спокойно и в тишине отдыхать, то мне нужно быть уверенной, что никто не пострадает на заданиях; я же отвечаю за вашу жизнь и здоровье. А для этого мне нужно понимать, что у главы отряда хорошо со стратегией и тактикой и он сможет скоординировать всех во время боя. – Сония пробежалась глазами по доске и развернула ее на сто восемьдесят градусов. – Ты младше, дам тебе фору. Играй белыми и ходи первым. Проиграешь – поедешь на дальние вышки, снимешь показания радаров.
– А если выиграю? – Авель немедленно достал блокнот и сделал несколько пометок. Убирать не стал – ему легче думать, записывая свои мысли.
– Возьмешь с полки пирожок, – отмахнулась Сония.
Соревнование в тактическом мышлении с человеком, прошедшим не один десяток боев, пугало, но разжигало азарт в сердце Авеля. Он сделал первый ход пешкой, даже зная, что ничего не получит при победе; сама эта игра уже была победой.
По окну моросит мелкий дождь. С каждым ударом капли по стеклу, напоминающим выдержанную барабанную дробь, возрастает напряжение. Сония и Авель делают ходы медленно и взвешенно. Перещелкивает таймер, отмеряющий минуты. Каждый такт по шестьдесят секунд кажется целой вечностью.
Авель не отрывает глаз от доски, Сония – от него. Она все строит теории: кто этот мальчик, как устроена его душа? Сможет ли он понести ответственность за шестерых Способных, отрешенных от мира и выброшенных на самую окраину за нестабильность, странность, излишество или недостаток, за цветные волосы и татуировки, за веру, за способность защищать себя и отстаивать свое мнение? Он достаточно умен, если судить по игре, но хватит ли ему силы держать отряд в бою?
Бессмысленными и бытовыми вопросами, заданными во время игры, наблюдениями, изучениями и анализом Сония рисует в голове образ Авеля, каким он ей представляется. За спиной мальца раскрываются большие белоснежные крылья – ими выражается его чистота и святость, стремление помочь бедным и обездоленным; он все время озабоченно спрашивает: «можно ли восстановить язык Медузы и не болен ли Золушка, раз ходит с маской?». Вскользь упоминает о стихах и читает вслух несколько строк, когда слоном съедает черного коня; берет капитана за душу своим талантом чтеца. Перья выпадают из крыльев и испаряются прежде, чем касаются паркета. Они предпочитают смерть лишению свободы слова и выражению мысли – праву писать стихи и вкладывать в них чувства – но боятся этой смерти больше любого другого существа. Они знают, что из себя представляет смерть; не понаслышке, не по жизненному опыту, а по собственным наблюдениям.
– Кто-то подсказывает тебе? – украдкой уточняет капитан. Способность Авеля беспокоит ее больше личных качеств; она пугает. – Ты часто обращаешься к ним?
– Нет, – Авель переставляет фигурку ферзя. – Я не могу контролировать появление мертвых. Они сами себе голова. Когда хотят, тогда приходят. О чем хотят, о том и говорят.
Сония делает свой ход и вздыхает. Уши режет неприятный писк часов. Теперь она не видит ни крыльев, ни перьев, ни другого художественного образа в своем собеседнике; ее сознание теряется в догадках о чувствах молодого парня, умеющего слышать тех, кто замолчал навсегда.
– Это тяжело? Иметь такую способность, – скатывается с ее обветренных губ. – Общаться с теми, кто исчез для всех, кроме тебя. И не иметь возможности попросить их замолчать.
Вместо ответа Сония слышит ветер, бьющийся в окно. Авель делает пометку в своем блокноте и неоднозначно пожимает плечами. Он старается принять естественный вид, улыбнуться, но не может обмануть капитана. Губы незаметно поджимаются и вытягиваются в полосочку, под бровями образовывается тень, а пальцы – худые, обвешанные современными и неказистыми кольцами – скребутся по бумаге блокнота.
– Извини за слишком личный вопрос, – Сония вальяжно машет рукой, мол: расслабься, и поднимается. – На этом все; ты проиграл еще три хода назад, когда решил поставить ладью в приоритет короля. Помни – без главы любой отряд развалится, каким сильным бы он ни был. Но в остальном играешь ты хорошо, признаю.
Похвала мигом сохранилась карандашом на бумаге. Щеки Авеля покраснели от довольства. Тень улыбки мелькнула на лице капитана, но она мгновенно вернула себе сдержанный и серьезный облик.
– Как было сказано ранее: после дождя отправишься к восточной окраине. Ты же умеешь водить? Чудно, а то пешком туда добираться два часа. И возьми кого-нибудь из отряда для защиты, – Сония собирает шахматные фигурки и ставит доску на место, прячет пачку сигарет в карман, покрепче закрывает окно; очевидно, собирается оставить кабинет надолго. – Только не потеряйтесь. Я отправляюсь в город, раньше восьми не вернусь, а остальные члены отряда ориентируются здесь не лучше тебя, вряд ли помогут. Придется куковать в полях.
– Капитан, разве безопасно оставлять наш отряд без моего или вашего присмотра на несколько часов? – скромно уточняет Авель.
– Если им нельзя доверять в мирное время, то как быть во время боя? Нет, нельзя постоянно за всем следить. Если что-то произойдет, то зачинщики бедлама понесут ответственность.
– Резонно, – подмечая спешку капитана, он поднимается и задвигает за собой стул. – Позволите личный вопрос?
– Зависит от вопроса. Озвучь – там посмотрим.
– Куда вы идёте?
– На службу в церковь. Сегодня воскресенье.
– Вы верующая?
– На войне атеистов нет, – отрезает Ульянова; без агрессии, без стремления уверить в своей правоте – просто достаточно убедительно, чтоб пропало всякое желание спорить.
Авель, словно норка, просачивается в дверной проем и теряется в коридоре. Дверь кабинета закрывается на ключ.
Глава 5. «Не будь как Данко»
За окном проносится крохотная пернатая тень. Кто-то бежит покрепче задернуть шторы, боясь замерзнуть, и Авель предлагает растопить камин,