Варгас: Долг и собственность

Глава 1: Цена отца

Мир делился на «до» и «после». И грань между ними была не громом с небес, а тихим, почти учтивым стуком в дверь нашей скромной квартиры в панельной девятиэтажке, затерявшейся на окраине города, где уличные фонари мигали, словно от последних сил, а серость будней въедалась в стены и души.

«До» – это была жизнь в серых тонах, но своих. Ритм, отмерянный дешевыми тарифами на общественный транспорт, запахом несвежего пива в подъезде и вечным полумраком в комнатах, даже в солнечный день. Я, Эмили, разрывалась между учебой на вечернем филфаке, шестью часами на ногах в сети кофейни «Арт» и усталыми попытками склеить воедино осколки нашего с отцом существования. Деньги утекали сквозь пальцы, как песок, а папины «большие дела» пахли водкой, бесплодными надеждами и смутными бормотаниями о светлом будущем, которое вечно откладывалось на завтра. Это «завтра», казалось, никогда не наступит, и я уже почти смирилась с бесконечным «сегодня», полным счетов, пересчитанных до копейки, и тихого отцовского страха, витавшего в воздухе гуще табачного дыма.

«После» началось в тот непримечательный осенний вечер, когда за дверью стоял Он. Небо за окном было свинцовым, обещая первый мокрый снег. Я мыла посуду, наблюдая, как мыльные пузыри рождались и лопались на тарелках с остатками дешевой пасты – нашего стандартного ужина. Вода была едва теплой, экономя копейки на газе. Отец, Иван, нервно похаживал по тесной гостиной, поглядывая на часы с потрескавшимся стеклом. Он ждал гостя. Говорил, что наконец-то решил все вопросы, нашел выход из долговой ямы, что настал его звездный час. У меня в животе скреблись кошки. Его «выходы» обычно заводили нас в еще более темный и глубокий тупик, заставляя переезжать все дальше от центра, менять номера телефонов, прятать глаза от соседей.

Стук повторился: три отмеренных, властных, не терпящих промедления удара. Так не стучали соседи. Не стучал почтальон. Этот звук высекал тишину, разрезал ее, как нож.

– Открывай, – сипло прошипел отец, лихорадочно поправляя воротник заношенной рубашки. На его висках выступила испарина.

Я медленно вытерла руки об потертое полотенце, подошла к двери, повернула тяжелый, скрипящий ключ. И замерла, чувствуя, как леденеет воздух в легких.

Он заполнил собой весь дверной проем, будто поглотив тусклый свет из прихожей. Высокий, в идеально сидящем темно-сером пальто из мягчайшей шерсти, накинутом на плечи поверх безупречного костюма, сшитого явно не в местном ателье. Его лицо не было злым или жестоким в привычном понимании. Оно было… высеченным из холодного, отполированного мрамора. Резкие скулы, прямой, почти античный нос, тонкие губы, сложенные в невыразительную, лишенную всякой теплоты линию. Но глаза… Глаза были самой пугающей частью. Светло-серые, как зимнее небо перед бураном, они медленно, с непозволительной обстоятельностью скользнули по мне, от маковки до носков старых кроссовок, оценивающе, без тени смущения или интереса, с которой разглядывают вещь на полке. Мне показалось, что я перестала дышать, что сердце замерло где-то в горле.

– Эмилия? – его голос был низким, бархатным, но в этом бархате звенела тончайшая стальная струна. Он знал мое имя. Знал.

– Эмили, – поправила я едва слышным шепотом, инстинктивно отступая на шаг, натыкаясь на вешалку.

– Роберт, – представился он, не протягивая руки, и шагнул внутрь, будто это была его законная территория, которую он инспектирует после долгого отсутствия. За ним, как беззвучные тени, проследовали двое крупных, квадратных мужчин в строгих, но дорогих костюмах. Они остались у двери, став ее живым продолжением, скрестив мощные руки на груди. Их лица были каменными масками.

Отец засуетился, как мальчишка перед строгим учителем.

– Роберт Викторович! Прошу, проходите, располагайтесь! Эмили, что стоишь? Поставь чайник! Самый лучший чай, понимаешь? – Его голос визжал от подобострастия.

Роберт проигнорировал его, словно не услышав. Он снял пальто, и один из его людей ловко, почти незаметно, поймал его в воздухе, аккуратно сложив на сгибе локтя. Медленно, с неподдельным, почти клиническим интересом, он прошел по нашей убогой гостиной. Его взгляд, тяжелый и безжалостный, скользил по потрескавшейся штукатурке в углу, по жалкому кинескопному телевизору, по засиженной мухами лампе, по единственной ценной вещи – старой фотографии мамы на комоде, в самодельной рамке. Мама улыбалась с того «до», которое казалось теперь раем.

– Уютно, – произнес он наконец, и в этом одном слове было столько ледяной, уничижительной насмешки, что у меня похолодели не только пальцы, но и спина. Он опустился в папино кресло, единственное более-менее целое в комнате, и откинулся на спинку, приняв позу владельца. – Иван, мы знакомы давно. Три года. Ты брал на развитие своего… «бизнеса». – Он сделал театральную паузу, дав слову «бизнес» повиснуть в спертом воздухе комнаты уничижительным, ядовитым эхом. – Сроки прошли. Все сроки. Неоднократно.

– Роберт Викторович, я же объяснял, ситуация сложная! – отец стоял перед ним, сгорбившись, руки его тряслись. – Дела вот-вот наладятся, контракт почти подписан, я жду звонка…

– Мне надоело слушать про твои «почти», – Роберт отрезал мягко, почти ласково, но так, что отец физически съежился, будто от удара. – Цифра тебе известна. С процентами, которые набежали за время твоего… творческого бездействия. Двести семьдесят тысяч долларов. Где они?

В комнате повисла гробовая, давящая тишина. Я услышала, как где-то на кухне с интервалом в секунду капает вода из неплотно закрытого крана. Тик-так. Тик-так. Двести семьдесят тысяч. Долларов. Сумма невообразимая, космическая для нашего мира. У нас таких денег не было никогда, даже в самых безумных мечтах. Отец лгал. Он не просто влип – он упал в пропасть, и теперь эта пропасть пришла к нам в дом в образе этого ледяного человека.

– У меня их нет, – прохрипел отец, и в его голосе послышались слезы, стыд и животный страх. – Отнимите все, что есть. Квартиру, машину старенькую…

– Эта конура? – Роберт фыркнул, брезгливо окинув взглядом стены. – Она даже на проценты от процентов не тянет. А твоя «тачка» – металлолом. Нет, Иван. У тебя есть только один актив. Единственный ликвидный и ценный актив в этом убожестве.

Его ледяной, цепкий взгляд снова, будто магнит, притянулся ко мне. Я стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в ушах начинается шум. Он смотрел не на меня как на человека, а как бухгалтер смотрит на цифру в графе «баланс».

– Что… что вы имеете в виду? – жалко спросил отец, но по его внезапно побелевшему, посеревшему лицу было ясно, что он уже все понял и лишь тянет время, надеясь на чудо.

Роберт медленно, со змеиной грацией поднялся из кресла. Он был на голову выше отца и казался сейчас гигантом, заполнившим собой все пространство. Он подошел ко мне. Я не могла пошевелиться, загипнотизированная этим приближением, как кролик перед удавом. Он пахнул дорогим, холодным одеколоном с нотками кожи, бергамота и чего-то неуловимого, но опасного – металла, мороза, абсолютной власти. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, контрастирующее с ледяным взглядом. Его пальцы, длинные, ухоженные, с идеально подстриженными ногтями, приподняли мою прядь выцветших каштановых волос, отвели ее за ухо. Прикосновение было обжигающим, как удар током, оскорбительным в своей интимности.

– Ее. Эмили. Твоя дочь. Ее молодость. Ее… будущее.

– Нет! – вырвалось у меня, инстинктивный, первобытный крик ужаса, от которого содрогнулось все мое тело.

– Вы с ума сошли! – закричал отец, но в его крике не было силы защитника, только визгливое отчаяние загнанного в угол зверька. – Она не имеет к этому никакого отношения! Она просто ребенок!

– Она уже не ребенок, – Роберт не отрывал от меня своих зимних глаз. Его взгляд, словно сканер, скользнул по моим губам, остановился на прыгающей жилке на шее, медленно опустился ниже, к груди, к бедрам, оценивая товар. – Ей двадцать два. Она твоя кровь. Твоя плоть. Твоя ответственность. Ты задолжал. В этом мире, Иван, долги отдают. Все. Весь мир так устроен. Или ты думал, правила для тебя другие?

– Я… я буду работать на вас! – Отец упал на колени, его руки схватились за полу пальто Роберта. – Что угодно! Где угодно! Пожалуйста, только не ее… это же моя дочь…

Роберт наконец-то отвел от меня взгляд, смерив отца долгим, испытующим взглядом, полным неподдельной брезгливости, как если бы на дорогой ковер заползло насекомое.

– Ты ни на что не годишься, Иван. Ты доказал это не раз. Ты – ноль, бракованный товар. Но я не варвар. У меня есть предложение. Цивилизованное, даже благородное. – Он вновь повернулся ко мне, и в глубине его серых глаз что-то промелькнуло, что-то темное, хищное и жадное, что заставило мое сердце бешено заколотиться в груди. – Эмили выходит за меня замуж. Брак, что называется, по расчету. С моей стороны, разумеется. Ваш долг аннулируется. Сгорит дотла, как будто его никогда и не было. Более того, – он сделал широкий, великодушный жест рукой, – я позабочусь о твоем отце. Устрою его. Дал бы бог, может, под моим присмотром он не сопьется окончательно. У него будет крыша над головой и работа. Сторожем. На одном из моих удаленных объектов. Вдали от соблазнов.

В комнате завертелось, поплыло. Слова «замуж», «брак», «жена» бились в висках вместе с паническим, оглушающим «НЕТ!». Он был вдвое старше меня. Он был чудовищем. Он покупал меня, как покупают рабыню на рынке.

– Вы сумасшедший, – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. – Я вас даже не знаю! Я не выйду за вас! Это абсурд!

Он наклонился ко мне, сократив и без того ничтожную дистанцию. Его губы почти коснулись моего уха. Его шепот был тихим, ласковым и оттого в тысячу раз более страшным, чем крик.

– Милая Эмили, это не просьба. Не предложение руки и сердца. Это условие. Единственное. Альтернатива… – он бросил короткий, ничего не значащий взгляд на своего человека у двери, тот молча, почти ритуально, положил руку на внутренний карман пиджака, – альтернатива будет очень, очень некрасивой. И окончательной. Для твоего отца. И, в конечном счете, для тебя. Я не люблю, когда портят то, что должно принадлежать мне. А долг твоего отца сделал тебя моей собственностью.

– Я не ваша вещь! – вырвалось у меня с внезапной, отчаянной силой, и я отшатнулась, натыкаясь спиной на холодную стену, ища опоры в мире, который рушился.

– С сегодняшнего вечера – да, моя, – холодно, констатируя факт, произнес он. – Время дискуссий истекло. Собирай вещи. Только самое необходимое. Личные, женские мелочи. У меня для тебя все уже есть. Одежда, украшения, все, что потребуется.

– Я не поеду с вами! Вы не можете меня заставить! Это похищение! Я вызову полицию! – Я попыталась вложить в слова гнев, но получился лишь испуганный визг.

Он рассмеялся. Это был короткий, сухой, абсолютно безрадостный звук, похожий на треск ломающейся ветки.

– Пожалуйста. Сделай мне одолжение. Позвони. – Он кивнул своему человеку, тот, не меняясь в лице, достал из кармана мобильный телефон и протянул его мне, как милостыню. – Набирай 102. Прямо сейчас. Посмотрим, кто приедет и чем закончится этот звонок. Для тебя. И для него.

Я смотрела на черный экран телефона, потом на его бесстрастное, выточенное изо льда лицо, потом на отца, который, рыдая, уткнулся лицом в потертый ковер, его плечи судорожно вздрагивали. Бессилие, горькое, тошнотворное и всесокрушающее, подкатило к горлу, сдавив его. Он был прав. Он был всемогущ здесь и сейчас. В этом новом, ужасном мире, в который нас втянул, продал, обменял отец. Мир, где я стала разменной монетой.

– Что… что вы собираетесь со мной делать? – мой голос дрожал мелкой дрожью, которую я не могла остановить.

Он выпрямился, снова глядя на меня сверху вниз.

– Сначала мы поженимся. Быстро, тихо и официально. Все документы уже готовы. Потом ты будешь жить со мной. Учиться. Учиться быть моей женой. – Он снова приблизился, его рука с железной, неоспоримой силой обхватила мой подбородок, заставив резко поднять голову. Его пальцы впились в кожу почти болезненно, оставляя синяки. – Ты будешь послушной. Милой. Покорной. Чистой. А я, в свою очередь, позабочусь обо всем остальном. О твоем отце. О твоей прежней жизни, учебе, подругах, соседях. Ты ее больше не увидишь. Она закончилась. В эту дверь ты войдешь еще раз. Выйдешь – никогда.

Слезы, наконец, хлынули из моих глаз, потекли горячими струями по щекам, попадая на его пальцы, сжимавшие мою челюсть. Он не отпустил меня, лишь наблюдал за этим проявлением слабости с холодным любопытством.

– Пожалуйста… – всхлипнула я, уже не зная, о чем прошу – о пощаде, об отсрочке, о чуде.

– «Пожалуйста» уже ничего не изменит, – он стер мои слезы большим пальцем, жестко, без тени сочувствия, как стирают пыль или случайное пятно. – Решение принято. Оно было принято еще до того, как я вошел сюда. Иван, – его голос стал громче, обращаясь к сжавшемуся на полу комку страха, – ты подтверждаешь свое согласие с условиями? Ты отдаешь свою дочь в жены мне в счет полного погашения долга со всеми вытекающими последствиями?

Отец медленно поднял заплаканное, опухшее, жалкое лицо. В его мокрых глазах я не увидела ни борьбы, ни отцовской ярости, ни даже капли сожаления. Я увидела лишь жалкое, всепоглощающее, гадкое облегчение. Его спасли. Ему подарили шанс выжить. Ценой меня. Его взгляд мельком скользнул по мне – и я прочла в нем мольбу: «Соглашайся. Не порть».

– Да… Да, Роберт Викторович. Я согласен. От всего сердца. – Его голос был предательски ровным.

В этот миг, в эту секунду, что-то хрупкое и невероятно важное внутри меня разбилось навсегда, с тихим, лишь мне слышным звоном. Мир «до» рухнул в тартарары, и на его обломках воцарилось ледяное, бездушное «после».

– Хорошая девочка, – сказал Роберт, будто хваля дрессированную собаку за выполненную команду. – Теперь иди собирайся. У нас очень мало времени. Поездка предстоит долгая.

Один из его людей, тот что помоложе, с квадратной челюстью, мягко, но с неумолимой, машинальной силой взял меня под локоть и повел в мою комнату, узкую клетушку с окном во двор-колодец. Я шла, как автомат, спотыкаясь о собственные ноги, глотая соленые слезы и комок безысходности, вставший в горле. За моей спиной, в гостиной, Роберт говорил отцу что-то тихим, спокойным, деловым тоном, рисуя ему картину новой жизни: сторож на дальнем складе, отдельная комната, гарантии безопасности и скромное, но стабильное содержание. Покупая меня. Оформляя сделку.

Я на автомате сунула в старый школьный рюкзак несколько вещей: любимый потертый свитер, единственные джинсы без дыр, потрепанный томик стихов Ахматовой, который когда-то читала мама, и ту самую фотографию в рамке. Все, что было моим, частью меня. Все, что должно было остаться здесь и сейчас, в прошлом.

Когда я вышла обратно в прихожую, отца уже не было. Его увели, вероятно, в другую комнату – оформлять документы, давать расписки. Роберт стоял у двери, надевая тонкие кожаные перчатки, тщательно расправляя каждый палец.

– Готово?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Голова была пустой и тяжелой одновременно.

Он подошел, без всякой церемонии взял рюкзак из моих дрожащих, бессильно повисших рук и отдал его тому же человеку.

– Оставь это здесь. Ей больше ничего из прошлого не понадобится. Все будет новым.

Затем его рука в перчатке обхватила мою кисть. Его хватка была холодной и железной, как наручники. Он не вел меня, он выводил, как ценный, но бесправный трофей, из моей прежней жизни, из этого дома, который перестал быть домом.

На улице, у подъезда, ждал черный лимузин, длинный и зловещий, как катафалк, с абсолютно тонированными стеклами. Холодный, промозглый ночной воздух с хлопьями мокрого снега обжег лицо, но не смог разбудить оцепенение. Я сделала последнюю, отчаянную попытку вырваться, рванув руку с такой силой, что боль пронзила плечо. Он просто сильнее, до хруста в костях, сжал мои пальцы в своей перчатке.

– Не делай этого, Эмили, – его голос прозвучал у меня над головой, спокойно и устало. – Ты только сделаешь себе больно. И испортишь вечер. Привыкай. Это важно. Теперь ты – моя. Моя законная жена. Моя собственность. Мой… долг, который я предпочитаю считать инвестицией.

Дверь лимузина бесшумно открылась, и оттуда пахнуло дорогой кожей, ароматизатором «морозная свежесть» и его устойчивым, властным одеколоном. Он легким, но непререкаемым движением подтолкнул меня внутрь, на мягкое, утопающее сиденье. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком высокоточной механики. Звук тюремной камеры.

Машина тронулась плавно, беззвучно. Я прижалась лбом к ледяному, темному стеклу, глядя, как уплывают во тьму знакомые, жалкие огоньки моего района, моего автобуса, моей кофейни, моей свободы, моей жизни. Они таяли в черноте, как последние искры.

Рядом, в полуметре от меня, сидел он. Роберт. Мой жених. Мой похититель. Мой хозяин. Он откинулся на спинку сиденья, и в слабом свете приборной панели его профиль казался вырезанным из камня. Его рука лежала на сиденье между нами, и через мгновение его указательный палец в тонкой коже начал медленно, почти задумчиво водить по моей дрожащей бедренной кости, через тонкую ткань джинсов. Это был не жест ласки, а жест утверждения права собственности. Метка.

– Не бойся, – сказал он тихо, не глядя на меня, устремив взгляд в темноту за лобовым стеклом, где расступался перед нами ночной город. – Я буду с тобой нежен. Пока ты заслуживаешь нежности. И пока помнишь свое место.

И в его голосе не было ни капли утешения или тепла. Только спокойное, неоспоримое обещание. И начало долгой, темной, холодной ночи, в которую только что превратилась вся моя жизнь.

Глава 2: Синие комнаты

Лимузин плыл сквозь ночной город, превращая его в размытое полотно из неоновых росчерков и чужих, далеких огней, которые не имели ко мне никакого отношения. Я сидела, прижавшись к дверце, всем телом пытаясь создать хоть какую-то иллюзию расстояния, дистанции, воздуха между нами. Между мной и Ним. Между мной и этой новой, чудовищной реальностью. Моё запястье всё ещё ныло, но эта тупая, физическая боль была лишь слабым эхом того ледяного ужаса, что сковал все внутренности. Боль была проще, понятнее. Её можно было локализовать, перетерпеть. А вот ледяное, гнетущее молчание, наполнявшее салон, было всеобъемлющим. Оно просачивалось в легкие с каждым вдохом, давило на виски, заставляло сердце сжиматься в комок. Он создавал это молчание просто своим присутствием, без усилий, как создают вакуум.

Роберт не смотрел на меня, не обращал на меня ни малейшего внимания после той последней фразы. Он изучал что-то на экране смарт-часов и планшета, которые он держал в другой руке, его классический, резкий профиль в призрачном синем свете дисплея казался ещё более бесстрастным и высеченным, лишенным души. Он полностью игнорировал мои тихие, неудавшиеся всхлипы, мои тщетные попытки сдержать слезы, которые всё равно текли беззвучно, оставляя солёные дорожки на щеках. Я была для него уже свершившимся, оформленным фактом, неприятным, но необходимым грузом, который взяли на борт и теперь везут к месту назначения. В этом равнодушии, в этой абсолютной уверенности, что я уже никуда не денусь, не сделаю ничего, заключалось самое глубокое, самое унизительное поражение. Я перестала быть человеком с волей. Я стала предметом интерьера его планов.

Мы ехали долго. Городской пейзаж за тонированным стеклом постепенно менялся. Исчезли яркие вывески, потоки машин поутихли. Широкие, залитые светом проспекты сменились более узкими, тенистыми улицами, где дома прятались за высокими заборами. Потом и они остались позади. Мы выехали за город, или, вернее, в ту его часть, где город заканчивался, а начинались частные владения, отгороженные от мира не просто заборами, а целыми стенами.

Машина замедлила ход и свернула к массивным, чёрным, кованым воротам, которые уходили ввысь на добрых четыре метра. Они были украшены абстрактным, но явно дорогим орнаментом. Никаких камер видно не было, но они, несомненно, были. Ворота беззвучно разъехались, пропуская нас внутрь, и так же бесшумно сомкнулись за бампером лимузина. Мы вкатились в приватную аллею, вымощенную тёмным, отполированным до блеска камнем. По обе стороны в искусственной, но безупречной темноте угадывались очертания не домов, а скорее замков или музеев современной архитектуры, утопающих в массивах хвойных и лиственных деревьев, высаженных с математической точностью. Ни души. Ни звука, кроме мягкого шуршания шин по камню.

Наконец, мы остановились. Я подняла голову. Перед нами высился он. Не дом. Не особняк. Крепость. Сооружение из тёмного, почти чёрного стекла и полированного бетона стального оттенка. Оно было угловатым, строгим, лишённым каких-либо смягчающих линий, каких-либо намёков на уют. Это был бастион власти и денег, холодный, современный и абсолютно чужой. Над парадным входом, больше похожим на портал, горел тусклый, направленный вниз свет, подчёркивающий бездушную геометрию фасада. Ни одного лишнего окна, ни одного цветка на клумбе. Лишь ровный газон, стриженный под ноль.

Дверь лимузина открыл тот же безмолвный человек, что сопровождал нас всю дорогу. Роберт вышел первым, не обернувшись, не протянув руку, не удостоив меня взглядом. Он бросил через плечо, уже поднимаясь по широким, низким ступеням из чёрного гранита:

– Выводи её. В синие комнаты на втором. Не выпускать.

Меня снова, уже привычно, взяли под локоть и мягко, но с непререкаемой силой выпроводили из машины. Ночной воздух здесь был другим. Он не пах бензином, пылью, чужими обедами и жизнью, как в моём районе. Он пах стерильной чистотой, хвоей, влажной после полива землёй и холодным камнем. Воздух был таким же дорогим и бездушным, как и всё вокруг. Я задрав голову, смотрела на этот монолит, этот вертикальный гроб, который должен был стать моей тюрьмой, моим домом, моей вселенной. В горле встал тяжёлый, горячий ком отчаяния.

Роберт уже поднимался по ступеням. Его силуэт растворялся в свете портала. Он был дома. Он вошёл внутрь, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Меня повели за ним. Мои ноги, обутые в старые кроссовки, почти скользили по отполированному камню. Мы вошли.

Холл оглушил меня не размерами (они были огромны), а пустотой. Это был просторный, трёхсветный объём, выдержанный в оттенках серого, чёрного и белого. Пол – глянцевый мрамор с прожилками серебра. Стены – грубый, но идеально обработанный бетон. Потолок – тёмное стекло, в котором тускло отражались наши фигуры. Ни мебели, кроме пары низких, угловатых диванов из чёрной кожи, похожих на арт-объекты. Ни картин. Ни ковра. Ничего, что могло бы поглотить звук. Наши шаги отдавались гулким, чётким эхом, словно мы шли по пустому собору или по холлу главного офиса корпорации из антиутопии. Воздух был прохладным, пахнущим озоном, как после грозы.

Меня не задержали здесь ни на секунду. Мой проводник, молчаливый и эффективный, как робот, повёл меня через этот зал к широкой лестнице. Лестница была монолитной, из того же тёмного бетона, с перилами из чёрного матового металла, холодными на ощупь даже на расстоянии. Мы поднялись на второй этаж, прошли по длинному, широкому коридору, стены которого также были голыми, освещёнными скрытыми светильниками, встроенными в пол у самого плинтуса. Коридор казался бесконечным.

Наконец, он остановился у одной из немногих дверей – массивной, из тёмного дерева, без номерка, но с едва заметной панелью сбоку. Приложил к ней карту, щёлкнул замок, и дверь отворилась.

– Синие комнаты, мисс, – произнёс он своим бесцветным голосом и сделал шаг в сторону, пропуская меня.

Я переступила порог.

«Синие комнаты» оказались не просто комнатой. Это были апартаменты. Целая череда помещений, которые в моём старом мире могли бы считаться роскошными хоромами. Прихожая-гардеробная, просторная гостиная с зоной отдыха и небольшим рабочим столом у окна, огромная спальня с кроватью невероятных размеров, и дверь, ведущая, как я предположила, в ванную. Всё было выдержано в заявленной палитре, но это были не уютные, тёплые синие тона. Это были холодные, глубокие, почти чернильные оттенки индиго, угольно-серый, металлическое серебро и белый цвет снега. Мебель – минималистичная, дорогая, вся из стекла, металла и тёмного дерева. Ткани – тяжёлый шёлк, бархат, грубый лён. Ничего личного. Ничего живого. Одна стена в гостиной была целиком стеклянной, но не было видно ручки или задвижки. Вместо этого – огромная, от пола до потолка, раздвижная система. За стеклом – небольшой балкон, огороженный тем же стеклянным, почти невидимым парапетом, и вид на тёмный, подсвеченный снизу сад.

Мой первый инстинкт, дикий, животный – бежать. Я рванулась к этой стеклянной стене, к балконной двери, отчаянно нащупывая ручку, задвижку, щель.

– Заблокирована, мисс, – раздался за моей спиной тот же бесстрастный голос. Я обернулась. Он стоял на пороге, не входя внутрь. – И окна тоже. Всё остекление – бронированное ламинированное стекло, с электронным замком и сигнализацией. Давление более трёх килограммов на квадратный сантиметр – и сработает не только сирена в доме, но и сигнал в службе безопасности. Не пытайтесь. Это бесполезно и… нежелательно для вас.

Его голос был ровным, как будто он объяснял правила пользования бытовым прибором.

– Где… где я? – прошептала я, всё ещё держась ладонями за холодное, непробиваемое стекло.

– В доме мистера Варгаса. В ваших личных апартаментах.

– Это тюрьма, – выдавила я из себя, и это прозвучало как обвинение, но такое же бессильное, как стук кулака по этому стеклу.

Мужчина, не меняясь в лице, лишь слегка пожал одним плечом, не споря.

– У вас есть всё необходимое. Гардеробная полностью укомплектована одеждой, обувью, аксессуарами, всё – по вашим меркам, снятым с ваших вещей и медицинской карты. Ванная комната. Если что-то конкретное понадобится – нажмите кнопку вызова у изголовья кровати. Вам принесут. Ужин будет доставлен сюда позже.

– Я не хочу ужинать, – сказала я, отворачиваясь от окна. – Я хочу домой. Я хочу поговорить с отцом.

На это он не ответил вовсе. Просто слегка кивнул, вышел и закрыл дверь. Я услышала, как щёлкнул замок. Не громко. Но этот звук прозвучал в тишине комнат громче любого хлопка. Я была одна. В роскошной, стерильной, идеальной клетке.

Первым, диким порывом было сломать что-нибудь. Опрокинуть этот абстрактную металлическую скульптуру на столе, разбить вазу из молочного стекла, сорвать с вешалок эти чужеродные, безупречно развешенные платья и разорвать их в клочья. Но даже эта ярость была бессильной. Всё здесь было настолько прочным, тяжёлым, что само подавляло любую агрессию. Да и силы, физические и душевные, уже покинули меня, вытекли вместе со слезами, которые я пыталась сдержать в машине. Я медленно, как в замедленной съёмке, сползла по холодной, шёлковой стене на ещё более холодный пол, покрытый коротким серым ковром, обхватила колени руками, прижала к ним лоб и зарыдала. Уже не сдерживаясь. Громко, безнадёжно, разрываясь от рыданий, от которых болела вся грудная клетка и сводило челюсть. Здесь, в этой гулкой, бездушной пустоте, можно было не сдерживаться. Здесь не было никого, кто мог бы услышать. Или тем, кто мог услышать, было абсолютно всё равно.

Не знаю, сколько времени прошло. Слёзы иссякли, оставив после себя пустоту, сухость в глазах и тяжесть во всём теле. Снаружи окончательно стемнело, и сад за стеклом погрузился в кромешную тьму, лишь кое-где подсвеченную точечными светильниками, похожими на парящие в воздухе светлячки. В комнатах же автоматически, как по волшебству, зажглись светильники: скрытые за карнизами, встроенные в мебель. Они создавали приглушённое, многоуровневое освещение, которое должно было быть уютным, но здесь казалось лишь ещё одной частью системы, ещё одним доказательством тотального контроля. Даже темнота не принадлежала мне.

Дверь снова открылась. Бесшумно. Вошла незнакомая женщина. Немолодая, лет пятидесяти, с собранными в тугой серый пучок волосами и строгим лицом. На ней было простое, но безупречно сшитое платье-футляр чёрного цвета и лёгкий шёлковый передник. Она несла поднос из тёмного дерева, на котором были расставлены серебряные крышки, хрустальный графин с водой и одна роза в тонкой вазочке. Она двигалась бесшумно, как тень.

– Ужин, мисс Эмили, – сказала она, ставя поднос на низкий стол в гостиной. Её тон был вежливым, но отстранённым, абсолютно профессиональным, как у старшей медсестры в элитной частной клинике. В нём не было ни капли тепла или сочувствия. – Мистер Варгас просил передать, что вы должны поесть.

– Я не буду, – пробормотала я, не поднимая головы с колен. Мой голос звучал сипло и чуждо.

Она не ушла. Стояла и ждала. Через несколько секунд тишины она снова заговорила, чуть более чётко: – Мистер Варгас будет недоволен, если вы откажетесь от еды. Он придаёт большое значение дисциплине и распорядку. Для вашего же благополучия рекомендую не пренебрегать его указаниями с первого же дня.

В её голосе не было угрозы. Была констатация факта. Страшно было не его возможное недовольство, а то, что эта женщина, похожая на бухгалтера от ада, так спокойно об этом говорила, как о погоде. Она явно знала, что стоит за словами «будет недоволен».

– Оставьте, – повторила я слабее.

– Я вернусь за подносом через час, – сказала она, как будто не услышав моего отказа. – Пожалуйста, также примите душ и переоденьтесь. Одежда, в которой вы прибыли… не соответствует стандартам дома и будет утилизирована.

И она вышла. Снова щелчок замка.

Я осталась сидеть ещё несколько минут, глядя на поднос, как на яд. Но в конце концов желудок, привыкший к скудной пище и режиму, дал о себе знать слабым спазмом. И ещё… где-то в глубине зашевелилась крошечная, рациональная мысль. Силы. Мне нужны были силы. Чтобы что? Бежать отсюда, где окна бронированные и с сигнализацией? Сопротивляться человеку, который купил меня, как вещь, и чьи приказы выполняют без тени сомнения? Я ещё не знала. Но инстинкт выживания, глупый и упрямый, заставил меня подняться и подойти к столу.

Я сняла серебряные крышки. Под ними была еда, которая выглядела как произведение искусства: прозрачный бульон с плавающими в нём тонкими ломтиками чего-то зелёного, небольшая порция запечённой белой рыбы под соусом, два вида хрустящих овощей, миниатюрный десерт в виде шоколадной полусферы. Всё пахло изысканно, но аппетита не было. Я заставила себя съесть несколько ложек супа и кусочек рыбы. Еда была идеальной, пресной и чужой. Я запила её водой. Она была идеально чистой, холодной и тоже безвкусной.

Потом, повинуясь тому же странному автоматизму, я пошла осматривать свои «владения». Гардеробная была размером с мою прежнюю комнату и, возможно, всю квартиру. Стеллажи, штанги, полки, вращающиеся стенды – всё было заполнено. Платья, блузы, брюки, юбки, джинсы (дорогие, дизайнерские, с идеальными потертостями), пиджаки. Обувь на всех мыслимых каблуках и без. Сумки. Ремни. Шарфы. Нижнее бельё из шёлка и кружева, упакованное в шёлковую же бумагу. Всё. Все бирки были аккуратно срезаны, но качество ткани, безупречный, сложный крой, вес аксессуаров кричали о баснословной, немыслимой цене. И всё… всё было моего размера. Точь-в-точь. Даже чашечки бюстгальтеров, даже длина рукава. Он подготовился. Заблаговременно. Тщательно. Как к приобретению дорогого животного, для которого заранее обустраивают вольер и закупают корм. От этой мысли стало физически плохо, в глазах потемнело, и я схватилась за стеллаж, чтобы не упасть.

Я взяла с полки самую простую, самую скромную вещь, что нашла – длинную ночнушку из мягкого, немнущегося хлопка, без единого украшения, почти монашескую. Пошла в ванную.

Ванная комната была ещё одним шоком. Цельное помещение из молочно-белого мрамора, в центре – огромная, утопленная в пол прямоугольная ванна, рядом – душевая зона со стеклянной перегородкой и тремя дождевыми панелями. Два умывальника. Туалетный столик, на котором в идеальном порядке стояли флаконы, баночки, склянки с непонятными надписями. Всё новое, никем не тронутое. Всё для меня.

Я заперла дверь ванной (хоть какая-то иллюзия уединения) и включила душ, как можно горячее. Пар быстро заполнил пространство. Я стояла под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя этот день, этот ужас, это ощущение грязи от его прикосновений, от взглядов, от самой этой ситуации. Горячая вода немного сняла физическую дрожь, но страх, тяжёлый и чёрный, как смола, остался внутри, прилип к рёбрам. Я посмотрела на своё отражение в запотевшем, огромном зеркале. Бледное лицо с огромными, пустыми глазами, красными от слёз веками. Синяки под глазами. Чужая девушка. Разбитая кукла в чужом, слишком роскошном зеркале.

Когда я вышла, завернувшись в банный халат из того же невесомого хлопка, в спальне уже был не он. А Он. Роберт.

Он вошёл бесшумно. Я не слышала щелчка замка. Он снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы белоснежной, идеально отглаженной рубашки, закатал рукава до локтей, обнажив сильные, жилистые предплечья с дорогими, но не кричащими часами на левой руке. Он стоял у той самой стеклянной стены, спиной ко мне, с бокалом тёмно-рубинового вина в руке, неподвижный, как статуя, глядя в чёрную бездну сада. Казалось, он не просто заполнил собой комнату – он изменил её атмосферу, вытеснил из неё и без того разреженный воздух, наполнил пространство напряжённой, опасной энергией. Даже его спина, прямая и негибкая, излучала абсолютный контроль.

Я замерла на пороге ванной, пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе.

Он не обернулся. Не пошевелился.

– Ты поела?

Его голос в гробовой тишине комнаты прозвучал громко, как выстрел, заставив меня вздрогнуть всем телом.

– Немного, – прошептала я, едва шевеля губами.

– Мало, – констатировал он, всё ещё не поворачиваясь. – Это неприемлемо. Завтра будешь есть всё, что тебе подадут. И в положенное время. Тебе нужны силы. Ты истощена.

– Для чего? – сорвалось у меня, голос прозвучал хрипло и дерзко. – Для чего мне силы в тюрьме?

Наконец, он повернулся. Медленно, как хищник, которому некуда спешить. Его взгляд, тот самый, ледяной и всевидящий, медленно, с невыносимой обстоятельностью прошёлся по мне: от мокрых, тёмных волос, спадающих на плечи, по лицу, шее, дальше, по контуру тела под тонким халатом, до босых ног на холодном полу. В его глазах не было ни восхищения, ни вожделения, ни даже простого мужского интереса. Была лишь холодная, безжалостная оценка. Как оценивают только что прибывшую на склад партию товара, проверяя, нет ли повреждений, соответствует ли она спецификациям.

– Для жизни здесь, Эмили. Для всего, что ждёт тебя впереди. Ты не в тюрьме. Ты в своём новом доме. И у тебя будет определённый… ритм жизни.

Он сделал небольшой глоток вина, поставил бокал на стеклянную консоль у стены и подошёл ближе. Его движения были плавными, экономичными, в каждом мускуле чувствовалась сила, привыкшая повелевать. Я отступила, пока спиной не упёрлась в косяк двери ванной. Дальше отступать было некуда. Позади была только кафельная стена.

– Послушай меня внимательно, Эмили, – он остановился в полушаге, его близость была невыносимой, физически давящей. От него пахло тем же одеколоном, дорогим вином и чем-то ещё – холодной сталью, абсолютной властью. – Я понимаю твой шок. Твой испуг. Ты вырвана из привычной среды. Это нормально. Но период непонимания, отрицания – он закончен. Сейчас. В эту минуту. Ты здесь. Это непреложный факт. И чем быстрее ты его примешь, чем быстрее перестанешь брыкаться и рыдать, тем легче и… безболезненнее тебе будет.

– Вы похитили меня! – выдохнула я, и в голосе снова зазвучала та самая бессильная ярость, от которой сжимались кулаки под халатом. – Вы купили, как вещь на рынке! За долги моего отца!

– Я урегулировал финансовые обязательства и предложил брак в качестве цивилизованного решения, – поправил он холодно, без единой эмоции. – Социально приемлемое, легитимное. Твой отец дал своё добровольное согласие, о чём есть соответствующая расписка, заверенная нотариусом из моей компании. С юридической, да и с любой другой точки зрения, всё чисто и прозрачно. Ты – невеста, спасающая семью от разорения. Романтично, не правда ли?

– С моей точки зрения – это кошмар! Насилие!

– Твоя точка зрения сейчас ничего не решает, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь, острая и не допускающая возражений. – Решает моя. И моя точка зрения такова: ты теперь моя ответственность. Моя собственность. И я намерен обращаться с тобой соответственно. – Он поднял руку, и я инстинктивно вжалась в стену, зажмурилась, ожидая удара, пощёчины, боли. Но удар не последовал. Он лишь провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке, от виска до подбородка. Его кожа была прохладной, сухой, прикосновение – обезличенным, как прикосновение врача. – Я не собираюсь мучить тебя, Эмили, без необходимости. Я не садист. Но я требую и буду требовать беспрекословного подчинения. Это основа нашего… сосуществования. Итак, правила. Первое и главное: не пытаться сбежать. Это не только бесполезно, но и будет строго, очень строго наказано. Причём наказание коснётся не только тебя. Второе: выполнять мои распоряжения и распорядок, который для тебя установлен. Без обсуждений. Третье: учиться. Учиться всему. От манер за столом до понимания того, как устроен мой мир. Ты должна стать частью этого мира. Моей достойной женой. Моим отражением.

Он говорил ровным, дикторским тоном, как будто зачитывал устав или договор о предоставлении услуг.

– А если я откажусь? – прошептала я, заставив себя открыть глаза и глянуть ему прямо в глаза, в эти бездонные серые глубины, пытаясь найти там хоть искру человечности, сострадания, понимания. Хоть что-то.

В уголках его губ, таких тонких и выразительных в своей строгости, дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. Но в глазах не было ни тени веселья.

– Тогда будет больно, – сказал он просто. – Сначала – тебе. Физически. Потом, если не поймёшь с первого раза – твоему отцу. Я не люблю повторяться, и я не люблю, когда мои вещи портятся от глупости. У меня нет ни желания, ни времени применять грубую силу по каждому поводу, Эмили. Я предпочитаю добровольное подчинение. Но добровольность… – он сделал микроскопическую паузу, – её можно воспитать. Привить. Как рефлекс.

Его рука, всё ещё находившаяся у моего лица, скользнула с щеки на шею. Его большой палец упирался в шейную впадину, нащупывая бешено колотящийся, как у пойманной птицы, пульс.

– Я не твой враг, – прошептал он, и его голос вдруг стал низким, почти интимным, отчего стало ещё страшнее. – Я – твоя единственная реальность теперь. Твой воздух. Твоя пища. Твоя безопасность. Твой закон. Прими это. Сейчас. Пока не стало поздно.

Он наклонился, и я снова зажмурилась, ожидая поцелуя, укуса, не знала чего. Но он лишь коснулся губами моего виска, коротко, сухо, без тени ласки. Это был скорее знак, печать, метка.

– Спи. Старайся. Завтра начнём. Завтра я начну показывать тебе твой новый мир. И советую набраться сил.

Он отпустил мою шею, повернулся и вышел из спальни так же бесшумно, как и появился. Я услышала, как щёлкнул замок не в самой спальне, но в гостиной, ведущей в коридор. Я была заперта не в комнате, а в клетке. Клетка была просторной, но от этого не переставала быть клеткой.

Ноги наконец подкосились, и я снова, уже во второй раз за этот бесконечный вечер, съехала на холодный пол, обхватив себя руками, стараясь сдержать новую волну рыданий. Его слова висели в воздухе, отравляя его: «твоя единственная реальность», «прими это», «будет больно». В них не было истерики, не было крика. Была лишь спокойная, ледяная уверенность в своей правоте и своей силе. Он был абсолютно уверен, что сломает меня, переделает, превратит в то, что ему нужно. И глядя на эти непробиваемые стены, на заблокированные окна, чувствуя на шее след его пальцев, а в ушах – эхо его голоса, я с ужасом, постепенно, как холодная вода, заполняющая лёгкие, начала понимать, что он, возможно, прав. Что сопротивление может быть не просто бесполезным, но и смертельно опасным. И не только для меня.

Ночь была долгой, беспокойной и почти без сна. Я забралась в центр огромной, холодной кровати с белоснежным, пахнущим чужим кондиционером бельём, уткнувшись лицом в подушки, которые были слишком мягкими, слишком идеальными. Сны приходили обрывками, жуткими и бессвязными: лицо отца, но не заплаканное, а спокойное, даже довольное, когда он подписывал какую-то бумагу; ледяные глаза Роберта, увеличивающиеся до размеров окон, смотрящие на меня отовсюду; и я, бегущая по бесконечному тёмному коридору этого дома, где все двери были заперты, а стены постепенно сдвигались, чтобы раздавить…

Я проснулась от звука. Не громкого. Щелчка. Затем тихих шагов. В комнату с новым подносом вошла та же женщина – экономка. Позже, через несколько дней, я узнала, что её зовут Ирина Петровна, и она ведает всем хозяйством в доме. Она была таким же бездушным элементом системы, как и эти стены.

– Доброе утро, мисс Эмили, – произнесла она тем же бесстрастным тоном. – Мистер Варгас ожидает вас в своём кабинете ровно через час. Вам следует одеться и позавтракать.

Она поставила поднос на стол у кровати – на нём был завтрак: омлет, тосты, фрукты, кофе. Потом, не спрашивая моего мнения, подошла к гардеробной и вернулась с подобранным комплектом одежды. Она разложила его на кровати рядом со мной: строгое, но элегантное платье-футляр светло-бежевого, почти песочного цвета, колготки тончайшей вязки, туфли-лодочки на низком, устойчивом каблуке. Всё лежало, ожидая меня, как униформа. Выбора не предлагалось. Вопросов не задавалось.

Я покорилась. Молча. Что ещё оставалось? Я съела немного завтрака (еда снова не лезла в горло), приняла душ и надела то, что для меня приготовили. Одежда сидела идеально, как влитая, подчёркивая линии тела, которые я сама в себе никогда не замечала. Он даже это просчитал. Знал мой размер, мой рост, мои пропорции лучше, чем я сама. От этой мысли по коже пробежали мурашки.

Ровно через час, минута в минуту, в дверь постучали, и на пороге появился тот же молчаливый мужчина, что вчера. Он проводил меня вниз, по тому же маршруту, через гулкий холл, в другую часть дома.

Кабинет Роберта находился на первом этаже, в противоположном от парадного входа крыле. Это была комната, ещё более пугающая, чем всё, что я видела до этого. Огромное, почти пустое пространство. В центре – массивный стол, похожий на монолит из чёрного дуба. За ним – кожаное кресло. Перед столом – два таких же кресла для посетителей. Одна стена была полностью занята экраном, сейчас тёмным. Другая – панелью из чёрного стекла, за которым, я подозревала, скрывалась сложная электроника. На стенах висело несколько крупноформатных картин Они не украшали комнату, а скорее усиливали ощущение напряжённой, сконцентрированной силы.

Роберт сидел за столом, погружённый в чтение документа на планшете. На нём был безупречный тёмно-серый костюм, галстук. Он выглядел свежим, отдохнувшим, собранным, как швейцарские часы. Полным неисчерпаемой энергии и воли. Я же, в своём новом платье, чувствовала себя куклой, разбитой изнутри, натянутой на каркас чужих ожиданий.

Он не поднял на меня взгляд сразу. Дав мне время постоять у двери, почувствовать себя лишней, мелкой, незначительной в этом царстве холодной власти. Дав осознать всю пропасть между нами. Наконец, он отложил планшет, откинулся в кресле и устремил на меня свой всевидящий взгляд.

– Подойди.

Я сделала несколько неуверенных шагов по скользкому полу.

– Ближе. К самому столу.

Я подчинилась, остановившись в двух метрах от него.

– Садись.

Я опустилась на краешек одного из кресел. Оно было жёстким, неудобным, заставляющим держать спину прямо.

– Сегодня, Эмили, мы обсудим два ключевых вопроса, – начал он тем же деловым, лишённым эмоций тоном, каким обсуждают смету или логистику. – Первый – юридическое оформление. Наши отношения должны быть легализованы. Через три дня, в пятницу, здесь, в доме, состоится приватная церемония бракосочетания. Будет присутствовать только необходимый минимум: священник (у меня есть доверенное лицо), два свидетеля из числа моих сотрудников, нотариус для оформления брачного контракта. Никаких гостей, родственников, торжеств, прессы. Ты будешь выглядеть подобающе – платье уже готово. Ты произнесёшь положенные слова. Кивнешь в нужный момент. Всё остальное, включая документы, я беру на себя. Твой отец дал письменное согласие и доверенность. Его присутствие не потребуется.

Я молчала, переваривая этот холодный, безрадостный приговор. Через три дня. Жена. На бумаге и в глазах закона. Брачный контракт. Меня охватила новая волна паники, но я сжала руки на коленях, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать себя.

– Второй вопрос, более объёмный – твоя адаптация и интеграция. Ты абсолютно невежественна в том, что касается моего мира, моих правил, моих ожиданий. Это дыра, которую необходимо срочно ликвидировать. Для тебя составлен подробный распорядок дня, рассчитанный на ближайшие несколько месяцев. – Он взял со стола ещё один планшет, провёл по экрану, но не стал показывать его мне. – Утренний блок, с девяти до часа: занятия с преподавателями. Этикет (европейский, в первую очередь), основы истории искусств и антиквариата (чтобы ты могла отличить Матисса от Модильяни и не позорила меня на аукционах), базовый курс финансов и корпоративной структуры моих активов (для общего понимания). После ланча – физическая активность. Плавание в крытом бассейне, занятия с персональным тренером на пилатесе и легких силовых нагрузках. Ты слишком худая, мышечный тонус слабый, осанка ужасная. Это нужно исправить. Около семи – ужин. Затем – время для самостоятельных занятий или, если я буду свободен и сочту нужным, время со мной. В десять – отбой.

Он говорил быстро, чётко, как диктует перечень предметов для дрессировки дорогой породистой собаки перед выставкой. Ни одного слова о моих желаниях, о моих прежних планах, об учёбе, о работе.

– Я… я не хочу… – попыталась я вставить, мой голос прозвучал тихо и жалко. – У меня есть своя жизнь… учёба…

– Твоя прежняя жизнь закончилась, – перебил он резко, без повышения голоса, но с такой силой, что я физически отпрянула. – Твои «хочу» или «не хочу», твои прежние планы – это мусор. Пыль. Они меня не интересуют. Ты будешь делать то, что я говорю. Потому что это необходимо. Это не просьба и не предложение. Это приказ. Это не обсуждается. Ирина Петровна будет следить за соблюдением расписания и твоим прогрессом. – Он снова откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – Есть вопросы по распорядку?

Вопросов было море. Они клокотали во мне, требовали выхода. Но все они, как я с ужасом понимала, упирались в один и тот же глухой, бетонный забор: «Почему я? За что?» И я уже знала ответ. Потому что я была активом. Потому что я была молодой, относительно привлекательной и совершенно беззащитной. Потому что он мог. Я покачала головой, глядя в пол.

– Хорошо. Тогда первый, вводный урок, начнётся прямо сейчас. – Он встал, подошёл к огромному окну, которое выходило на внутренний двор-сад, такой же стерильный и идеальный, как и всё здесь. – Мой мир, Эмили, – это не мир твоих студенческих кафе, подработок и дешёвых развлечений. Это мир иерархии. Силы. Денег. Контроля. Ты сейчас находишься на самом его дне. На уровне… грунта. Твоя задача – не выкарабкаться. Её нет. Твоя задача – позволить себя поднять. Под моим руководством. Стать достойным отражением. Не на равный со мной уровень – это невозможно по определению. Но стать приемлемым его дополнением. Ты – моя визитная карточка. Моё публичное лицо в определённых ситуациях. И я не потерплю, чтобы эта карточка была мятая, грязная или вызывала недоумение. Ты должна стать безупречной. Снаружи. А что внутри… – он обернулся, и его взгляд стал пронзительным, как шило, – внутри должно быть послушание. А всё остальное – лишнее. Его я выжгу.

Он помолчал, давая словам впитаться. Потом произнёс следующее, и его голос стал ещё тише, но от этого не менее весомым:

– Сегодня, после обеда, сюда приедет врач. Мой личный врач. Он сделает тебе инъекцию импланта долговременной контрацепции. Действует три года. Детей в наших планах на обозримое будущее нет. Возможно, никогда не будет. Этот вопрос, как и все остальные, решу я. Когда и если сочту нужным.

Это было последней каплей. Последним рубежом, за которым уже не оставалось ничего святого, ничего своего. Моё тело. Моё будущее. Самая интимная, самая личная возможность – стать матерью. И он распоряжался ею, как распоряжался цветом моей новой одежды. Унижение, ярость, отвращение – всё это смешалось в единый, кипящий коктейль и на миг пересилило леденящий страх.

– Вы не имеете права! – выкрикнула я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал громко и резко в этой звукопоглощающей комнате. Я вскочила с кресла. – Это моё тело! Вы не можете решать за меня такое! Это… это насилие! Это преступление!

В комнате повисла тишина. Густая, давящая, как перед грозой. Роберт не двинулся с места. Он смотрел на меня. Сначала с лёгким удивлением, как смотрят на животное, которое неожиданно заговорило. Потом это удивление сменилось холодной, медленной яростью. Он медленно, очень медленно сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. Он не спешил. Он наслаждался моментом, моим бунтом, который был так же беспомощен, как удар мотылька о стекло.

– Повтори, – мягко произнёс он, остановившись в метре от меня.

Я задрожала всем телом, но не отступила. Адреналин давал ложную смелость.

– Вы не имеете права распоряжаться мной… как вещью! Как своей собственностью! Я человек!

– Я имею всякое право, – прошипел он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Он оказался в сантиметрах от меня. Его энергия, опасная, подавляющая, абсолютная, обрушилась на меня такой волной, что мне захотелось закрыть лицо руками. – Я купил это право. Долгом твоего отца. Его подписью. Его добровольным отречением. Твоим молчаливым согласием, когда ты села в мою машину. Ты думаешь, брак – это романтика, цветы и клятвы под луной? – Он фыркнул. – Нет. Это договор. Самый древний и самый честный из договоров. А в договоре чётко прописаны условия. Ты отдаёшь мне себя. Полностью. Без остатка. Без права на тело, на волю, на мнение. Всё, что было твоим – твоё тело, твоя душа, твоё будущее – теперь моё. И только моё. Ты либо принимаешь это с покорностью, и тогда, повторяю, тебе будет хорошо. Я буду щедр. Ты будешь жить в роскоши, о которой не смела мечтать. Либо… – он резко, со звериной силой, схватил меня за подбородок, впиваясь пальцами в кость так, что я вскрикнула от боли, – либо будешь брыкаться. И тогда я буду ломать тебя. По кусочкам. Сначала волю. Потом дух. Потом, если потребуется, и тело. Пока ты не поймёшь раз и навсегда, кто здесь хозяин. Кто даёт воздух. Кто решает. Поняла?

Боль была острой, унизительной, лишающей дара речи. Слёзы брызнули из глаз сами собой. Я пыталась кивнуть, но его хватка была железной.

– Голосом! – приказал он, ещё усиливая давление. Мне казалось, вот-вот хрустнет кость.

– Поняла! – выдохнула я сквозь слёзы и боль.

– Кто я? – спросил он, не отпуская.

Я смотрела на него сквозь водяную пелену, на это прекрасное, жестокое, нечеловеческое лицо, на глаза, в которых не было ни капли жалости, только холодная решимость.

– Х… хозяин, – прошептала я, и в этом слове, в этом признании, сдалась не просто часть моей души. Сдалась надежда. Последняя искра, что теплилась где-то глубоко внутри.

Он отпустил меня, и я пошатнулась, едва удержавшись на ногах. На подбородке горели следы от его пальцев. Он смотрел на меня, как на сломанную игрушку, которой сейчас дадут починиться, чтобы потом снова играть.

– Хорошо. Первый и последний урок неповиновения считаю пройденным. Иди. Твой первый преподаватель – мадам Орсини, эксперт по этикету – уже ждёт тебя в библиотеке. И помни наш разговор, Эмили. Каждое его слово. Они – твоя новая библия.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как по щеке стекает предательская слеза, а на подбородке и в душе горит свежая, глубокая рана. В огромном, пустом холле меня уже ждала Ирина Петровна, чтобы отвести в библиотеку на «урок». Я шла за ней, как в тумане, почти не видя ничего перед собой. Его слова звенели в ушах, отдавались эхом в пустоте, которую он внутри меня высек: «Ты либо принимаешь это с покорностью… либо я буду ломать тебя».

И я с леденящим, окончательным ужасом осознавала, что первое унижение, первая физическая боль – это только самое начало. А «синие комнаты» на втором этаже были не просто тюрьмой. Они были лабораторией, начальной школой, клеткой для приручения. Местом, где из Эмили – студентки, дочери, человека – начинали методично, по кирпичику, выстраивать Эмили Варгас. Имя дрессировщика, архитектора этого нового существа, было Роберт Варгас. Мой жених. Мой хозяин. Мой кошмар, который только начинал раскрывать свои истинные масштабы и глубину. И выхода из него, казалось, не было.

Глава 3: Цена непослушания

Дни сливались в монотонный, отмеренный по секундам кошмар, бесконечный цикл, лишённый надежды. «Синие комнаты» перестали быть просто местом – они стали всей моей вселенной, аквариумом с идеально отфильтрованной водой, где я была экзотической, но бесправной рыбкой. Утро начиналось не с солнца, а с мягкого, но неумолимого щелчка замка, когда Ирина Петровна вносила завтрак и заодно – распечатанное на плотной бумаге расписание на день. Каждая минута была учтена.

С девяти до десяти – мадам Орсини. Холодная, как ледник, женщина за семьдесят, бывшая фрейлина какого-то европейского двора, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Она не преподавала этикет – она вдолбивала его, как забивают сваи. Часы я стояла с книгой на голове, отрабатывая походку: не слишком широкие шаги, не размахивать руками, взгляд прямо перед собой, но не вызывающий.

– Вы – не крестьянка на рынке, мисс, – её голос звучал, как скрип старого паркета. – Вы – будущая супруга Роберта Варгаса. Каждое ваше движение должно излучать недоступность и превосходство. Снова. От стула до окна. И не сутультесь! Позвоночник – это стержень. Без стержня вы – тряпка.

Потом – столовые приборы. Десятки вилок, ножей, ложек, разложенные на бархатной ткани. Её тонкие, в перстнях, пальцы брали каждый предмет с благоговением, будто это были священные артефакты.

– Рыбный нож. Запомните – он тупой и с широким лезвием. Им не режут, а отделяют мякоть. Вилка для устриц – это вот эти три зубца. Вы никогда в жизни не видели устриц, не так ли?

Я молча качала головой.

– Увидите. И должны будете есть их так, будто делали это с пелёнок. Ваше невежество, мисс, – это пятно, которое мистер Варгас намерен отбелить. И мы будем тереть до дыр.

После мадам Орсини – плавание. Бассейн находился в отдельном стеклянном павильоне, примыкавшем к дому. Вода была идеальной температуры, обеззараженной до стерильности. Тренер, мужчина с телом греческого бога и глазами бухгалтера, молча секундомером замерял мои дистанции.

– Ещё два круга. Брассом. Руки под водой. Вы создаёте слишком много брызг. Это неэстетично.

Я металась по воде, тратя последние силы, пытаясь загнать тело до изнеможения, чтобы хоть на время усыпить разум. Но мысли, как акулы, настигали меня у бортика, когда я, задыхаясь, хватала воздух: его лицо, его голос, произносящий «хозяин», его руки, сжимавшие мой подбородок. Вода не смывала этого. Ничто не смывало.

Он приходил вечером, иногда через день. Непредсказуемо. Это отсутствие режима было частью контроля. Я никогда не могла расслабиться, всегда ждала. Он входил без стука, занимал своё кресло у ка