Край Галактики. Реверс

Глава 1

Никто не предупреждал, что воскрешение – процедура столь гнусная и лишённая всякой торжественности.

Я рванулся из небытия, словно глубоководный ныряльщик, у которого опустели баллоны. Первый вдох дался как пытка. Воздух, сухой и колючий, ворвался в гортань с наждачным скрежетом, распирая слипшиеся лёгкие. Грудную клетку обожгло холодом, будто внутрь плеснули жидкого азота. В ушах стоял тонкий, сверлящий свист, переходящий в гулкое уханье крови, пробивающейся по застоявшимся сосудам. Тело отказывалось подчиняться. Нервы сигнализировали о беде всем сразу – ломотой в суставах, ледяной дрожью и дикой, звериной жаждой. Однако мозг уже щёлкнул тумблером: «Ты мыслишь, следовательно, отставить паниковать. Пока работает насос, мы держимся в воздухе».

Второе ощущение накатило волной удушья. На лице, на веках, на губах лежала плотная, омерзительная плёнка. Она прилегала герметично, пропуская кислород лишь крохотными порциями. Это напоминало кошмарный сон эпилептика. Кто-то невидимый и властный держал тёплую ладонь у моего рта, не давая набрать полную грудь.

Я попытался повернуть голову. Шея отозвалась скрипом несмазанных шарниров. Мышцы, привыкшие к перегрузкам и мгновенным реакциям, стали ватными и чужими, словно налитыми свинцовой тяжестью, какая бывает после общего наркоза или недельной лихорадки. Я поднял руки, и пальцы предательски дрогнули.

А ведь как мои руки уверенно управляли… Чем? Летательный аппарат… Вертолёт! Я вспомнил это как мышечный рефлекс, въевшийся в подкорку. Мои пальцы знали, что такое держать многотонную винтокрылую машину, когда небеса решают, что тебе не место в воздухе.

Память услужливо подбросила ощущение шершавой поверхности рукоятки под перчаткой. Правая рука намертво срослась с ручкой управления циклическим шагом винта – продолжение моей воли. Левая лежала на рычаге «шаг-газ», чувствуя каждое изменение оборотов, каждое дыхание турбины, готовая рвануть вверх или прижать машину к земле. Не работа – симбиоз с боевой машиной. Боевой?

Я вспомнил тот заваливавшийся горизонт, плясавший дикую пляску. Машину бросало под немыслимыми углами. Штормовой ветер швырял вертолёт, как пустую пивную банку, а снизу, сквозь пелену дождя, к нам тянулись злые росчерки трассеров. Мой мир сужен до показаний приборов и дрожи машины. Жизни экипажа, груз, сама стальная птица, я сам – всё висело на кончиках моих пальцев. И тогда, руки не дрожали.

Я поднял кисть перед лицом. Она тряслась, как у глубокого старика или у горького алкоголика. Пальцы подрагивали, живя своей отдельной жизнью. Да и мои ли это руки?

Я вгляделся в синеватую, чужую кожу. Слишком правильные ногти, ни единого шрама, ни единой мозоли, нежные как у женщины или даже… младенца. Те, прежние руки, были в шрамах, в пятнах масла, с мозолями. Эти же были девственно чисты и гладки, как у манекена в витрине дамского магазина.

Я сжал кулаки, пытаясь унять этот позорный тремор. Костяшки посветлели. Злость накатила горячей волной. Я пилот. Я офицер. Я не должен лежать здесь куском дрожащего холодца.

Я стиснул зубы. Злость – отличное топливо, когда нет адреналина. Схватив пальцами скользкую, липкую преграду, я потянул её с лица. Материал, напоминавший плотную упаковку для скоропортящихся продуктов, поддался с неохотой. Раздался резкий, сухой треск рвущегося полимера.

Холод ударил с новой силой, беспощадный и всепроникающий. И это был не уличный мороз, бодрящий и живой, а мёртвый, стерильный холод лабораторного холодильника. Я жадно, по-рыбьи, хватанул воздух полным ртом. Легкие развернулись, ребра хрустнули, и это стало моей первой стратегической победой в этом непонятном бою за существование.

Подо мной обнаружилась твердь. Металл. Гладкий, полированный, безжалостно холодный стол. Слишком длинный для обеденного, слишком узкий для операционного. Скорее, прозекторский. Или конвейерный. Я предпринял попытку сесть. Организм сопротивлялся, требуя покоя, но я поймал себя на профессиональной деформации действовать экономно. Так… Потихоньку… Никаких рывков, амплитуда минимальная… В черепной коробке гуляло эхо, как в пустом ангаре после взрыва. Память пряталась где-то за горизонтом сознания, не желая выдавать ни единой отчётливой картинки.

Я сел, свесив ноги. Замер, превратившись в слух. Сердце колотилось часто, но ритмично, без сбоев – тук-тук-тук, как исправный мотор на холостых оборотах. Значит, фюзеляж цел, гидравлика работает. Шансы на выживание перешли из категории «теоретические» в категорию «вероятные».

И лишь утвердившись в этом, я позволил себе открыть глаза.

Мир, представший передо мной, был лишён солнца. Свет здесь был болезненный, сумеречный, словно процеженный сквозь грязную марлю. Он не падал сверху, а сочился отовсюду, размывая границы и лишая предметы теней. Пространство же не поддавалось осмыслению. Это был зал циклопических размеров, уходящий в бесконечность, теряющийся в серой, мутной дымке.

Ряды. Бесконечные, геометрически безупречные ряды металлических столов. Сотни? Нет, бери выше. Тысячи… И на каждом, словно вытянувшись во фрунт, лежало тело. Голубоватое, неподвижное, жуткое в своей одинаковости.

Я поднёс руки к лицу, желая протереть глаза, и застыл, словно громом поражённый.

Кожа на моих ладонях имела тот же оттенок. Голубой. Ровный, насыщенный цвет, будто меня перекрасили на генетическом уровне. Или пропитали медным купоросом. Я с остервенением потёр запястье, надеясь стереть это наваждение, содрать плёнку. Бесполезно. Это была моя кожа. Под ногтями – та же синева.

Дыхание перехватило. Я заставил себя сделать выдох и включил режим аварийного анализа. Эмоции – за борт. Только факты.

Пункт первый: местоположение неизвестно, характер враждебный. Пункт второй: амнезия ретроградного характера. Момент прибытия стёрт. Пункт третий: массовое скопление биологических объектов. Статус объектов – уточняется. Пункт четвёртый: изменение пигментации кожных покровов. Причина – неизвестна (химия? мутация? смерть?). Пункт пятый: когнитивные функции сохранены. Я задаю вопросы, значит, я существую.

Слово «смерть» промелькнуло в сознании буднично, как название станции метро. Мозг блокировал истерику. Он, видимо, решил, что мы разберёмся с фактом кончины позже, а сейчас надо проверить, гнутся ли колени.

Я огляделся уже с пристрастием. Картина напоминала полотна Босха, если бы тот увлекался минимализмом и санитарией. Вокруг начиналось шевеление. Несколько фигур на соседних столах тоже предпринимали попытки восстать. Кто-то сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь, кто-то яростно драл с себя плёнку, издавая те же трескучие звуки. Движения у всех были угловатые, ломаные, марионеточные. Казалось, кукловод ещё не вполне натянул нити. Десятки просыпались, но сотни и сотни продолжали лежать неподвижными брусками. Уложены они были с пугающей аккуратностью. Порядок, доведенный до абсурда.

Справа донёсся звук – сдавленный женский всхлип, перешедший в сиплый шёпот:

– Господи… Иисусе…

Ей ответил мужской голос, грубый, как тёрка:

– Цыц. Не ори. Дуру не включай, сначала нужно понять…

Диалог оборвался. Люди говорили едва слышно, словно боялись потревожить невидимого надзирателя или само пространство, давящее тишиной.

Я сделал усилие, пытаясь пробить стену в памяти. Что было «до»? В голове, как на киноплёнке, мелькнул единственный кадр взлётной полосы. Металл педалей под подошвами. Вибрация корпуса, переходящая в позвоночник. Гул турбин, набирающих мощь. Секунда абсолютной уверенности пилота, слившегося с машиной. А потом – чёрный провал. Монтажная склейка. И вот этот морг.

Воздух был чужим. Стерильным, без запаха гари или масла. Химически чистый и оттого мертвенный. Это открытие царапнуло неприятнее всего. Если воздух чужой, значит, я далеко от дома. Очень далеко.

Я сглотнул вязкую слюну. Жажда сушила горло так, что язык казался куском наждачной бумаги. Холод пробирался глубже, под кожу, пытаясь добраться до костей, и тело мелко вибрировало, но на полноценную дрожь энергии не хватало. Батарейка разряжена, мигает красная лампа.

Взгляд скользнул вниз, и я отметил ещё одну деталь, довершающую картину унижения. Я был полностью голый. Абсолютно. Ни лоскута ткани. На холодном металле стола нагота ощущалась особенно остро и мерзко. Словно меня раздели не для осмотра, а для того, чтобы подчеркнуть мою полную беззащитность, низвести до состояния лабораторной крысы. Кто и зачем это сделал – вопрос вторичный. Сейчас нужно прикрыть тылы.

Рядом, у самого края стола, обнаружился свёрток. Аккуратная стопка серой материи. Штаны, куртка, нечто вроде мягких ботинок. Никаких знаков различия, никаких бирок или швов, ни намёка на индивидуальность. Униформа заключённого или пациента.

Я потянулся к одежде. Ткань оказалась на ощупь синтетической, но тёплой – или же мои пальцы остыли настолько, что любой предмет казался сейчас тёплым. Запаха не было. Вообще. Это сбивало с толку. Любая одежда, даже новая, пахнет складом, краской, пылью. Здесь же только вакуумная пустота.

Одевался я быстро, армейским методом, без лишних движений. Рывок – штанина, рывок – рукав. Тело, начав согреваться и почувствовав защиту, стало слушаться охотнее. Одежда возвращала не только тепло, но и крохи человеческого достоинства. Когда ты одет, ты уже не просто кусок мяса, ты единица. А единица может бороться. Контроль возвращался по капле.

Спрыгнуть со стола оказалось задачей нетривиальной. Ноги, коснувшись пола, подогнулись, словно были сделаны из резины. Я удержался чудом, вцепившись в край столешницы до побеления в костяшках. Выдохнул. Выровнял горизонт. Слева от меня кому-то повезло меньше. Оттуда донёсся глухой удар, сдавленное ругательство, звук падения тела на покрытие пола. Я не обернулся. Сначала необходимо обеспечь свою устойчивость, потом помогать другому. Или не помогать… По обстоятельствам.

Пол был под стать столам – тёмный, гладкий, матовый, поглощающий скудный свет. Зал подавлял своими масштабами. Потолок терялся где-то в вышине, в сумраке, и казалось, что над нами не крыша, а низкое, грозовое небо чужой планеты. Это был ангар для титанов, не рассчитанный на человеческое восприятие.

Я сделал пробный шаг. Потом второй. Внутри всё вопило: «Действуй! Беги! Ищи оружие!». Инстинкты требовали немедленной активности. Найти выход. Найти воду. Найти хоть что-то, чем можно ударить. Но разум осадил панику. Вокруг слишком много людей. Любой резкий крик, любой бег спровоцирует лавину. Толпа в панике пострашнее любого врага будет. А здесь, судя по всему, наши травмы никого не волнуют.

Я подошёл к ближайшему телу, которое так и не шелохнулось. Молодой мужчина. Лицо спокойное, расслабленное, словно он смотрит приятный сон. Голубая кожа делала его похожим на статую из странного мрамора. Я приложил два пальца к сонной артерии – жест, въевшийся в подкорку ещё с курсов по неотложной помощи.

Тишина.

Ни толчка, ни ниточки пульса. Я выждал пять секунд. Десять. Переместил пальцы. Пустота. Под кожей не было тока крови.

Я шагнул к следующему столу. Женщина. Совсем юная девушка, почти девочка. Та же поза, та же безмятежность. Проверка пульса – отрицательно. Грудная клетка не вздымается. Зрачки проверять не стал, и так ясно.

Глава 2

– Эй… – робкое прикосновение к рукаву заставило меня обернуться.

Передо мной стоял парень, примерно моих лет. Лицо его выражало крайнюю степень растерянности, глаза были стеклянными, как у чучела. Он держался так, словно всё ещё ждал, что сейчас включится свет, войдёт конферансье и объявит, что всё это – грандиозный, хотя и дурного вкуса, розыгрыш.

– Слушай… ты… ты военный? – спросил он шёпотом.

Вопрос был задан не из-за одежды – мы все были в одинаковых пижамах. Он считал поведение. Люди, охваченные паникой, обладают звериным чутьём на тех, кто сохраняет внутренний стержень и не рассыпается в труху.

– Был… – ответил я коротко.

К чему вдаваться в биографические подробности в аду?

– Что нам делать? – в его голосе звучала мольба о команде. Ему не нужна была правда, ему нужен был приказ.

Я посмотрел на него тяжело, без жалости.

– Дышать, – отчеканил я, выделяя каждое слово. – Оставаться на ногах. Не бегать. Смотреть, что делают другие, но не повторять их глупостей.

Это была простейшая инструкция, примитивный алгоритм выживания, но он сработал. Парню нужна была соломинка, и я ему её протянул. Он кивнул, судорожно, будто получил директиву из генштаба, и это немного его собрало.

– Спасибо… – выдавил он и отступил, словно опасаясь, что благодарность сделает его уязвимым, или что я потребую плату.

Я снова окинул взглядом зал. Картина менялась. Хаос начинал приобретать структуру. Некоторые «пробужденные» уже оделись и брели к дальнему краю, сбиваясь в кучи. Стадный инстинкт – великая сила. Другие всё ещё сидели на столах, тупо разглядывая свои синие ладони. Один мужчина, совсем рядом, трясся крупной дрожью, зубы его выбивали чечётку, и никто не подходил к нему. Страх, как известно, заразен похлеще чумы.

Стоять истуканом было бессмысленно. Оставаться на месте в пространстве, где нет укрытий, – тактическая ошибка. Я сделал несколько шагов вдоль ряда, проверяя мышечный тонус. Ноги слушались всё лучше, походка обретала былую упругость. В голове прояснялось, но эта ясность была неприятного свойства. Пришло понимание, что это место построено с инженерной точностью и дьявольским умыслом. Мы здесь не случайно. Мы – инвентарь.

Я остановился и поднял взгляд к потолку, пытаясь обнаружить следящие устройства, камеры, объективы – хоть что-то, свидетельствующее о наличии наблюдателя. В сумраке, разбавленном серой мутью, было трудно различить детали. Свет здесь не подчёркивал предметы, он их скрадывал, делал плоскими. Это тоже было частью замысла – лишить нас объёма, превратить в тени.

– Вы… вы видели выход? – снова тот же женский голос.

Та самая девушка, что подходила ко мне раньше. В той же серой пижаме, которая висела на ней мешком. Голос её звучал чуть тверже, но в нём всё ещё слышалась готовая прорваться истерика.

– Там двери, – я кивнул в сторону едва различимого проёма вдали.

Она проследила за моим взглядом и зажмурилась, словно вид выхода пугал её больше, чем нахождение здесь.

– А если там… – начала она и осеклась.

– Если там что-то плохое, – перебил я спокойно, – оно и здесь нас найдёт. Стены не спасут.

Я хотел, чтобы она отбросила эту детскую иллюзию: «если я закрою глаза и не буду двигаться, чудовище исчезнет». Опасность не исчезает. Она обладает скверной привычкой приходить сама, без приглашения.

Девушка судорожно кивнула и поспешила к группе, формирующейся ближе к центру зала. Там уже образовывалось нечто вроде стихийного митинга или стада овец перед грозой. Люди тянулись друг к другу, надеясь, что коллективное тепло защитит их от одиночества смерти. Это было понятно с точки зрения психологии, но крайне опасно с точки зрения тактики. Толпу легко сорвать в панику, толпа неуправляема и слепа.

Я прислушался к собственному дыханию. Оно было слишком громким в этой ватной тишине. Я усилием воли замедлил ритм, сделал вдохи глубже и тише. Так я делал в кабине пилота, когда понимал, что волнение отвлекает от приборов. Забавная вещь – рефлексы. Они сохраняются даже тогда, когда кабины больше нет, а вместо ручек управления в руках пустота.

Вспомнились секунды перед тем самым взлётом. Никакой романтики, никакой поэзии полета. Только сухая выверенная работа предполётной подготовки и ответственность за машину и груз.

И в этот самый момент, словно в подтверждение моих мыслей, под сводами гигантского зала раздался голос. Он был мягким, бархатным, но достаточно громким, чтобы проникнуть в каждый угол. Он звучал не как приказ тюремщика, а как вежливое приглашение распорядителя на балу, произнесённое с той интонацией, будто оно звучит здесь вечно.

Слова слились в неразборчивый гул, смысл дошел с опозданием. Суть была проста и категорична: двигайтесь за стрелками.

Я опустил взгляд.

Чёрный матовый монолит пола вдруг ожил. Прямо под ногами, разрезая сумрак, загорелась тонкая фосфоресцирующая линия. Стрелка. Чёткая. Уверенная. Безжалостно геометрическая. Она указывала направление вглубь зала, и от этого зрелища внутри всё неприятно сжалось. Потому что, когда тебе рисуют стрелку, это значит только то, что ты здесь не гость. Ты здесь не субъект. Маршрутная единица. Груз.

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы и заставил себя сделать ещё один вдох. Потом ещё. Воздух по-прежнему драл горло. Холод никуда не делся, он впитался в кости. Жажда сушила язык. Но теперь у происходящего появилась хоть какая-то, пусть и зловещая, структура. В хаосе возник вектор.

Я не сорвался с места, подобно вспугнутому зайцу. Я выждал паузу. Пусть те, кто торопится, пройдут первыми. Я наблюдал, как несколько человек впереди неуверенно сделали первые шаги, словно прощупывая лёд. Они убедились, что пол не разверзается под ногами, что стрелка не ведёт прямиком в преисподнюю, и ускорили шаг.

Только тогда я двинулся следом. Я держался чуть в стороне от основной массы, соблюдая дистанцию. Так легче обозревать периметр и легче отступить, если толпа вдруг решит ломануться назад в паническом припадке.

Шагая по этому светящемуся следу, я ещё раз покатал на языке своё имя. Чтобы не раствориться в этом холодном, враждебном сумраке, чтобы не стать очередным безликим манекеном, аккуратно уложенным на стол. Здесь, похоже, ценят порядок и симметрию. И если ты сам не будешь держаться за себя зубами, тебя уложат в этот порядок силой, присвоят инвентарный номер и забудут.

И я, не оглядываясь на ряды мертвецов, пошёл за стрелкой. Однако внимание моё было приковано отнюдь не к маршруту. Куда интереснее, да и полезнее для выживания, было наблюдать за публикой. Реакция человеческого стада на неизвестность была куда интересней.

Тех, кто хватался за светящуюся линию, точно утопающий за брошенную с палубы доску, я вычислил мгновенно. Плечи ссутулены, шеи втянуты, взгляды приклеены к полу, шаг мелкий, семенящий, сбитый с ритма страхом. Другая порода – «мыслители» – пыталась изобразить работу интеллекта там, где требовались лишь рефлексы. Они тормозили, озирались, картинно замирали, словно надеясь вступить в торговлю с фатумом. Безнадёжное дело. Я держался особняком. Не из гордыни, а из холодного расчёта. Толпа в замкнутом объёме – это пороховая бочка, где фитилём служит первый же истошный вопль. А паника в таких декорациях превратит нас в бесформенное месиво за считанные секунды.

Коридор раздался вширь, превзойдя мои ожидания. Сделано это было не ради нашего комфорта, а исключительно ради пропускной способности. Стены – гладкие, матовые, лишённые швов, стыков и привычной глазу проводки. Материал напоминал некий сложный композит, матовый и лишённый глянца. Свет лился полосами с потолка – мягкий, хирургически холодный, не отбрасывающий теней. Такой свет не для уюта. Он для контроля. Под ним не утаишь и булавки, но и рассмотреть что-либо в деталях невозможно – взгляд скользил, не цепляясь за детали.

Я задрал голову, пытаясь обнаружить камеры. Никаких «глазков» на кронштейнах. Отсутствие явного наблюдения говорило громче любых объективов. Если за нами и следят – а в этом я не сомневался ни секунды, – то система надзора встроена в саму структуру стен. Строитель этого каземата давно перерос уровень примитивной видеофиксации.

Воздух стал суше, напоминая атмосферу в склепе с хорошей вентиляцией. В горле заскребло, появился привкус песка, который не желал исчезать. Жажда вновь заявила о себе, пробиваясь через пелену шока. Организм – существо примитивное, он расставляет приоритеты без философских изысков. Сперва нужна вода, а потом мы поразмыслим над смыслом бытия. Поймав себя на желании облизнуть пересохшие губы, я жёстким усилием воли запретил руке тянуться к лицу. Дисциплина начинается с мелочей. Стоит позволить себе малую слабость, и она, как ржавчина, разъест изнутри всю волю.

Процессия двигалась молча. То есть, рты у многих шевелились, но звуки не складывались в человеческую речь. Обрывки фраз, бессвязный шёпот, жалкие попытки нащупать контакт. Где-то в авангарде один и тот же женский голос бубнил мантру: «Этого не может быть…» И всякий раз обрывал фразу, страшась произнести логическое завершение. Я не лез с утешениями. Сейчас не время для этого. Мне самому понять бы, где я и кто я.

Стрелка на полу вела себя подозрительно разумно. Заметил я это не сразу, но вскоре уловил закономерность: стоило потоку растянуться, как пульсация линии замедлялась, деликатно подгоняя отстающих. Когда же толпа сбивалась в кучу, свет становился ровным, успокаивающим, не провоцируя давку. Слишком сложно для аварийной навигации. Мы имели дело с Системой. А Систему проектировали те, кто прекрасно разбирается в психологии масс.

Коридор повёл нас плавной дугой, затем ещё одной. Ни единого прямого угла. Проектировщики избегали узких мест, где мог возникнуть затор. Следовательно, это не случайный склад и не временный отстойник. Это сооружение – конвейер, заточенный под «поток». Мысль о том, что нас уже классифицировали как единицу пропускной способности, царапнула по нервам.

Спустя несколько минут мы вывалились в новый зал. Он уступал размерами тому циклопическому моргу со столами, но именно здесь меня посетило отчётливое чувство прибытия на «сортировочный пункт». Узел. Место, где прибывший груз регистрируют, штемпелюют, выдают инвентарь и отправляют по назначению.

Потолок здесь нависал ниже. Свет бил ярче и беспощаднее. Воздух окончательно потерял влажность, став стерильным до тошноты. Вдоль стен, облицованных всё тем же матовым материалом, выстроились ряды модулей. Сперва я принял их за шкафы, но, приглядевшись, понял: автоматы. Их было много. Непозволительно много для нашей горстки. Значит, мы здесь не первые и, увы, не последние.

Модули стояли, как стойки в гигантском центре выдачи пайков. Перед каждым устройством пол менял фактуру на более светлую – чётко обозначенное место для ног. Встань здесь. Стой ровно. Не толкайся. Система желала считывать нас без помех. Даже такая мелочь была предусмотрена неведомым администратором.

В дальнем конце зала возвышалась платформа. Не трон, но постамент, достаточный, чтобы стоящий на нём доминировал над залом. Вместо привычных ступеней к ней вёл пологий пандус – деталь, сразу намекнувшая, что архитектор, возможно, имел иные анатомические предпочтения, нежели хождение по лестницам. Я мысленно поставил ещё одну галочку в реестре странностей.

Путеводная нить погасла ровно в тот миг, когда последний бедолага переступил порог зала. Не раньше, не позже.

Повисла тяжёлая тишина. Секунды тянулись, как резина. Кто-то грязно выругался. Кто-то всхлипнул, давясь слезами. Один из «мыслителей» набрал воздуха, явно собираясь потребовать объяснений, но голос его дал петуха и сорвался. Люди жаждали инструкции. Человек – существо социальное, когда его мир рушится, он требует, чтобы ему объяснили правила игры, пусть даже самые людоедские.

И инструкция была явлена.

Голос прозвучал без видимых динамиков, словно сама атмосфера решила заговорить. Он не давил децибелами, но заполнял собой всё пространство без остатка. Тон ровный, суховатый, лишённый театральности. Так говорит прораб на стройке или начальник тюремного блока – тот, кто привык повелевать и не нуждается в любви подчинённых.

– Стоим. Не лезем. Не трогаем.

Я поднял взгляд к платформе.

Там стоял тот, кого земные фантасты окрестили бы «орком», будь мы в дешёвом романе. Однако слово это отдавало детской сказкой, а передо мной была реальность, причём весьма прозаичная. Он не выглядел ни чудовищем, ни гротескной карикатурой. Он выглядел… слишком реально и функционально.

Рост – чуть выше среднего человеческого, но ширина плеч и объём грудной клетки таковы, что любой из нас рядом с ним показался бы чахоточным юношей. Мощные руки, крупные кисти с короткими, похожими на сардельки, но невероятно сильными пальцами. Ноги казались коротковатыми для такого торса, но стоял он монументально, будто врос в пол корнями. Грубо вылепленное лицо: пятачок вместо носа, выступающие клыки, массивные надбровные дуги, жёсткая шерсть, тронутая сединой. Маленькие глазки смотрели ясно и цепко. В этом взгляде я не прочёл ни кровожадности, ни сострадания. Так смотрит опытный кладовщик, оценивающий партию товара. Мы для него не люди, а потенциальные проблемы, которые надо рассортировать.

Одет он был в синюю форму из плотной ткани. Не в парадный мундир с аксельбантами, а во что-то вроде рабочей спецодежды. Сидела она на нём как влитая, сшитая явно по мерке этого конкретного тела, а не выданная со склада «на вырост».

– Имя моё – Коль, – произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как булыжник. – Я представляю колониальную администрацию Империи Лубасири.

Он сделал паузу, мастерски давая информации время проникнуть в наши контуженные мозги. И это было верно. Шокированное сознание переваривает факты кусками. Если вывалить всё сразу – стадо впадёт в истерику.

– Для вас я ближайшее начальство. Для некоторых – единственное.

Взгляд Коля прошелся по залу, подобно лучу прожектора. Он не задерживался на лицах, лишь фиксировал общую температуру по палате. Чувствовалось, что эту процедуру он проделывал сотни раз, и она ему смертельно наскучила.

– Сейчас у вас много вопросов, – продолжил он тем же будничным тоном. – Где вы. Кто вы. Почему ваша внешность изменилась. Почему часть тех, кого вы видели в зале пробуждения, осталась лежать на столах.

Он не произнёс слово «умерла» сразу. Он подводил к этому, как опытный врач к диагнозу. Даже презирая нас – а он нас, несомненно, ни во что не ставил – он знал психологию. Он понимал, как удержать толпу на грани срыва.

– Короткий ответ на все эти вопросы – вы умерли, – припечатал он спокойно.

Слова эти повисли в воздухе, плотные и осязаемые. В наступившей гробовой тишине стало слышно, как кто-то судорожно вдохнул, едва не подавившись собственным ужасом. Где-то сбоку прошелестело жалкое: «Нет…» и тут же захлебнулось.

Глава 3

Он чуть склонил массивную голову, словно объяснял прописные истины ребёнку.

– В момент вашей биологической смерти вас перехватили. Перенесли на борт специализированного судна. У нас некоторые такие корабли называют поэтично – «ловцы душ», но прозы здесь куда больше. На борту фиксируют психоматрицу разумного существа. Вашу личность. Ваш уникальный набор реакций. Ваше драгоценное «я»…

Он говорил об этом так, словно речь шла о файле, о магнитофонной записи, о мешке с картошкой. О товаре.

– После фиксации вас загрузили в клонированные тела, – продолжил он тем же ровным тоном. – Те самые, в которых вы сейчас и пребываете. Можете снова дышать и задавать глупые вопросы.

По залу пронёсся шелест. Люди инстинктивно начали ощупывать себя. Кто-то шарил по затылку, ища несуществующий шов, как Франкенштейн. Я тоже поймал себя на порыве проверить черепную коробку, но вовремя одёрнул руку. Проверки – потом. Сейчас важнее уяснить правила игры.

– Да, – кивнул Коль, словно подслушав наши мысли. – Эти тела не имеют отношения к вашим прежним. Да, они – собственность Империи. И да, это не благотворительный дар.

Он выдержал тяжёлую паузу.

– Это контракт.

Слово упало в тишину, как кузнечный молот на наковальню.

– Вы – граждане с ограниченными правами, – пояснил Коль. – Пятьдесят стандартных лет вы обязаны служить колониальной администрации Империи Лубасири. Пограничные территории. Освоение. Добыча ресурсов. Инфраструктура. Сельское хозяйство. Транспорт. Ремонт. Словом, всё, что обеспечивает жизнедеятельность и рост Империи.

Он перечислял это монотонно, без тени эмоций. И именно это спокойствие леденило кровь сильнее любых угроз. Эмоции можно списать на дурной нрав. Спокойствие – это признак отлаженной системы.

Кто-то рядом со мной выдохнул:

– Пятьдесят лет… это же… целая жизнь!

Я промолчал. У соседа не было конкретного собеседника, он просто стравливал давление. Вступи я в диалог – он вцепится в меня мёртвой хваткой, ища утешения, которого у меня нет.

Коль поднял тяжёлую ладонь.

– Прежде чем вы начнёте истерить, – произнёс он, чуть повысив голос, – уясните главное. Взамен вы получаете жизнь. Питание. Воду. Обучение. Медицинский минимум. И вполне реальный шанс дожить до окончания контракта.

Губы его тронула усмешка, больше похожая на оскал.

– Это несоизмеримо больше, чем получили те, кто остался лежать в зале пробуждения.

Сзади снова раздался робкий голос:

– А почему они… почему они не проснулись?

– Потому что их психоматрицы оказались непригодными, несовместимыми или бракованными, – отрезал Коль, не меняя тона. – Или потому что их новые тела отторгли запись. Или потому что запись попросту не успели сделать. Бывает.

Глава 4

Глава 5

Секунда – и мозг включился рывком, будто меня хлестнули по щеке мокрой тряпкой. Я распахнул глаза. В капсуле царил полумрак, но световая полоса налилась яркостью, не слепя, а будоража.

– Подъём. Подготовка к обучению. Время – пять минут.

Я сел рывком. Тело налилось тяжестью, словно я спал не несколько часов, а провалялся в летаргии неделю. Но мышцы отозвались. В голове прояснилось, туман рассеялся. Это был и дурной знак, и добрый. Дурной – потому что ясность приносит полное осознание кошмара. Добрый – потому что меня, похоже, не накачали наркотиками до состояния овоща.

Створка поползла вверх сама, повинуясь невидимому сигналу.

Коридор уже наполнился звуками. Капсулы вскрывались одна за другой, как стручки гороха. Люди выбирались наружу. Кто-то бормотал проклятия, кто-то молчал, глядя перед собой остекленевшим взором, но улыбок заметно не было. Я тоже выбрался и встал в проходе, стараясь не мешать движению, устремив взгляд вперёд.

Свет в коридоре горел ярче прежнего. Полосы вдоль стен пульсировали жизнью. Линия на полу вновь проявилась тонкой, бескомпромиссной стрелкой, зовущей вдаль.

Я сделал глубокий вдох. Жажда никуда не делась, она сидела внутри верным псом, напоминая, что тело здесь быстро учится смирению. Я сжал кулак, разжал, проверяя моторику. Руки слушались.

Голос прозвучал снова, на этот раз для всей честной компании.

– Следовать по маршруту. Начало обучения.

Мы двинулись дальше сразу после того, как Коль махнул рукой в сторону жилого блока. Вдоль стены, неподалёку от рядов капсул, выстроилась шеренга автоматов. Низкие, вытянутые, они были врезаны в тело станции так плотно, словно проросли в неё с самого начала времён.

Коль даже не удостоил их приближением. Он просто ткнул толстым пальцем.

– Рацион здесь, – буркнул он. – Вода и пищевые таблетки. Один комплект на сутки. Ни больше, ни меньше.

Взгляд его, тяжёлый, как гидравлический пресс, прошелся по тем, кто уже засуетился, пытаясь протиснуться вперёд.

– Автомат в курсе, сколько вам положено. Получили – отошли. Проверять его щедрость или спорить с железякой не советую.

Первые смельчаки подошли с опаской. Панель оживала, стоило клону приблизиться, и без лишних фанфар выплевывала стандартный набор. Упаковка воды. Плоский контейнер с таблетками. И всё. Индикаторы на автомате гасли мгновенно, будто клона перед ним больше не существовало, будто он стирал его из памяти.

Толпа быстро ухватила суть. Мы потянулись к автоматам, поначалу сдержанно, потом всё увереннее. Кто-то выдохнул, сжав бутылку, словно это был спасательный круг. Кто-то сразу принялся инспектировать упаковку, ожидая подвоха. На лицах читалась простая мысль – раз клонов кормят, значит, списывать в утиль прямо сейчас не собираются. Уже хлеб.

Я по привычке держался на периферии этого людского водоворота. Когда автоматы завершили свою скупую раздачу, стрелки на полу вспыхнули вновь. Ярко, контрастно, безапелляционно. Игнорировать их было невозможно.

– По стрелкам, – скомандовал Коль. – Дальше без суеты. Шагом марш.

И мы пошли.

Зал, из которого мы выходили, остался позади. Я поймал себя на желании обернуться. Не из праздного любопытства, а чтобы удостовериться, что за спиной не притаился сюрприз. Там, где я рос, и там, где служил, сюрпризы редко бывали с бантиками праздничной ленты.

Коридор, в который мы вступили, был выдержан в том же угнетающем стиле. Серый, матовый, ровный до стерильности. Свет лился с потолка безжизненным потоком, не имея ни направления, ни тепла. Он делал лица плоскими, как на фотокарточках в личном деле. Температура держалась в районе пятнадцати-шестнадцати градусов. Ниже зоны комфорта, но чуть выше той черты, за которой начинается неконтролируемая дрожь. Казалось, холод здесь был дозирован так, чтобы не убить тело сразу, но ежесекундно напоминать – мы живём в эконом-режиме. Каждая калория тепла здесь на учёте.

Воздух был сух и прохладен. Жажда застряла в глотке ржавым гвоздем, не желая отступать, хоть я уже и выпил одну бутылку воды, когда запил пищевую таблетку. Я отмечал это уже машинально, как побочный параметр. Вчера это шокировало. Сегодня стало частью среды обитания. Организм – это довольно адаптивный механизм, и он уже начал быстро перестраиваться, приноравливаясь к здешним условиям.

Слева и справа тянулись бесконечные панели из материала, похожего на искусственный камень. Такой делают, чтобы он пережил века и не требовал тряпки уборщицы. Проходя мимо, я коснулся матовой стены ладонью. Холодная, гладкая, безжизненная. Ни пылинки, ни стыка, где мог бы затаиться мусор. Всё рассчитано на вечность функционального использования.

Шаги звучали глухо, словно пол пожирал звук. Это раздражало неимоверно. В пустых помещениях эхо – твой спутник, твой ориентир. Здесь же звук крали, чтобы ты не понимал, сколько вас, как близко идет сосед, как дышит масса. И чтобы лишние разговоры не разжигали страсти.

Впрочем, разговоры всё равно текли ручейками. Обрывки фраз, шепот, всхлипы.

– …контракт… пятьдесят лет…

– …рабство, чистой воды рабство…

– …клоны… ты слышал, это клоны…

– …я умер, ты понимаешь? Я сдох…

– …заткнись, ты всех тут с ума сведёшь…

В голосах сквозило одно и то же. Страх и поиск виноватого, жалкая попытка договориться с реальностью. Никто не видел горизонта этой истории, и от неизвестности людей трясло сильнее, чем от могильного холода.

Я слушал не слова, а интонации. Кто на грани срыва, кто пытается играть в железного человека, кто уже начинает скалить зубы от бессильной злобы. Агрессия – удобная маска, она дарит иллюзию контроля. Но именно она чаще всего провоцирует панику или резню.

Коль шел в авангарде, изредка притормаживая или оглядываясь через плечо. Он не торопился. В его походке сквозила уверенность хозяина псарни. Он смотрел на нас не как на людей, а как на производственный процесс, требующий наладки.

Пару раз кто-то из особо ретивых пытался ускорить шаг, пролезть вперёд, «чтобы побыстрее». Коль даже голоса не повышал. Он просто ронял слова, как камни:

– Назад.

– В строй.

– Ещё раз дернешься – пойдешь последним.

Тон был таков, что клоны подчинялись. Не из уважения, а из нутряного понимания, что этот субъект представляет здесь не свою персону, а ту самую Систему, что рисует стрелки на полу и распахивает двери без спроса.

Коридор выплюнул нас в небольшое помещение. По сравнению с первым залом оно казалось почти камерным, уютным, если бы не давящая атмосфера контроля. Не узкое, но строго очерченное. Здесь не было той пугающей бесконечности. Всё рядом, всё на ладони. В таких загонах проще управлять человеческим стадом.

Вдоль одной стены выстроились одинаковые «входы» – ниши, подсвеченные мертвенным светом. Их было много, штук пятьдесят навскидку. Точный подсчет не имел смысла. Ясно было одно – нас прогоняют через них партиями.

Над нишами мерцали индикаторы. Внутри каждой зияла пустота, с рядами ожидающих прибытия ложементов. Конструкция напоминала технический ангар, уменьшенный и доведенный до абсурдной стерильности. Из глубины доносился мягкий, утробный гул механизмов. Лифты. Подача платформ.

В памяти всплыло земное сравнение – японская автоматическая парковка, про которую я как-то смотрел сюжет. Загоняешь машину на платформу – и она исчезает в недрах здания, в своей ячейке. Только здесь вместо автомобиля должен исчезнуть человек… Ну или клон.

Толпа сбавила ход. Люди начали озираться, судорожно цепляясь взглядом за любую деталь, которую можно было бы истолковать. И в этот момент Коль вновь включил режим воспитателя для коррекционной группы, только без тени улыбки.

– Встали. Ровно. По одному в затылок. Без обгонов. Без суеты. – Он прошелся вдоль строя и ткнул пальцем в пол. – Метки видите? Вот по меткам и встаёте.

На полу и впрямь виднелись отметки. Неяркие, но вполне различимые. Каждая на расстоянии шага от другой. Чтобы двуногие не жались друг к другу, не создавали давку и не лезли поперед батьки в пекло. Простая геометрия для удержания хаоса в узде.

– Ложемент подъедет – заходите. – Коль цедил слова медленно, словно объяснял дебилам. – Легли. Дальше лежите смирно. Никуда не тыкаете, ничего не ломаете, не пытаетесь проверить прочность конструкции. Всё остальное вам объяснит система. Вопросы держите при себе, пока я не дам разрешения.

Кто-то, видимо, из самых любознательных попытался вякнуть, и голос его предательски сорвался:

– А если…

Коль, подобно опытному педагогу в колонии для несовершеннолетних, даже не дал закончить фразу.

– Если будешь мешать остальным, останешься здесь и будешь ожидать, пока меня посетит вдохновение тобой заняться. – Он медленно повернул голову и сверху вниз, как удав на кролика, уставился на смельчака. – Усёк?

Тот судорожно кивнул, закусив губу до белизны.

Я сделал зарубку в памяти. Этот тип держит нас в узде не страхом физической расправы, а пугает задержкой. В этом месте задержка равносильна приговору. Ибо любой, кто выбивается из ритма конвейера, становится заметным. А быть заметным в системе, где ты числишься в графе «расходные материалы», – смерти подобно. Спишут с баланса.

Мы выстроились. Я занял свою позицию на метке, соблюдая дистанцию, как при строевом смотре. Слева и справа люди были натянуты, как струны перед разрывом. У кого-то мелко тряслись руки, у кого-то ходуном ходили губы, шепча нелепые молитвы. Кто-то пытался напустить на себя браваду, но наглость эта была тонкой, ломкой, как стеклянная ёлочная игрушка.

Глава 6

Я не увидел ни трубок, ни шлема, ни чего-либо, что можно было бы окрестить «интерфейсом». Всё упрятано в недрах конструкции. Это настораживало пуще, чем если бы мне сунули в лицо пучок проводов. Провода, по крайней мере, честны. Здесь же технология работала так, будто не нуждалась в оправданиях перед пользователем.

Коль стоял сбоку, наблюдая за моими изысканиями с видом скучающего палача.

– Лёг, – произнес он ровно. – И не дёргайся. Умник, который вздумает брыкаться, получит дозу седатива и будет пускать слюни сутки. Мне плевать. А вот тебе – нет.

Говорил он буднично. Для него это был просто очередной вторник.

Я смерил взглядом Коля, затем вновь перевёл взор на капсулу. Втянув ноздрями воздух, поморщился. Он был сух, холоден и стерилен, словно в операционной перед трепанацией. Горло саднило, но эта мелкая неприятность уже не могла сбить с толку.

Шагнув в чрево машины, я на мгновение замер, фиксируя в памяти геометрию пространства. Где заканчивается борт, где находится опора, во что можно упереться ладонью в случае если что-нибудь пойдёт не так.

Снаружи доносился монотонный гул, напоминающий жужжание пчелиного роя в металлической трубе. Очередь двигалась. Клоны один за другим исчезали в своих ложементах, точно патроны, загоняемые в магазин. Кто-то бормотал что-то себе под нос, но я уже не вслушивался. Мир сузился до размеров моего пенала.

Я опустился в ложе. Материал, податливый и упругий, тут же принял меня в свои объятия. Не мягко, как пуховая перина, а правильно, инженерно-выверено. Спина легла ровно, поясница получила надёжную опору, плечи вписались в углубления. Могильный холод внешней оболочки здесь не ощущался – внутренние слои держали комфортную температуру тела.

Откинув голову, я почувствовал, как затылок и шея угодили точно в посадочное гнездо. Слишком точно, чтобы списать это на случайность. Пугающая эргономика напоминала капкан.

Коль навис надо мной, заслоняя свет.

– Сейчас система возьмёт тебя, – произнёс он равнодушно, так, наверное, палач обещает приговорённому скорое избавление от земных скорбей. – Вопросы задашь потом, если, конечно, останется чем их формулировать.

Он криво усмехнулся, довольный собственной остротой.

– Спи.

Я промолчал. Не оттого, что исчерпал запас слов, а оттого, что любые диалоги здесь имели ценность, равную нулю.

Я откинулся назад окончательно, доверяясь механизму.

Ложе приняло вес, и в тот же миг по внутренней поверхности саркофага пробежала тонкая змейка индикаторного света. Не яркая, не праздничная – сугубо служебная. В углу вспыхнули литеры и мой инвентарный номер: КГМ-0350. Система уже знала, кто я, даже если я сам отчаянно цеплялся за остатки своего имени.

Створки пришли в движение.

Без рывков, плавно, с неумолимостью могильной плиты. Я рефлекторно успел сделать последний глоток воздуха, пока полоска света не сузилась до толщины лезвия.

И в этот момент сзади, у основания черепа, я ощутил лёгкое, холодное давление. Будто к позвоночнику присосалась ледяная пиявка, нашла контакт и зафиксировалась намертво. Боли не было. Был лишь факт вторжения, от которого по хребту пробежала электрическая дрожь.

Гул станции отрезало, словно ножом.

Остался только я, этот высокотехнологичный гроб и нарастающее ощущение, что сейчас начнётся то самое «погружение», о котором я знал преступно мало.

Створки сомкнулись, и тьма накрыла меня плотной, бархатной крышкой.

* * * * *

Вначале было касание. Холодный поцелуй металла в основание шеи. Не укол, требующий немедленной реакции, а именно фиксация разъёма, соединение плоти и цифры. Я даже не успел осознать географию этого вторжения, ибо картинка перед глазами обнулилась в ту же долю секунды.

Это не походило на угасание лампы или банальное закрытие век. Исчезла сама возможность видеть, само понятие зрительного образа.

Сознание, однако, осталось при мне. Я ощущал своё тело как неопровержимый факт, но лишённый привычных доказательств. Дыхание – было, пульс – имелся, мысль – кое-как ворочалась. А вот слух упразднили, будто звукорежиссёр выкрутил ручку громкости на абсолютный ноль.

Я попытался пошевелить пальцами. Команда ушла в пустоту – я это чётко отследил, – но отклик вернулся с тягучей, ватной задержкой, словно пробивался сквозь толщу воды. Этого, впрочем, хватило, чтобы мозг поставил галочку, что паралича нет. Есть подключение.

Я попытался произнести вслух самое простое, что приходит на ум.

– Эй.

Голос не прозвучал. Я не услышал даже шума выдыхаемого воздуха. Горло не завибрировало, барабанные перепонки остались в безмятежном покое. Слово застряло внутри, как нерождённая мысль, которой запретили стать звуком.

И тут на внутреннем экране, прямо на сетчатке или, быть может, непосредственно в разуме, вспыхнула тонкая фосфоресцирующая линия. Сначала робкая, едва различимая. Затем она окрепла и собралась в строгие строки. Чистые символы, шрифт без засечек, лишённый всякого изящества. Никаких «добро пожаловать», никаких любезностей.

«КГМ-0350»

Чуть ниже:

«Инициализация…»

Я моргнул. Точнее, послал импульс моргнуть. Ощущение действия было, но я не поручился бы, что у меня сейчас вообще имелись веки в их физическом понимании. Интерфейс даже не дрогнул, игнорируя мои потуги.

Я предпринял вторую попытку, вложив в неё больше воли.

– Слышишь меня, железяка?

Ответ пришёл не звуком, а текстом, вспыхнувшим перед взором.

«Канал обратной связи: заблокирован.»

Я задержал дыхание, проверяя, способен ли я ещё на эмоции. Злость вскипела мгновенно, ибо злость – верная спутница бессилия, когда тебя лишают права голоса.

Третья попытка, уже из чистого упрямства, граничащего с отчаянием.

– Открой канал!

«Канал обратной связи: заблокирован.»

Трижды. Ровно. Без вариаций. Бесстрастно.

Я понял, что биться головой об эту стену – занятие для идиотов. Не потому, что я смирился. А потому, что я умею считать ресурсы. Здесь, в этой тьме, единственным моим капиталом оставался самоконтроль, и транжирить его на перепалку с тумбочкой было бы верхом расточительства.

Я выдохнул – медленно, протяжно. Сухая глотка отозвалась так, будто я проглотил горсть песка. Жажда сидела внутри занозой, напоминая о бренности плоти. В иной ситуации я бы уже припал к фляге. Здесь же я мог лишь констатировать факт: организм желает пить. Вердикт: организм перебьётся.

Система, меж тем, продолжала свою бюрократическую мессу.

«Субъект: КГМ-0350»

«Пол: мужской»

«Доступ: подтверждён»

«Синхронизация: активна»

«Проверка памяти: частично заблокирована»

На строке о памяти я споткнулся взглядом. Сам факт блокировки говорил о том, что содержимое моей черепной коробки мне более не принадлежит. Его можно запирать, отпирать, цедить по капле. Выходит, моё драгоценное «я» в этом заведении числится не личностью, а функцией, подлежащей модерации. Неплохо. Значит, я могу частично и полностью разблокировать свою память. Или не могу?

Строки бежали дальше, сухим медицинским отчётом:

«Сердечно-сосудистая система: норма»

«Дыхательная система: норма»

«Опорно-двигательный аппарат: норма»

«Нейроинтерфейс: активен»

«Когнитивные функции: норма»

«Психический статус: норма»

«Тревожность: повышена»

Я позволил себе мысленную усмешку. Тревожность повышена. Какое глубокое наблюдение! Я заперт в гробу, меня именуют инвентарным номером, лишают возможности говорить, а в шее торчит неведомый штырь. Если бы тревожность оставалась в норме, это означало бы одно из двух: либо субъект клинический идиот, либо покойник.

Система, покончив с диагностикой, переключилась в режим ментора. Шрифт укрупнился, паузы стали ритмичнее, словно рассчитанные на вдалбливание информации в тупые головы курсантов.

«Проверка завершена.»

«Базовый курс обучения: загрузка.»

«Режим: обучающий транслятор.»

«Канал обратной связи: недоступен.»

Слово «транслятор» резануло слух, коего у меня не было. Оно подразумевало простую и жестокую истину: «мы будем вещать, а ты будешь внимать».

И тут система вывалила на меня оглавление моей новой жизни.

«Уровень обучения: 10 кругов.»

Десять кругов? Неплохо… Я был уверен, что не был религиозным или даже верующим человеком, но ассоциация с дантовым адом была столь очевидна, что стало не по себе. Список пополз вверх, строка за строкой:

«Круг 1: Определение предрасположенности.»

«Круг 2: Выявление уточнённой предрасположенности.»

«Круг 3: Доступ запрещён.»

«Круг 4: Доступ запрещён.»

«Круг 5: Доступ запрещён.»

«Круг 6: Доступ запрещён.»

«Круг 7: Доступ запрещён.»

«Круг 8: Доступ запрещён.»

«Круг 9: Доступ запрещён.»

«Круг 10: Доступ запрещён.»

Перечень иссяк, и повисла тишина, плотная, осязаемая, давящая на виски. Я ждал пояснений. Сноски. Ремарки. Почему запрещён? Кем наложено вето? Что, чёрт возьми, скрывается за этими запретами?

Но пояснений не последовало. Система, с равнодушием асфальтового катка, перешла к следующему пункту протокола, будто фраза «доступ запрещён» была столь же естественна и благостна, как «доброе утро».

«Пояснение: базовый курс предназначен для запуска процесса обучения».

«Пояснение: дальнейшие круги ограничены настройками администратора станции».

Мне захотелось узнать, что за таинственная персона скрывается за титулом «администратор». Кто дёргает за ниточки в этом кукольном театре? Живой человек из плоти и крови? Бездушный алгоритм, написанный программистом? Или просто должность, кресло, в котором сидит пустота? Впрочем, вопрос застрял в глотке, так и не родившись. Задавать их бесполезно.

Система, не обращая внимания на них, продолжала чеканить строки:

«Инициализация нейрон-линка: активна».

«Синхронизация когнитивных функций: подготовка».

«Состояние тела: подготовлено».

«Состояние тела: усилено и готово к работе».

Фраза об усилении прозвучала с той же будничной интонацией, с какой механик сообщает о замене масла в картере. Я, повинуясь старой привычке лётчика слушать машину, прислушался к собственной оболочке. И, признаться, был озадачен. Тело действительно ощущалось иначе. Мышцы налились какой-то чугунной, уверенной плотностью. Позвоночник выпрямился и лёг так идеально, будто его перебрали позвонок за позвонком, устранив все заводские дефекты. Суставы работали беззвучно и гладко, как смазанные подшипники.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, чтобы проверить эту новую силу, но ощущение распирающей мощи было отчетливым и почти пугающим. Меня отремонтировали. Меня улучшили. Но не для моего блага, а для повышения КПД.

Тем временем перед взором возник очередной блок информации, призванный, очевидно, ознакомить меня с распорядком моего нового существования.

«Параметры практики: базовый минимум – 16 часов в сутки».

«Настройки: установлено администратором станции».

«Контроль выполнения: активен».

«При невыполнении: отчёт администратору станции».

«Дальнейшие санкции: определяются администратором станции».

Шестнадцать часов.

Я мысленно присвистнул. Если перевести этот сухой канцелярит на человеческий язык, картина вырисовывалась прелюбопытная. Ты бодрствуешь. Ты пашешь. Ты вгрызаешься в гранит науки или что там они предложат. Ты выжимаешь себя досуха, как лимон. А оставшиеся жалкие крохи времени тебе милостиво даруют, чтобы ты не сдох окончательно и смог завтра снова встать в строй.

Это не обучение, а каторга. Это эксплуатация в дистиллированном виде.

В голове мелькнула простая мысль, что если бы эта программа предназначалась для «спасения человечества» или иной благородной цели, цифры были бы гуманнее. Они были бы гибче. Здесь же оговорок не было, как нет их в приговоре трибунала.

Система, словно уловив моё внутреннее негодование, поспешила добавить ехидное уточнение:

«Дополнение: при желании субъект может находиться в обучающей капсуле дольше базового минимума».

«Ограничение: доступ запрещён».

Выглядело это издевательски. Словно написали строку, а потом топором отрубили объяснение. Что именно запрещено? Почему? Где пределы дозволенного? Ответов не было. Мне скармливали факты, нарезанные крупными ломтями.

Далее последовал блок, касающийся вещей совсем уж приземлённых – того, что я видел в коридоре и ощущал пересохшей глоткой.

«Питание: рацион базового уровня».

«Пищевые таблетки: 3 единицы в сутки».

«Состав: базовый минимум энергии».

«Состав: витамины, минералы, микроэлементы – базовый уровень».

«Гидратация: вода – 3 бутылки в сутки».

Система выдержала паузу, а затем выплюнула строки, которые выглядели как попытка оправдаться, тут же пресеченная цензурой.

«Дополнение: станция предоставляет расширенные варианты питания…»

«Доступ запрещён».

«Дополнение: станция предоставляет расширенные варианты гидратации…»

«Доступ запрещён».

Раздражение, копившееся внутри, вскипело чёрной волной. Здесь уже не было высоких материй и абстракций. Это касалось моего желудка. Грубо, зримо, бесцеремонно.

Три бутылки воды. При такой сухости воздуха и могильном холоде это звучало не как забота, а как дозированная пытка. Не уморить жаждой сразу, но держать на грани, чтобы организм просто не погиб. Чтобы мозг не отвлекался на мечты о свободе, а помнил лишь о глотке воды.

Система продолжила.

«Норма гидратации в стандартном режиме…»

«Доступ запрещён».

«Интервал выдачи воды в стандартном режиме…»

«Доступ запрещён».

Я понял. Мне пытались рассказать «как должно быть по уставу», но невидимая рука Администратора затыкала рот местной Системе. Мне было достаточно самого факта того, что нормальная жизнь где-то существует. Но она от меня спрятана за семью печатями. Значит можно вырваться на свободу и найти её.

Система вновь перешла на официальный, менторский тон.

«Напоминание: попытки вмешательства в работу оборудования не рекомендуются».

«Напоминание: попытки нарушения процедур фиксируются».

«Напоминание: поведение субъекта оценивается».

Последняя фраза резанула слух. Не «карается». Не «пресекается». Оценивается. Стало быть, где-то существует документ, где меня взвешивают и измеряют. Где-то есть шкала, определяющая мою годность или негодность. К чему?

Я решил провести эксперимент. Раз уж мы беседуем через нейро-линк, стало быть, этот «телефон» должен работать в обе стороны. Я сосредоточился, собрав волю в кулак, и мысленно, но чётко скомандовал:

«Открыть справку».

Тишина. Пустота.

Я повторил, вложив в мысль всю свою офицерскую настойчивость:

«Вызов меню».

Ноль реакции. Глухая стена.

Однако через секунду всплыло сообщение, подтверждающее, что меня услышали, поняли, но сочли недостойным ответа.

«Канал обратной связи: заблокирован».

Значит, она слышит. Она всё понимает. Она просто отказывает мне в праве голоса. Я выдохнул, отпуская гнев.

Интерфейс моргнул и погас, уступая место тому, что на современном жаргоне именуется «видеорядом».

Впрочем, никакой художественности там не было и в помине. Тонкие линии, контуры, координатная сетка. Мне демонстрировали схему, чертёж, сухую выжимку реальности.

Появилось обозначение:

«Орбитальная станция: …»

Строка оборвалась, будто кто-то вырвал страницу из книги.

«Доступ запрещён».

Вторая попытка, такая же жалкая:

«Орбитальная станция: идентификатор…»

«Доступ запрещён».

Третья попытка выглядела как гнилой компромисс:

«Орбитальная станция: номер – ####».

Четыре бессмысленных символа вместо имени. И издевательское примечание:

«Примечание: часть данных скрыта настройками администратора станции».

Я отметил это как важный штрих. Система не умела лгать красиво. Она не сглаживала углы. Она показывала обрубок правды и честно ставила штамп: «Скрыто».

Картинка сменилась. Это была не панорама, а интерфейс-плакат, условный макет. Коридоры – линии, блоки – прямоугольники, переходы – стрелки.

Глава 7

Стрелки горели ярче всего. Контрастные, ядовитые, режущие ментальный взор. Я вспомнил те, на полу, что вели нас, как стадо на бойню. Здесь цвет был иной, но суть та же. Нас всех ведут. Выбора нет. Есть только маршрут.

Система сопровождала эту графику скупыми комментариями:

«Субъект находится в обучающем секторе станции».

«Доступ субъекта ограничен».

«Перемещение субъекта осуществляется по направляющим меткам».

«Нарушение маршрута фиксируется».

Макет на секунду приблизился, и я увидел зоны, подсвеченные слабым, тлеющим светом – «активные». Остальное тонуло в серой мгле. Не выключенное, нет. Запертое.

На некоторых закрытых секторах вспыхивали, как предупреждающие знаки на минном поле, надписи:

«Доступ запрещён».

«Доступ запрещён».

«Доступ запрещён».

Это походило на демонстрацию дразнящей недоступности. Мне показывали весь мир, но тут же били по рукам: «Не трогай, не твоё». Уж лучше бы показали только мою камеру. Видеть запертые двери куда мучительнее, чем не знать о них вовсе.

Система двинулась дальше, неумолимая, как паровой каток.

«Назначение обучения: подготовка к колонизации».

Я ждал подробностей. Что за колонизация? Куда нас собираются заслать? На Марс? В другую галактику? В преисподнюю?

Система выдала сухой, обрезанный до полной стерильности блок:

«Колонизация: выполнение задач по заселению, освоению, развитию и удержанию территории».

«Параметры задач зависят от предрасположенности».

«Определение предрасположенности: Круг 1».

Далее она, словно прилежная секретарша, попыталась перечислить направления. И снова с размаху ударилась лбом о стену запрета.

«Профили специализации: …»

«Доступ запрещён».

«Профили специализации: …»

«Доступ запрещён».

Лишь на третий раз она сумела выдавить из себя куцый обрывок информации:

«Профили специализации включают: технические, управленческие, боевые, медицинские, логистические направления».

На слове «боевые» я внутренне подобрался, словно пёс, учуявший запах пороха и палёной шерсти. Романтикой здесь и не пахло. В словаре здешних кукловодов «боевой профиль» вовсе не означал рыцарский турнир или охрану складов с тушёнкой. Это означало, что из тебя намерены выковать молоток, чтобы забивать гвозди в крышку чьего-то гроба. А инструмент… Инструмент не имеет права на мораль, его задача – быть твёрдым и бить точно.

Система, словно подтверждая мои самые мрачные опасения, тут же добавила:

«Подробности профилей: Доступ запрещён».

Иными словами, мне показали красивую этикетку на пустой бутылке. Витрина, за которой скрывается пустота или, что вероятнее, какая-то мерзость. Иначе, какой смысл что-либо скрывать.

Макет станции перед моим мысленным взором вновь претерпел метаморфозу. Теперь передо мной висела схема капсулы в разрезе – той самой, в чреве которой я находился. На чертеже она выглядела стерильно-безупречной, как иллюстрация или блоксхема, где человек – лишь контур, заполняемый функциями.

«Ложемент: активен».

Я мысленно пометил этот термин. Стало быть, всё же ложемент. Не гроб, не ящик, а техническое устройство для фиксации биомассы. Звучит сухо, по-инженерному, без сантиментов.

«Нейрошунт: активен».

А вот это уже ударило конкретикой. Я не видел ни трубок, ни змеящихся проводов, но теперь бездушная машина именовала вещи своими именами. То холодное, чужеродное, что я ощущал в основании черепа, получило название.

«Нейролинк: активен».

«Синхронизация нервной системы: 98.72%».

«Нагрузка: в пределах нормы».

Система выплюнула следующий блок информации, явно составленный для тех, чья психика начала давать трещины:

«Субъект не покидает тело».

«Сознание субъекта сохраняется».

«Погружение осуществляется через нейроинтерфейс».

Я обратил внимание на эту иезуитскую формулировку. Никаких утешений. Сухая констатация факта: не покидает, сохраняется, осуществляется. Словно инструкция к токарному станку, что деталь закреплена, а резец подан. Проблема в том, что я не резец, а деталь. Оставалось только гадать, сколько стружки с меня снимут.

Тут же всплыла ещё одна лексически стерильная строка:

«Вопросы субъекта не обрабатываются. Канал обратной связи: заблокирован».

Будто мне заткнули рот кляпом и вежливо напомнили: «Внимайте молча».

Далее потекли сухие данные. И выглядело это так, словно система, страдающая болтливостью, порывалась выдать государственную тайну, но в последний момент получала по пальцам линейкой.

«Тело субъекта собрано по стандарту…»

«Доступ запрещён».

Вторая попытка пробиться сквозь цензуру:

«Тело субъекта оптимизировано по параметрам…»

«Доступ запрещён».

С третьей попытки ей всё же удалось выдавить дозволенный минимум:

«Оптимизация тела: повышенная выносливость, ускоренное восстановление, повышенная адаптивность».

Но четвёртая строка была безжалостно обрублена на полуслове, как голова на гильотине:

«Происхождение стандарта оптимизации…»

«Доступ запрещён».

Я сделал зарубку в памяти. Не потому, что успел выстроить теорию заговора, а потому что разум, привыкший к анализу, автоматически фиксирует белые пятна на карте. Именно в таких местах, где информация обрывается в пустоту, обычно и прячутся самые жирные черти.

Система, закончив с преамбулой, вернулась к режиму «муштра начинается немедленно».

«Переход к Кругу 1».

«Круг 1: Определение предрасположенности».

«Метод: симуляция».

«Режим: полный нейролинк».

«Длительность: определяется системой».

«Минимум практики: 16 часов в сутки».

Она повторила эту цифру ещё раз, словно ставила сургучную печать на приговоре. Шестнадцать часов. Каторга. Галеры.

«Контроль выполнения: активен».

И тут последовало то, что можно было бы счесть шантажом, будь у машины чувства:

«Невыполнение базового минимума фиксируется как отказ от практики».

«Отказ от практики фиксируется как снижение пригодности».

«Снижение пригодности: отчёт администратору станции».

Логическая цепочка была проста, как удар кирпичом по голове. Не учишься – становишься бракованным изделием. Бракованное изделие оценивается ниже. А с низкосортным товаром, как известно, не церемонятся – его утилизируют. Моя судьба ставилась в прямую зависимость от некоего безликого рейтинга.

Во мне вскипело горячее, почти мальчишеское желание сделать что-нибудь поперек. Плюнуть в этот виртуальный экран, отказаться, взбунтоваться – просто чтобы доказать, что я не шестеренка и не «субъект».

Но я тут же осадил себя. Это – реакция истерички, а не офицера. Система, будь она неладна, сконструирована именно так, чтобы подобные порывы сжирали человека изнутри. Ты тратишь драгоценные силы на демонстрацию гонора, а бесстрастный алгоритм просто переносит твою фамилию в список «проблемных активов».

Я выдохнул, прогоняя гнев. Если в этом аду и существует лазейка, то открывается она не бунтом, а ледяной дисциплиной. Сейчас мне нужно слушать, запоминать, сохранять рассудок в холоде… И делать выводы. Не потому, что я принимаю их правила игры безоговорочно, а потому, что я намерен изучить правила этой игры, чтобы потом, при случае, перевернуть доску.

Интерфейс слегка померк, готовясь сменить декорации. Экран потемнел, и в центре возникла лаконичная надпись:

«Подготовка симуляции…»

«Стабилизация когнитивного фона…»

«Стабилизация…»

Картинка дрогнула, и я ощутил тошнотворный провал внутри, точно в скоростном лифте, у которого оборвался трос. Только падал я не в шахту, а в глубины собственного восприятия.

Система, словно заботливая нянька-отравительница, добавила ещё один блок о питании:

«Рекомендация: поддерживать гидратацию перед практикой».

«Рекомендация: использовать пищевые таблетки согласно норме».

И снова – жалкая попытка расширения информации:

«Дополнение: в стандартном режиме станция предоставляет…»

«Доступ запрещён».

Я уже не злился. Я привыкал к ритму и узору умолчаний. Скрыто, запрещено, ограничено. Это не сбой, это здешняя норма жизни.

Затем перед внутренним взором поплыло то, что должно было послужить «мягким входом». Никаких пасторальных пейзажей или успокаивающей музыки. Сухой и функциональный видеоряд.

Череда изображений, похожих на плакаты по технике безопасности. Схема: человечек в капсуле, нити нейроинтерфейса, подписи.

«Симуляция воспринимается как реальность».

«Боль и страх возможны».

И третья строка, на которой я вновь споткнулся взглядом:

«Смерть в симуляции не является смертью тела».

Система лгала, или, по крайней мере, недоговаривала. Мозг, натренированный на выживание, мгновенно достроил недостающую часть уравнения: смерть в иллюзии не убивает плоть, но она способна вдребезги разнести рассудок. Она может оставить такой рубец страха, что ты уже никогда не будешь прежним. Душу можно искалечить и без физических ран.

Далее последовал краткий блок угроз:

«Нарушение процедур симуляции фиксируется».

«Попытки вмешательства фиксируются».

«Попытки сопротивления фиксируются».

Вывод был прост. Даже сопротивление идет в зачёт. Ты можешь биться, как рыба об лед, но и это станет лишь строчкой в твоей характеристике.

Система вывела финальный аккорд:

«Переход к симуляции: сейчас».

Я почувствовал, как пространство капсулы, само ощущение физического тела, растворилось в небытии. Меня выдернули из реальности и перенесли в точку абсолютного нуля.

Перед глазами, на девственно чистом фоне, вспыхнуло последнее уведомление:

«КГМ-0350».

«Круг 1: старт».

И тут же, словно насмешка мироздания, на мгновение вылезла ошибка, какой-то программный глюк, недошитый лоскут цифровой ткани:

«Доступ запрещён».

Строка мигнула и исчезла, как призрак. Я успел лишь отметить: даже здесь, на пороге их святая святых, система не идеальна. У неё есть швы, есть прорехи. И это давало слабую, безумную надежду.

Из тьмы начала проступать новая реальность, и я понял, что вводная часть окончена. Шутки в сторону.

Я вцепился в единственную мысль, простую и надежную, как парашютное кольцо – смотреть в оба, запоминать всё и не дергаться раньше времени.

«КГМ-0350».

«Круг 1: старт».

Тьма сомкнулась надо мной плотно, душно, словно меня зашили в бархатный мешок, позабыв оставить отверстие для дыхания. Это было не пространство в привычном, земном понимании, где есть верх, низ и линия горизонта. Здесь царило инфернальное Ничто. Стены отсутствовали, потолок растворился, а пол ощущался лишь потому, что пятки не проваливались в бездну. Доверять этой тверди было так же бессмысленно, как доверять клятвам шулера, но выбора мне не предоставили.

Однако, зрение всё же уцепилось за деталь.

Впереди, в нескольких шагах, прорезая антрацитовую черноту, вспыхнула нить. Тонкая, ослепительно белая. Слишком ровная, слишком правильная, она вызывала почти физическую тошноту своей геометрической безупречностью. Лежала она на чёрном, как на матовой бумаге, и уходила в бесконечность, где само понятие «вдаль» существовало лишь как абстрактная математическая идея.

Система, судя по всему, обожала идеи. Они выходили у неё куда лучше, чем конкретные образы.

«Симуляция: активна».

«Режим: полный нейролинк».

«Круг 1».

«Модуль 1: определение предрасположенности».

«Метод: физическая оценка».

Я машинально втянул в себя воздух, хотя рассудком, холодным и циничным, прекрасно понимал, что если я здесь и дышу, то это не работа легких, а всего лишь фантомная привычка. Тем не менее, грудная клетка послушно вздыбилась. Диафрагма послушно отработала цикл. В горле запершило от сухости.

Слишком уж реалистично всё для того, что они именовали «методом симуляции».

Я опустил взор вниз. Ноги – мои. Руки – мои. Пальцы подрагивали мелкой дрожью, какая бывает после глубокого, летаргического сна или сильнейшего нервного потрясения. Я пошевелил кистью, сжал пальцы в кулак, разжал их, проверяя отклик. Механика тела работала безукоризненно. Ни задержек, ни скрипа, ни той предательской вялости, что сковывает движения в дурных снах. Тело слушалось идеально.

Если это и была чужая оболочка, то моя многострадальная психоматрица уже сидела в ней плотно, как пробка в графине с водкой.

Внутри, словно пружина, распрямилась старая офицерская привычка: сперва – рекогносцировка, затем – действие. Но ориентироваться было решительно не на что. Чёрное пространство вокруг меня не давало ни единой зацепки. Только линия, только направление, и свербящее чувство в затылке, подсказывающее, что за спиной – где бы это «за спиной» ни находилось – за мной наблюдают и оценивают по неведомой шкале.

«Субъект: внимание».

«Тест 1: скорость».

«Позиция: старт».

Нить под ногами мигнула. В сантиметре от моих носков материализовалась короткая поперечная черта – стартовая отсечка. Ровно. Аккуратно. Без малейшего права на вольную трактовку.

Я шагнул вперед, приставив носки к линии. В голове мелькнула ядовитая мысль, что даже здесь, в этом цифровом чистилище, они не командуют «вперёд». Они командуют «позиция». Ты для них не человек, не личность, а фигура на шахматной доске, пешка, которую переставляют безмолвные гроссмейстеры.

«Команда: бежать».

«Дистанция: 50».

Пятьдесят чего? Метров? Километров? Аршин? Миль? Саженей? Или вовсе неведомых единиц измерения этой станции – уточнять не стали. Видать не моего ума дело решать, что считать за «пятьдесят». Задача у меня другая – исполнять.

Я сорвался с места, словно спущенная с цепи гончая.

И в то же мгновение осознал две любопытные вещи.

Первая: старт вышел образцовым. Мышцы сработали чётко, как поршни смазанного двигателя, корпус ушел в наклон, руки включились в синхронный танец, стопа впечаталась в твердь без проскальзывания. Тело оказалось сильнее, собраннее, злее, чем можно было ожидать.

Вторая: линия под ногами не была просто рисунком.

Это была колея. Узкая дорожка света подхватывала, влекла вперед, как невидимый канат. Она не толкала в спину физически, нет. Но она задавала жесточайший вектор движения. Ты бежишь, и мозг твой уверен, что истина только здесь, на этой белой полосе. Шаг в сторону – и тут же по нервам бьет лёгкая, мерзкая рябь, будто само окружающее пространство брезгливо выталкивает тебя обратно.

На двадцатом шаге впереди полыхнула финишная черта. Я пересёк её и по инерции, сбрасывая скорость, пробежал еще немного.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Никаких цифр. Даже сухого «удовлетворительно» не удостоили.

Система хранила молчание ровно две секунды. Я успел лишь перевести дух и отметить, что сердце колотится часто, но ровно как метроном. В груди не жгло огнем. Лёгкие не разрывались. Ноги не налились свинцовой тяжестью. Чужое – или, скажем точнее, новое – тело работало исправно. По крайней мере, мне казалось, что я прежний ещё никогда до этого не был в такой прекрасной форме. Но это требовалось испытать и Система была со мной согласна.

«Тест 2: скорость/выносливость».

«Дистанция: 400».

«Команда: бежать».

Линия, издеваясь, вытянулась дальше. Финиш отпрыгнул во тьму, и теперь мне предстояло бежать уже не на рывке, а в рабочем темпе. На той проклятой дистанции, где техника и воля начинают значить больше, чем кратковременный рывок.

Я поймал ритм. Вдох на два шага, выдох на два. Ступни касались поверхности мягко, по-кошачьи, без лишних ударов. Плечи опущены, руки не болтаются плетьми, а ведут, задают инерцию. Сухие и экономные движения.

Система не вмешивалась. Она бесстрастно наблюдала, как я расходую свой ресурс.

Финиш вспыхнул неожиданно близко. Я пересёк черту и замер.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Тьма вокруг оставалась всё той же непроницаемой. Я был один. В нормальной казарменной подготовке всегда присутствует шум: дыхание строя, топот сапог, мат сержанта. Здесь же царил вакуум. А в вакууме человек слышит самого себя слишком отчётливо, и мысли становятся громкими, как удары колокола. Но Система не дала мне их услышать.

«Тест 3: выносливость».

«Дистанция: 1000».

«Команда: бежать».

Километр – это уже не детские игры в салочки. Это проверка того, как организм держит удар, как психика переносит монотонность бытия, как мозг, распределяет скудные силы.

Я в очередной раз побежал.

Глава 8

Минуты тянулись странно, словно резиновые. В симуляции время течёт по иным законам. Я вроде бы и бежал, считал шаги, вдохи и пытался удержать темп, а в голове сидело сомнение – а не растянули ли дистанцию нарочно? Не издеваются ли, желая, чтобы ты выдохся раньше срока? Вдруг этот километр – бесконечная лента Мёбиуса?

Но тело не вступало в полемику с разумом. Тело работало, нагнетая давление в артериях.

Я поймал себя на злой, колючей мысли, что если бы меня так готовили в нормальной армии, я бы почел это за ненаучную фантастику. Ни пота, заливающего глаза, ни сбитых мозолей. И где-то там, за заблокированными строками кода, за семью печатями, наверняка таились причины, почему минимум задран так высоко. К чему нас готовят? К битве с демонами? К штурму небес?

Вспыхнул финиш. Пересёк.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Я хотел спросить. Любой нормальный, живой человек, не превратившийся окончательно в бессловесную скотину, захотел бы спросить. Что вы там измеряете? Что ищете в моих жилах? Каковы критерии отбора?

Я открыл рот, и слова даже успели сформироваться на языке, готовые вырваться наружу.

– Эй, вы там…

«Вопросы субъекта не обрабатываются».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Голос системы прозвучал не как ответ. Это было похоже на то, как чиновник захлопывает окошко регистратуры перед носом просителя. Как удар линейкой по пальцам от школьного учителя. Табличка «Руками не трогать, вопросов не задавать, дышать через раз».

Я усмехнулся. Ладно. Стало быть, играем в молчанку. В эту игру можно играть вдвоём.

«Тест 4: выносливость (длительная)».

«Дистанция: 5000».

«Команда: бежать».

Вот оно. Пять километров. Дистанция, на которой уже не спрячешься за голым характером или наглостью. Здесь уже всё решает база, фундамент, то, из чего ты сделан на самом деле.

Линия вытянулась во тьму так безнадёжно, так тоскливо, будто ей вовсе не было конца. Финиша мне не показали. Ни малейшего намёка, ни светящейся точки вдалеке. Только дорожка призрачного света, зовущая в никуда, и абсолютная пустота вокруг.

Я побежал.

Первые сотни метров пролетели легко. Тело держало темп с такой непринуждённостью, будто я всю свою сознательную жизнь только и делал, что бегал по этой светящейся полосе. Ноги пружинили, дыхание оставалось глубоким и ровным.

Но пустота лишала ориентиров. На втором километре монотонность начала разъедать волю. Здесь не было ветра, чтобы освежить лицо, не было смены пейзажа, чтобы отвлечь глаз. Только ритмичное мелькание белой полосы и стук собственного сердца, отдающийся в ушах.

Тук-тук. Тук-тук.

Появилась усталость, но правильная, рабочая, честная. Не паника, не ломка наркомана, а тяжесть наливающегося свинцом тела. Медицинский факт, свидетельствующий о том, что я уже немало пробежал, мышцы греются, гликоген сгорает, дыхание тяжелеет, сердце активней толкает кровь, требуя всё больше кислорода.

«Зачем?» – шептал внутренний голос, вкрадчивый и липкий. – «Куда ты несёшься, дурак? Финиша нет. Тебя обманули. Это колесо для белки. Остановись. Перейди на шаг. Никто не увидит. Здесь же никого нет, только ты и чёртова тьма».

Я стиснул зубы. Знаем мы эти песни. Стоит лишь раз послушать и лишь на секунду дать слабину – и ты проиграл. Система, видимо, только этого и ждёт. Что если фиксируется не время? Вдруг все эти тесты только затем чтобы зафиксировать момент слома.

С этими мыслями я прибавил темп. Назло. Наперекор шёпоту в голове. Сломать меня хотите? Не дождётесь.

Третий километр дался тяжелее. Пот, которого в симуляции, по идее, быть не должно, заливал лицо вполне реально. Лёгкие начали гореть сухим огнём. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. Каждый вдох приходилось вырывать у пустоты с боем. Ноги стали чужими, тяжёлыми, будто к лодыжкам привязали гири.

«Ты – ресурс», – вспомнились слова Коля.

«Ну уж нет, – огрызнулся я мысленно. – Я не ресурс. И я добегу, даже если эта линия ведёт в преисподнюю».

На четвёртом километре реальность начала плыть. Чёрное поле вокруг задрожало, пошло цветными пятнами. Белая линия стала двоиться, извиваться, как змея. Это гипоксия стучалась в двери сознания. Мозг, лишённый притока сахара, начал паниковать, подбрасывая галлюцинации. Мне казалось, что из тьмы на меня смотрят тысячи глаз, оценивающих, взвешивающих, ждущих, когда я упаду.

Я сосредоточился на дыхании: вдох – шаг. Выдох – ещё шаг. Превратить себя в машину. У машины нет жалости к себе. Машина просто выполняет программу.

И вдруг, когда казалось, что этот бег будет длиться вечно, впереди забрезжил свет. Финиш.

Он был ещё далеко, но сам факт его существования подействовал как укол стимулятора. Я добежал, выжимая из этого модифицированного тела всё, что в него заложили неведомые генные инженеры. Может это тело сильнее и выносливее человеческого, но лишь в потенциале. Нужны годы тренировок и самодисциплины, чтобы его натренировать. Как иначе объяснить то, что привычная дистанция утренней пробежки, чуть не сломала меня.

С этими мыслями я бежал к этой финишной черте с единственным желанием – преодолеть её, оставить позади.

Последние метры я уже падал вперёд, перебирая ногами, чтобы не рухнуть лицом вниз.

Но пересёк.

Инерция протащила меня ещё несколько шагов, и я остановился, упершись руками в колени, хватая ртом несуществующий воздух. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Перед глазами плясали красные круги.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Состояние субъекта: утомление 2-й степени».

«Восстановление: инициализация».

Я ожидал, что мне дадут время отдышаться. Но у Системы были свои представления о милосердии.

Внезапно тяжесть в ногах исчезла. Жжение в лёгких испарилось, словно кто-то выключил рубильник боли. Тело наполнилось прохладой и свежестью. Это было не естественное восстановление, а принудительный сброс параметров. Меня просто «обнулили», подготовив к следующему этапу. И это, на самом деле, пугало и напоминало о том, что самочувствие – не собственность индивида, а настраиваемый параметр. Отчего это оказалось таким пугающим? На задворках сознания мелькнула мысль о том, что здешним хозяевам ничего не стоит применять эту в возможность в карательных целях. Посадили неугодного у капсулу, загрузили параметры боли и можно пытать провинившегося сколько душе угодно. Естественно, развивать эту свою догадку не стал. Кто его знает… Насколько вообще широки возможности местного администратора по чтению мыслей. Подсказывать варианты воздействия на студентов или скорее заключённых, я не собирался.

«Переход: ловкость».

«Тест 5: препятствия».

«Команда: пройти».

Линия под ногами, служившая мне путеводной нитью, дрогнула, распалась на мириады светящихся искр и тотчас собралась заново, повинуясь прихоти невидимого демиурга.

Передо мной выросло нечто. Казалось, чья-то гигантская рука взяла ножницы и вырезала из плотной ткани тьмы геометрически правильные формы, тут же залив их холодным, мертвенным светом. Низкая перекладина – на уровне пояса. За ней, в зловещей перспективе, – барьер повыше. Ещё дальше угадывалось нечто вроде узкой балки, перекинутой через бездну. Всё было исполнено в минимализме. Я видел лишь то, что требовалось для действия. Никаких лишних деталей, никаких текстур дерева или ржавчины металла. Это была голая функция, лишённая души и материи.

Я шагнул к перекладине.

Первое препятствие я перемахнул, едва коснувшись поверхности. Вторая преграда заставила поднять колени выше, к самой груди. Третья – уже на уровне солнечного сплетения – потребовала прыжка с опорой на руки. Я перелетел через неё, чувствуя, как послушно пружинят мышцы, как точно работают суставы.

Балка оказалась узкой, шириной не более ладони. Я осторожно поставил ногу на светящуюся поверхность. Ощущение было парадоксальным. Глаза видели пустоту и свет, а подошва чувствовала твёрдую, шероховатую поверхность. Сцепление – стопроцентное. И вот тут рассудок снова получил щелчок по носу. Ты прекрасно понимаешь, что это морок, симуляция, эфир, но вестибулярный аппарат вопит, что падение будет настоящим. И кости хрустнут по-настоящему.

Я двинулся по балке, балансируя, чуть разведя руки в стороны, подобно канатоходцу в цирке. Шаг, другой, третий…

Внезапно в темноте справа раздался сухой, злорадный щелчок.

Пластина под моей опорной ногой предательски дрогнула, накренилась, словно кто-то невидимый решил подшутить и проверить, насколько крепко я держусь за жизнь. Это было форменное свинство со стороны администратора. Я качнулся, сердце прыгнуло к горлу, исполнив неприятный кульбит, но тело сработало быстрее мысли – мышцы-стабилизаторы включились мгновенно, возвращая равновесие.

Бездушная вуайеристка наблюдала, как я реагирую на подлость.

Дальше полоса препятствий превратилась в изощрённое испытание. Барьер – прыжок. Сетка, сплетённая из лазерных лучей, – пролезть, извиваясь ужом. Низкий тоннель, давящий на психику клаустрофобией, – проползти на локтях. Платформа, висящая в пустоте, – подпрыгнуть, ухватиться пальцами за край, подтянуться, перевалить тело наверх.

На третьем круге повторений я уловил логику. Сложность увеличивалась не высотой барьеров и не длиной пролётов. Усложнение достигалось игрой на комбинациях. В тот момент, когда лёгкие начинали гореть, а дыхание сбивалось, мне подсовывали задачу на ювелирную точность. Когда мышцы рук забивались молочной кислотой и наливались свинцом, меня заставляли балансировать. Когда внимание притуплялось и мозг расслаблялся, ожидая рутины, – подбрасывали сюрприз вроде исчезающей ступени.

И всё это – в гробовом молчании. Без объяснений. Без подбадривания. Без малейшей обратной связи. Только сухая констатация факта.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Я выпрямился, пытаясь размять плечи. Суставы хрустнули с приятным, живым звуком. Тело продолжало удивлять. Оно не рассыпалось, не ныло, не просило пощады, а работало с пугающей эффективностью, будто встроенный в него ресурс прочности был рассчитан на десятикратные перегрузки.

«Тест 6: прыжок».

«Формат: длина».

«Команда: выполнить».

Декорации сменились мгновенно, без театральных пауз. Передо мной пролегла линия старта, а впереди, уходя в бесконечность, расстелилась подсвеченная полоса – зона приземления. Никаких отметок метража. Никаких флажков. Только императив: «Сделай».

Я отступил на шаг, глубоко вдохнул спертый воздух симуляции, сделал два стремительных шага разбега и оттолкнулся.

Полёт длился долю секунды, но показался вечностью. Приземление вышло мягким, пружинистым. Колени согнулись под правильным углом, гася инерцию. Я сделал шаг вперёд, выравниваясь. Никаких травм, никаких растяжений.

«Фиксация: выполнено».

«Повтор: да».

Второй прыжок – дальше. Я вложил в толчок чуть больше силы. Третий – ещё дальше. Меня не спрашивали, сколько я могу. Не задавали планку. Просто заставляли прыгать, выжимая из меня метры, пока не увидят предел, за которым начинается разрушение.

На седьмом прыжке, когда я, казалось, перелетел небольшую реку, в бедре появилось тянущее, предостерегающее ощущение. Это была ещё не боль, а лишь предупреждение организма: «Осторожнее, хозяин». Мышца звенела, как перетянутая струна.

Но я не стал осторожнее, просто начал действовать точнее, прогнав раздражение.

Прыжок на пределе – это уже не физика, а высшая математика и техника. Если ты неправильно оттолкнёшься, потеряешь драгоценные сантиметры. Если неправильно приземлишься – потеряешь мениск. А колено мне было ещё нужно.

На десятом прыжке, когда я приземлился на грани падения, тест остановили.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Снова без цифр. Оценка – снова тайна за семью печатями. И снова – абсолютная, давящая пустота вокруг, в которой слышно только моё сиплое дыхание.

«Переход: реакция».

«Тест 7: уклонение».

«Команда: уклоняться».

Я даже не успел задать себе вопрос «как?», ибо первый объект материализовался мгновенно, без прелюдий.

Слева, из густой тьмы, вынырнул чёрный шар, будто ядро, пущенное из невидимой пушки. Он летел точно в висок.

Я резко, инстинктивно ушёл корпусом вниз, сделал шаг в сторону, и шар со свистом пронёсся мимо, взъерошив волосы воздушной волной.

Второй снаряд – справа. Третий – сверху, по дуге.

Я начал двигаться.

Поначалу они били лениво, словно прощупывая почву. Это была простейшая проверка: видит ли субъект угрозу, понимает ли траекторию, успевают ли синапсы передать сигнал мышцам.

Затем скорость возросла. Шары полетели заметно быстрее.

Потом объектов стало больше. Они сыпались, как град.

Потом они перестали соблюдать очередь и этикет дуэли.

Три одновременно. Пять. Семь. Целый рой чёрных ос, жаждущих моей крови.

Я перестал мыслить словами и понятиями, а думал телом. Ступни, икры, бёдра, косые мышцы живота, плечи, шея – всё слилось в единый, вибрирующий механизм. Я уходил в сторону, приседал, скручивался, делал шаги назад, вперёд, по диагонали, вращался вокруг своей оси. Это был танец дервиша на раскалённой сковороде.

Иногда шар всё-таки доставал меня – скользящим ударом по плечу или тяжёлым тычком в бедро. И это было больно. Не смертельно, но достаточно ощутимо, чтобы мозг уяснил, что, да, здесь бьют. Здесь раздают «штрафы» не баллами, а гематомами.

Система хранила ледяное молчание. Она не комментировала мои промахи, просто фиксировала количество синяков.

На каком-то этапе шары сменились иными объектами. Узкие, длинные, как палки, хлестали по рукам, метили в колени, пытались пробить защиту корпуса.

И вот тут, уворачиваясь от очередной «палки», я понял, что это не просто «реакция». Это базовая, фундаментальная подготовка к тому факту, что в дальнейшем в тебя будет лететь не безобидный шарик. В тебя будет лететь вообще всё: свинец, плазма, осколки…

Когда я пропустил особенно жёсткий, подлый удар под рёбра и воздух со всхлипом вылетел из лёгких, я не выдержал. Ярость пересилила дисциплину.

– Да вы издеваетесь?… – прохрипел я, глядя в пустоту.

«Вопросы субъекта не обрабатываются».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Голос Системы даже не дрогнул. Ни нотки сочувствия, ни тени раздражения. Ей было всё равно. Я был для неё лишь строкой кода, которая ведёт себя нестабильно.

Я зарычал, как раненый зверь, выплюнул проклятие, выдохнул и продолжил уклоняться. Потому что у меня не было иного выбора, кроме как быть примерным, исполнительным «субъектом». Бунт здесь карался не карцером, а чем-то более интересным. Если уж они смогли меня записать на новый «носитель», вероятно, стиранием личности.

Через минуту вакханалия прекратилась так же внезапно, как и началась. Объекты растворились в эфире.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Я стоял, широко расставив ноги, и тяжело дышал, хватая ртом пустоту. Всё тело ныло, кожа горела в местах ударов, будто её прижгли крапивой. Но когда я провёл ладонью по рёбрам, ожидая почувствовать влагу или вмятину, кожа оказалась целой. Ни крови. Ни разрывов. Ни переломов.

Всё настоящее ровно настолько, насколько им выгодно. Боль – пожалуйста, в полном объёме, чтобы проняло до печёнок. Повреждения – ни в коем случае. Инвентарь портить нельзя. Психику ломайте на здоровье, хоть в узел завяжите, а тело извольте вернуть в пенал склада в рабочем состоянии.

«Переход: сила».

«Тест 8: подъём».

«Команда: поднять».

Передо мной, мерцая в темноте, возникла штанга.

Не железная, не привычная, старая добрая штанга со ржавым грифом и запахом пота. Это была форма, отлитая из света, но имеющая вес. На блинах – никаких цифр, никаких обозначений. Просто круги чистого гравитационного упрямства.

Я подошёл, присел, взялся за гриф.

Холод металла – реальный, обжигающий ладони. Насечка, впивающаяся в кожу, – реальная. Жёсткость грифа – абсолютная.

Глава 9

Я напряг спину, упёрся ногами в пол и поднял.

Вес оказался приличным. Не чудовищным, не таким, чтобы хребет высыпался в трусы, но достаточным, чтобы понять, что это не игрушки. Я выпрямился, зафиксировал корпус, подержал секунду, чувствуя, как натягиваются жилы, и с грохотом опустил снаряд.

«Повтор: да».

Вес увеличили. Я понял это сразу, едва коснувшись грифа. Он потяжелел, налился свинцовым весом. Штанга пошла вверх медленнее, с натугой.

Я поднял снова.

И снова увеличилась тяжесть.

Так это и продолжалось. Без цифр, без лишних слов, просто методично накручивая массу, как палач накручивает винт дыбы, пока ты не покажешь свой предел. Пока не взвоешь.

Я дошёл до момента, когда на середине подъёма застыл. Штанга зависла в мёртвой точке. Мышцы спины вздулись буграми, ноги дрожали от напряжения, в висках стучала кровь. В голове на долю секунды мелькнула паническая мысль, что сейчас сорвусь, сейчас уроню эту проклятую штангу на себя, сейчас хрустнет позвоночник…

И тут же пришла другая мысль, холодная, трезвая и циничная. Если здесь так берегут тело, если не дают даже синяка поставить, значит, тест будет остановлен раньше, чем я порвусь. Мои экзаменаторы не заинтересованы в поломке дорогостоящего оборудования. Им нужен показатель, а не инвалид.

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы, собрал всю злость в кулак и дожал подъём. Вытянул. Встал.

Опустил снаряд на пол.

В следующий подход гриф даже не шелохнулся. Я рвал его, я упирался ногами так, что казалось, продавлю пол, я включил все резервы, какие только были в этом модифицированном теле, но штанга стояла на месте, как приваренная к оси мироздания.

И тут же, без паузы, прозвучал приговор:

«Фиксация: предел достигнут».

«Результат: принят».

Штанга исчезла, растворилась в эфире, будто её и не существовало вовсе. Но свято место, как известно, пусто не бывает, тем более в аду перфекционистов.

Появилась другая.

«Тест 9: подъём (одна рука)».

«Команда: поднять».

Передо мной, словно издёвка над здравым смыслом, материализовалась гиря. Опять без цифр. Опять без маркировки веса. Чёрный чугунный шар с ручкой, как олицетворение тяжести.

Я подошел, взялся за холодную дужку и рванул правой. Гиря взлетела. Левой – взлетела. Затем снова правой, но снаряд, повинуясь воле невидимого оператора, потяжелел, налился свинцом. Потом снова, и ещё, и ещё. С каждым повторением гравитация в этом квадрате усиливалась, как на поверхности Юпитера.

На каком-то уровне, когда счет потерял смысл, плечо начало гореть огнем. Локоть тянуло, будто сухожилия пытались отделиться от кости. Кисть ныла, протестуя против этого бессмысленного и беспощадного сизифова труда.

Зубы скрипели, но я держал.

Когда кисть предательски дрогнула и гиря, описав дугу, пошла вниз сама, я даже не успел среагировать, чтобы подхватить или отскочить. В сантиметре от пола снаряд исчез, испарился, как утренний туман. Система выдернула гирю из реальности, чтобы не дать мне раздробить кости стопы.

«Фиксация: предел достигнут».

«Результат: принят».

«Тест 10: тяга».

«Команда: тянуть».

Едва я успел перевести дух, как передо мной возникла рукоять, уходящая тросом куда-то в непроглядную тьму. Это напоминало канат, натянутый над бездной, только я видел лишь короткий, освещенный участок.

Я ухватился обеими руками, уперся ногами в невидимую твердь и потянул.

Сопротивление было живое, упругое, хищное. Оно не было тупо «жёстким», как пружина. Оно ощущалось как настоящая, инертная масса. Сначала трос будто примерз к пространству, потом нехотя поддался, затем пошел рывком, и мне пришлось гасить инерцию всем корпусом, чтобы не опрокинуться навзничь.

Тянул – и трос исчез, оставив меня хватать пустоту.

Мгновение – и он снова появился. Снова команда, снова тяга. Снова и снова.

Они проверяли всё: становую силу, крепость спины, мощь ног, стальной хват. Они разбирали меня на запчасти, тестируя каждый узел.

В какой-то момент мне стало казаться, что я тяну не просто трос, а то, что скрывается за ним во мраке. Там, в антрацитовой черноте, будто затаилась огромная, хтоническая туша, левиафан, которого нужно сдвинуть с места голыми руками. И вот это ощущение было самым омерзительным: ты борешься с невидимым противником, не понимая, что именно ты тревожишь в этой бездне.

«Фиксация: предел достигнут».

«Результат: принят».

«Тест 11: хват».

«Команда: удерживать».

В ладони материализовался цилиндр – гладкий, холодный, скользкий, как угорь. Я сжал пальцы.

Сопротивление было странным, почти одушевленным. Предмет будто пытался выскользнуть сам, вибрировал, пульсировал. Я держал.

Через минуту пальцы начали неметь, теряя чувствительность. Через две – ныть тупой, ноющей болью. Через три – гореть, словно я сжимал раскаленный прут.

Я понял, что это тест не на силу хвата. Это экзамен на терпение. На способность удерживать боль в фалангах и не разжимать кулак, просто потому что тебе, маленькому человеку, приказали «удерживать».

Когда пальцы, предавшие меня, сами разжались, цилиндр растворился в воздухе.

«Фиксация: предел достигнут».

«Результат: принят».

Я с шумным выдохом опустил голову, пытаясь стряхнуть оцепенение с кистей.

И тут же, без передышки:

«Переход: стойкость».

«Тест 12: вис».

«Команда: удерживать».

Надо мной возникла перекладина.

Я подпрыгнул, ухватился, чувствуя холод металла.

Тело повисло мешком.

Мышцы предплечий, измученные предыдущим тестом, тут же взвыли, вспоминая всё, что я с ними творил минуту назад. Они были забиты, налиты свинцом усталости. И это, безусловно, было частью дьявольского плана.

Я висел.

Сначала – терпимо. Потом – неприятно. Потом – больно, до рези в плечах.

Пальцы начали скользить, предательски ползти вниз, но перекладина была сконструирована так хитро, чтобы скольжение было медленным, мучительным, управляемым. Ты не падаешь сразу, как переспелая груша. Ты падаешь тогда, когда сдается мозг, когда воля говорит «хватит».

Я пытался обмануть сознание. Переключить внимание. Считать вдохи. Считать удары сердца, гулко стучащего в висках. Но во тьме вокруг было слишком пусто, стерильно, и внимание, как назойливая муха, возвращалось к боли в руках.

Когда хват окончательно сорвался, перекладина исчезла в тот самый миг, когда пальцы разжались. Я приземлился на пол мягко, без удара, словно систему не устраивал даже звук моего падения.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 13: статическая нагрузка».

«Команда: удерживать».

Стена возникла за спиной, а рядом, у самого пола, замерцала подсвеченная зона.

Я понял задачу мгновенно. Это был «стульчик». Старая добрая инквизиторская пытка.

Я присел так, будто опустился на невидимый трон, прижал спину к холодной, идеально гладкой стене. Колени согнуты под прямым углом. Руки – вдоль тела.

И началось.

Секунды потекли медленно, как густой мед.

Бедра начали гореть. Сперва это было легкое тепло, затем жар, затем – ощущение, что мышцы поливают кипятком.

Пот заструился по спине, холодный и липкий, и это было особенно мерзко. Я чувствовал каждую каплю, чувствовал, как она щекочет кожу, чувствовал, как организм панически пытается сбросить температуру. Это означало одно. Симуляция не просто рисует картинку для глаз. Она симулирует всю физиологию, до последнего капилляра.

Тело – настоящее.

И боль – настоящая, без дураков. Всё серьёзно.

Я выдержал дольше, чем ожидал. Намного дольше, чем смог бы в своей прошлой жизни. Это модифицированное тело имело запас прочности, о котором я и не подозревал.

Когда ноги наконец дрогнули крупной дрожью и я начал невольно подниматься, спасаясь от острой рези судорог в квадрицепсах, система оборвала тест сама.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Я выпрямился, сделал шаг, едва не подкосившись, потряс ногами, разгоняя застоявшуюся кровь. Лицо было мокрым, соль щипала глаза. Дыхание – сиплое, тяжелое, как у загнанной лошади.

Я чувствовал себя так, будто меня пропустили через мясорубку спортзала, прогнали сквозь строй шпицрутенов и заставили драться с тенью одновременно.

И это только «Круг 1»? Мило…

Система снова взяла паузу, молчала пару секунд, словно решая, достаточно ли она поиздевалась над подопытным или стоит добавить перца.

Потом выдала, бесстрастно и сухо:

«Тест 14: координация/точность».

«Команда: попасть».

Во мраке возникли мишени.

Не те привычные бумажные круги с «десяткой» в центре. Просто светящиеся точки, блуждающие огни святого Эльма. Одна – ближе, другая – дальше, третья – где-то сбоку, на периферии зрения.

И тут же я ощутил предмет в руке. Лёгкий, почти невесомый. Как шарик для пинг-понга, только плотнее.

Бросок.

Я попал в первую точку играючи, потому что она висела прямо перед носом.

Вторая точка маячила дальше – я метнул сильнее, с поправкой на расстояние. Есть.

Третья – сбоку, под неудобным углом, и тут пришлось извернуться, включить координацию всего корпуса.

Потом точек стало больше. Они начали роиться, как светлячки. Потом они начали двигаться.

Сначала медленно, вальяжно, потом быстрее, хаотичнее.

И вот тут всё стало по-настоящему мерзко: когда ты уже выжат как лимон, когда руки дрожат от перенапряжения, когда дыхание сбилось в хрип, тебя заставляют совершать ювелирно точные движения. Любая ошибка, любой промах – это не просто неудача, это показатель профнепригодности.

Я попадал не всегда. И каждый промах отзывался внутри глухим раздражением, которое некуда было выплеснуть.

Потому что кричать в пустоту бессмысленно.

Система глуха к мольбам и проклятиям.

Когда точки наконец погасли, я даже не успел выдохнуть с облегчением, как снова:

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 15: реакция/выбор».

«Команда: выбрать правильное».

Передо мной, разрезая тьму, вспыхнули две линии – левая и правая. Они уходили вдаль, образуя развилку, как в сказке: налево пойдешь – коня потеряешь…

На секунду я опешил, не понимая, чего от меня хотят эти садисты, и тут над левой линией вспыхнул символ. Примитивный, абстрактный знак, нечто среднее между руной и иероглифом.

Я шагнул налево. Интуитивно.

Символ сменился – теперь он горел над правой дорожкой. Я шагнул направо.

Потом символы начали мелькать быстрее, как в калейдоскопе. То слева, то справа, то оба одновременно, и нужно было мгновенно, на рефлексах, выбрать «правильный» путь. Выбрать по какому-то неведомому признаку – по форме, по цвету, по тому, что эта проклятая машина решила считать «истиной» в данный момент.

Это была проверка уже не тела, а разума. Того, как быстро мой мозг встраивается в их чужеродный интерфейс. Как быстро я учусь их птичьему языку без словаря и объяснений.

Я ловил ритм, ошибался, чертыхался, исправлялся. Система бесстрастно фиксировала каждый мой шаг.

Когда я в третий раз подряд сделал выбор правильно, угадав логику машины, мне захотелось истерически рассмеяться. Вот оно, хваленое обучение! Ты – крыса в лабиринте. Только лабораторной крысе, если она умница, в конце дают кусочек сыра или сахара. Мне же – дают сухое «принято».

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Я стоял посреди нигде, тяжело дыша, и в этой ватной тишине вдруг почувствовал нечто странное, пугающее.

Тело, конечно, устало, мышцы ныли, но не было того привычного ощущения, что я на пределе, что сейчас упаду и не встану. Тело, могло ещё. В нём оставался резерв. И вот это «могло ещё» было самым страшным открытием сегодняшнего дня. Я понял, что превратился в нечто иное, и процесс этот был необратим.

Тьма вокруг снова дрогнула и изменилась. Белая линия исчезла. Вместо неё передо мной возник контур – схематичная фигура человека, подсвеченная красным.

«Тест 15: реакция и координация».

«Метод: боевая симуляция».

«Тип: дополнительное задание».

«Задача: нейтрализация целей».

«Режим: полный контакт».

Я выпрямился. Боевая симуляция. Вот оно. То, ради чего меня здесь мурыжили.

Вокруг начали вспыхивать красные силуэты. Один, два, три… Они не имели лиц, не имели одежды. Просто красные манекены, сотканные из света и угрозы. Они стояли неподвижно, но я чувствовал, как от них исходит агрессия.

«Уровень угрозы: низкий».

«Старт: через 3… 2… 1…»

На счёте «один» ближайший манекен сорвался с места. Без замаха, без предупреждения. Просто рывок – и удар, нацеленный мне в челюсть.

Моё тело среагировало быстрее мысли. Я даже не успел отдать приказ – рефлексы, вшитые в подкорку, сработали сами. Уклон влево, блок, ответный удар в корпус. Кулак встретил твёрдое сопротивление, будто я ударил по мешку с песком. Манекен отшатнулся, мигнул и рассыпался на пиксели.

«Цель поражена».

Но радоваться было рано. Второй манекен уже заходил сбоку, третий – со спины.

Это был не честный или спортивный бой, но и я отчего-то был уверен, что к подобным ситуациям готов. Оставшиеся манекены атаковали молча и слаженно. Я крутился волчком, блокировал, бил, уходил с линии атаки. Мои руки и ноги жили своей жизнью, выписывая смертельные пируэты. Я чувствовал, как работает каждый сустав, каждая мышца. Это было упоение боем, танец смерти в абсолютной пустоте.

Удар ногой с разворота – манекен разлетается искрами.

Подсечка, добивание локтем – ещё один минус.

Уход в кувырок, резкий подъём, прямой в голову – готово.

Я не чувствовал боли от их ударов, только тупые толчки, фиксируемые системой. Но я знал, что в реальности каждый такой пропущенный удар стоил бы мне сломанного ребра или сотрясения.

Манекенов становилось больше. Темп нарастал. Система проверяла предел моей пропускной способности. Сколько врагов я смогу удержать в поле зрения? Как быстро я смогу переключаться?

Я вошёл в транс. Мыслей не осталось. Был только поток: движение – удар – вспышка. Движение – блок – вспышка. Я был не человеком. Трансформация в бойца произошла очень легко. Словно кто-то наконец-то снял меня с предохранителя.

И где-то на периферии сознания, сквозь красный туман боя, я с ужасом осознавал: мне это нравится. Мне нравится эта сила, эта скорость, эта безупречная точность. Система не учила меня. Она давала мне возможность раскрыть потенциал. Чем я занимался в прошлой жизни? Боксом? Рукопашным боем? Ответа не было, но новое тело, хоть и с натугой, но выстреливало знакомыми ударами и связками, однажды вколоченными в рефлексы и мышечную память.

«Уровень угрозы: повышенный».

Манекены изменились. Теперь у них в руках появилось оружие – светящиеся палки, имитирующие дубинки или клинки.

Первый удар просвистел у самого уха. Я нырнул под руку, перехватил запястье, рванул на себя, используя инерцию врага, и ударил коленом в то место, где у человека солнечное сплетение. Вспышка.

Но второй уже бил по ногам. Я подпрыгнул, но недостаточно высоко – фантомная дубинка задела голень. Острая вспышка боли – система включила тактильную обратную связь.

– Ах ты ж зараза! – вырвалось у меня.

Боль отрезвила. Это не игра. Они могут делать больно.

Холодная спортивная злость взбодрила, адреналин разогнал пульс, заставив тот стучать в ушах. Движения стали экономнее, жёстче. Я перестал играть в защиту и пошёл в атаку. Ломать, крушить, уничтожать, следить за дыханием, перемещаться. Я превратился в вихрь.

Когда последний манекен рассыпался на светящуюся пыль, я стоял посреди пустоты, тяжело дыша, сжимая кулаки. Вокруг меня медленно гасли красные горки пикселей поверженных фантомов, похожих на догорающие угли костров.

«Фиксация: завершено».

«Результат: выше ожидаемого».

«Боевой потенциал: выше среднего».

«Психологический статус: агрессивность в пределах нормы».

Агрессия в норме… Ну надо же! Я только что голыми руками перебил взвод светящихся болванов, а для них это – норма. Весело же они здесь живут. Нет… Серьёзно? Норма?

Тьма снова сгустилась, поглощая остатки арены. Я остался один в тишине, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя холодную пустоту и понимание, что это был только первый круг.

Глава 10

Система, будто прочитав мои мысли, с бесстрастностью робота выдала следующий блок информации.

«Круг 1: промежуточная оценка».

«Физическое состояние: допустимо».

«Стабильность моторики: допустимо».

«Стабильность когнитивного фона: допустимо».

«Допустимо». Слово-то какое мерзкое. Отдаёт канцеляризмом. Не «хорошо». Не «отлично». Даже не снисходительное «нормально». Ты просто пролезаешь в игольное ушко минимальной пригодности. Ты не герой, не избранный. Ты – товар, прошедший ОТК. Ты – ресурс, годный к употреблению. После теста на агрессивность текста было больше и я уже приготовился видеть более развёрнутое описание результатов. Но нет… Не тут-то было!

Повисла короткая зловещая пауза, и новая строка, от которой желудок сделал сальто.

«Внимание: возможны корректировки нагрузок».

Перевожу с машинного на человеческий – мы ещё даже не начинали вас ломать по-настоящему. Это всё была присказка.

Я задрал голову, уставившись в непроглядную тьму, будто там, за кулисами мироздания, мог прятаться хоть кто-то живой.

– Сколько нас здесь? – спросил я в пустоту, адресуя вопрос скорее себе, чем этому бездушному надсмотрщику.

Ответ последовал мгновенно, холодный, как жидкий азот.

«Вопросы субъекта не обрабатываются».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Я медленно кивнул, словно принимая доклад от подчиненного.

Ладно.

Если так, я буду собирать иначе.

Я буду смотреть.

Я буду фиксировать каждый шов в вашей идеальной реальности.

Я буду запоминать каждую вашу оговорку, каждый сбой, каждую лишнюю строку.

Потому что если система не идеальна, значит, у неё есть ахиллесова пята. И я её найду.

Система тем временем, не обращая внимания на мои мысленные угрозы, завершала круг.

«Круг 1».

«Модуль 1: определение предрасположенности – завершен».

«Результат: принят».

«Переход к следующему этапу: подготовка».

Тьма вокруг меня начала трансформироваться. Не светлеть, не обретать очертания. Она смещалась, как тяжелая портьера, которую невидимая рука тянет в сторону. Пространство поплыло.

Меня снова потянуло вниз тем самым тошнотворным провалом, знакомым каждому, кто падал во сне или летел в шахту лифта без страховки.

Я успел только стиснуть кулаки до белых костяшек и ухватиться за одну мысль – простую, рабочую, единственную, имевшую здесь вес золота.

Не дергаться раньше времени.

И провалился в следующий круг.

* * * * *

«Переход к следующему этапу: подготовка».

«Стабилизация когнитивного фона…»

«Стабилизация…»

«Стабилизация…»

Тьма не расступилась, лишь перекроилась, сменила текстуру.

Словно кто-то невидимый сдвинул слой реальности на полшага вбок, и я оказался в той же пустоте, но с иным давлением внутри черепной коробки. У физической усталости есть понятный, честный язык: мышцы горят огнем, легкие рвутся наружу, сердце колотит в ребра. У этого же воздействия язык был мерзкий, вкрадчивый, липкий. Ты вроде стоишь на ногах, а мысль уже не твоя, не суверенная. Будто в мозг подселили чужой метроном и аккуратно, но настойчиво подгоняют твои нейроны под его ритм.

Я сглотнул. Во рту пересохло, словно я жевал песок.

И снова вспыхнули строки. С новой красной строки. Ровно. Безжалостно.

«Круг 1: когнитивная оценка».

«Модуль 2: когнитивная оценка».

«Цель: устойчивость мышления, скорость обработки, адаптация к интерфейсу».

«Метод: симуляция».

«Режим: полный нейролинк».

«Обратная связь: недоступна».

Я хотел было хмыкнуть. «Скорость обработки» у них… А у меня – скорость выживания. Дисциплины, может, и разные, вот только экзамен один – на право дышать.

Тьма впереди прорезалась тонкой линией, но теперь это была не путеводная дорожка, а рамка – строгий прямоугольник света, висящий в вакууме на уровне глаз. Внутри рамки царила пустота. Tabula rasa.

«Тест 1: фокус внимания».

«Команда: следовать».

На экране материализовалась точка. Крошечная, белая, острая, как кончик иглы. Она дрогнула, ожила и поползла вправо.

Я понял задачу мгновенно – нужно работать глазами. Не ногами, не кулаками. Здесь ты не бежишь марафон, ты держишь взгляд, как винтовку.

Я впился взглядом в точку.

Она ускорилась. Резко дернулась вверх, потом камнем вниз, затем пошла по замысловатой диагонали. Мозг предательски хотел моргнуть, отвлечься, сбросить напряжение хоть на долю секунды, но я держал. Сначала это давалось легко. Потом стало неприятно, будто в глаза насыпали песка. Потом пришло осознание, что глазные мышцы – тоже мышцы, и их тоже можно забить до отказа, до судороги.

Точка внезапно исчезла.

На долю секунды экран стал девственно чистым, и я поймал себя на приступе паники: «Куда?!» Древний рефлекс охотника. Рефлекс контроля. Теряешь объект – теряешь опору, а значит становишься жертвой.

Точка вспыхнула в противоположном углу, и я, словно хищник, мгновенно поймал её снова.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Никакой паузы. Никакого «вольно».

«Тест 2: распределение внимания».

«Команда: удерживать».

Точек стало две.

Они двигались то синхронно, как пара фигуристов, то вразнобой, хаотично. Одна ползла плавно, с достоинством, вторая металась рывками, как безумная. Я физически ощущал, как мой мозг пытается схитрить и выбрать одну, «главную», а вторую задвинуть на периферию зрения.

Но система похоже, именно этого и ждала.

Точки резко поменялись местами, совершив немыслимый пируэт. Потом исчезла одна. Потом вернулась. Потом обе на секунду полыхнули сверхновой, и в этот самый момент, когда зрачки сузились, на экране появилась третья – маленькая, тусклая, почти незаметная.

Я заметил её с опозданием.

В груди неприятно кольнула досада на самого себя. Не потому, что «плохо». А потому, что здесь ошибка – это не минус балл в табеле, а запись в личное дело. И никто не объяснит, как эта запись аукнется мне завтра.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 3: реакция на стимул».

«Команда: подтверждать».

На экране начали вспыхивать символы. Примитивная геометрия. Квадрат. Треугольник. Круг. Линия. Иногда – пустота.

Я не видел своих рук, не нащупывал кнопок, но понял интуитивно, что нужно «подтверждать» мыслью.

Квадрат – да. Треугольник – да. Пусто – нет.

Первые серии ползли медленно, усыпляя бдительность. Я успевал играючи.

Потом символы пошли пулеметной очередью. Иногда два подряд, накладываясь друг на друга. Иногда три. Иногда вспышка была такой короткой, что я ловил её на грани восприятия. И вот тут началось самое интересное. Мой мозг начал «дорисовывать» то, чего не видел. Подсовывать мне ложную уверенность.

Я поймал себя на этом самообмане и стал жёстче. Вижу – делаю. Не уверен – стоп.

Система, как назло, словно издеваясь, вставила серию «похожих» символов. Круг и овал, притворяющийся кругом. Линия и пунктир. Треугольник и треугольник, но чуть повернутый.

Это была проверка не реакции. Это была проверка дисциплины восприятия. Отсечение иллюзий.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Экран погас на секунду. Я успел выдохнуть, но облегчение не пришло. Здесь пауза – это не отдых, а просто смена инструмента в руках палача.

«Тест 4: рабочая память».

«Команда: запомнить».

На экране вспыхнула последовательность: символы в ряд, быстро, как карты в руках шулера.

Квадрат. Круг. Треугольник. Линия. Круг. Квадрат.

Исчезло.

И тут же приказ:

«Команда: воспроизвести».

Я не видел клавиатуры. Не видел панели управления. Но внутри черепа возникло четкое ощущение, будто меня «спрашивают» напрямую, минуя голосовые связки: каков был порядок?

Я сформировал ответ намерением, выложил ментальные карты на стол: квадрат – круг – треугольник – линия – круг – квадрат.

Экран мигнул одобрительно.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Следующая серия была длиннее. Потом ещё длиннее, запутаннее.

На каком-то уровне мозг начал буксовать. Потому что последовательности были сделаны намеренно похожими, сливающимися в кашу. Вставлялились повторения, зеркальные отражения, логические ловушки: квадрат – круг – квадрат – круг – квадрат. И попробуй, различи их в этом мелькании.

Я начал группировать. Пачками, блоками. Как в радиопереговорах, когда диктуешь шифр. Не отдельные цифры, а смысловые группы.

Система снова усложнила правила игры. В середине последовательности, как провалы в памяти, начали появляться «пустые» кадры. Промежутки тишины.

Это уже была проверка не памяти, а проверка устойчивости к разрыву шаблона.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 5: обновление рабочей памяти».

«Команда: удерживать и заменять».

На экране вспыхнули три символа. Три кита.

Круг. Линия. Треугольник.

Исчезли.

Появилось новое вводное:

«Новый элемент: квадрат».

«Команда: заменить третий».

Я понял, что нужно держать в уме исходную тройку, но менять элементы по указанию невидимого диспетчера. Третий заменить на квадрат. В уме структура меняется.

Следом:

«Новый элемент: круг».

«Команда: заменить первый».

И так пошло дальше. Быстро. Жёстко. Без пауз на осмысление. Ты держишь хрупкую ментальную структуру, и тебе одновременно ломают её, заставляя перестраиваться на лету. Это как перекладывать кирпичи в стене, пока дом трясется от землетрясения.

На третьей серии я почувствовал, как в голове поднимается темная волна злости. Не ярость берсерка, а холодная, упрямая злость. Она мешала. Она делала движения мысли резкими, дергаными, как у водителя, который в панике давит на тормоз на льду.

Я задавил её. Силой воли. Холодом рассудка. Как пилот задавливает панику в кабине, когда приборы начинают врать и горизонт заваливается.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 6: селективное внимание».

«Команда: игнорировать шум».

Экран вспыхнул сразу несколькими слоями реальности. Основные символы и фоновые – мелкие, дрожащие, как помехи на старом радаре. Вокруг рамки появился визуальный «мусор»: бегущие полосы, стробоскопическое мерцание, случайные вспышки цвета.

И на этом фоне, в этом хаосе – главный символ, который нужно отслеживать, как цель в прицеле.

Я сделал ровно то, что делал в полетах при отказе одного из приборов: выбрал главный канал информации и перестал смотреть на остальное. Не «не замечать» – это невозможно физиологически. Просто перестал придавать значение. Сделал шум – шумом.

Система пыталась выдернуть мое внимание внезапными, яркими вспышками по краям поля зрения. Я держал центр, вцепившись в него сознанием, как бультерьер.

И всё равно, несмотря на собачье упрямство и сосредоточенность канатоходца, пару раз я поймал себя на том, что глаза предательски соскальзывают с цели. Словно кто-то невидимый и зловредный, стоящий за левым плечом, настойчиво дергад меня за воротник, отвлекая от задачи.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 7: переключение».

«Команда: менять правило по сигналу».

Вот это было особенно мерзко, с душком иезуитства. Сначала правило казалось детским: реагировать на белый круг. Я кивал мыслью, подтверждая. Потом, как выстрел в ухо, вспышка:

«Смена: реагировать на квадрат».

Квадрат – да, круг – нет. Я перестроился. Потом снова, без предупреждения: «Смена: реагировать на треугольник».

И так – туда-сюда, как маятник в часах сумасшедшего дома.

Первые смены я делал с уверенностью школьника-отличника. Потом система добавила задержку. Сигнал смены появлялся на долю секунды позже, чем я ожидал, а мозг, разогнанный до предела, по инерции продолжал работать по старому правилу.

Я ошибся один раз. Почувствовал это не как визуальный сигнал, а как сухой, неприятный щелчок где-то под диафрагмой. Будто лопнула струна. Система ничего не сказала. Ни «ай-ай-ай», ни «двойка». Она просто записала факт. Я стал ждать смены правил как угрозу. Не расслаблялся ни на секунду, мышцы лица окаменели. И это, безусловно, тоже было частью теста. Я должен жить в постоянной, изматывающей готовности к изменению правил игры. Добро пожаловать в нашу уютную реальность, КГМ-0350. Здесь стабильности нет и не будет.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Тьма вокруг рамки пошевелилась, как живое существо, меняющее позу. Экран растворился. И я снова оказался в пустоте. Только теперь эта пустота давила иначе. Она была не физической, как в вакуумной камере. Она была… умственной, экзистенциальной. Как будто вокруг тебя нет мира, нет материи, и поэтому мозгу, этому вечному строителю связей, не за что зацепиться, кроме навязанных процедур.

«Тест 8: пространственное моделирование».

«Команда: собрать».

Передо мной в невесомости возникли объекты. Не предметы быта, а чистые платоновские формы. Кубы, пластины, длинные параллелепипеды. Они висели в воздухе в идеальной, стерильной геометрии. Задача была очевидна даже клиническому идиоту. Необходимо собрать из них некую конструкцию. Сложить так, чтобы получилось «правильно», по замыслу невидимого архитектора.

Я сделал ментальный шаг, и формы отозвались на движение мысли. Как будто они были продолжением моей нервной системы. Я потянулся к блоку – он сдвинулся, повернулся вокруг оси, с мягким щелчком лег на место. Сначала было просто, как в детском саду. «Домик» из кубиков. Потом – сложнее, многоуровневая структура. Фигура с внутренней пустотой, лабиринт. Потом – совсем неприятно: собрать так, чтобы снаружи всё совпало заподлицо, а внутри оставалось заданное прихотливое пространство.

Система не показывала «эталон», чертежи не выдавала. Она давала ощущение правильности через сопротивление среды. Если ставишь блок не туда – он будто чуть пружинил, сопротивляется, не садился в паз до конца. Если туда – ложился идеально, как патрон в патронник. И вот здесь я поймал себя на странной мысли, что это был не тест на коэффициент интеллекта, а на адаптацию к чужому, нечеловеческому интерфейсу. На то, как быстро белковая единица, понимает их язык обратной связи, даже когда канал этой связи официально «заблокирован». Они не отвечают словами. Они отвечают физикой симуляции. Тоже язык, если вдуматься. Язык силы и сопротивления.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 9: ориентация».

«Команда: запомнить маршрут».

Тьма впереди сгустилась и превратилась в коридор. Не мрачный подвал, не больничный коридор, а туннель из света и тени, лишенный деталей. Три поворота. Потом развилка. Потом ещё поворот под острым углом. Я прошел его мысленно. Система выключила картинку. Темнота.

«Команда: повторить».

Коридор возник снова, но теперь он был слеп. Я не видел «подсказок», стен, углов. Не было стрелки на полу. Не было путеводной нити Ариадны. Только варианты выбора во тьме. Я пошел по памяти, на ощупь. Поворот налево. Потом направо. Потом ещё раз направо. На развилке остановился. В голове всплыло фантомное ощущение, что здесь был звук. Эхо шагов. Или я это придумал в горячке? Нет. Здесь было ощущение ширины пространства, сквозняка. Я выбрал путь. Коридор погас.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Следующая серия была длиннее, как кишка удава. Потом ещё. Потом коридор начал мутировать: добавлялись одинаковые участки, чтобы память путалась в дежавю. Один поворот заменялся на другой. Исчезали ориентиры, оставляя только голую последовательность действий: лево, право, прямо, лево… Я понял, чего от меня хотят. Проверить мою устойчивость к монотонности. Способность не потерять маршрут, когда всё вокруг одинаково серое и безликое. Знакомо.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 10: скорость счёта».

«Команда: определить количество».

На экране вспыхнула россыпь точек. Много. Слишком много, чтобы пересчитать их по пальцам. Они вспыхнули на долю секунды, как искры от костра, и исчезли в небытие.

И тут же приказ, как удар хлыста:

«Команда: ответить».

Я не мог посчитать точно, хоть убейте. Значит, нужно оценить. На глаз, навскидку, грубо, но точно настолько, чтобы пройти через их фильтр. Я использовал старую привычку группировать цели по секторам. Сколько примерно в верхнем квадрате, сколько в нижнем. Сколько слева, сколько справа. И сложить в уме. Я выдал ответ.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Глава 11

Система повторила трюк. Другая конфигурация, звездное небо хаоса. Потом ещё. Потом эти подлецы добавили ложный элемент – вспышки по самому краю, которые притворялись точками, но были лишь помехами, имитирующими блики. Я чуть не клюнул на эту наживку. В последний миг отловил, отсек лишнее. Давление в висках стало плотнее, будто голову сжали тисками.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 11: логические связки».

«Команда: выбрать соответствие».

Появились пары символов. Один – «условие», загадка сфинкса, второй – «ответ». Это считывалось не словами, а интуитивным ощущением правила. Как будто система хотела, чтобы ты сам, своей шкурой, вывел закономерность. Круг рядом с квадратом – значит, выбрать треугольник. Треугольник рядом с линией – значит, выбрать круг. И так далее, в дурную бесконечность.

Первые два примера я раскусил, как орехи. На третьем задумался, нахмурил лоб. На четвертом наконец ухватил правило за хвост. Они играли на простых геометрических трансформациях – поворот, зеркальное отражение, добавление элемента, вычитание. Потом они усложнили. Ввели двойное правило, как двойное дно у чемодана. Сначала трансформация, потом выбор. Я ошибся один раз – на переходе. По инерции, по старой памяти применил прежнее правило. Система промолчала, но точно всё записала.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 12: подавление импульса».

«Команда: не реагировать».

Вот это было чистой воды подлостью, ударом ниже пояса. Сначала они давали стимул – вспышку, звук, символ – и требовали мгновенной реакции. Приучали, дрессировали, как собаку Павлова. Формировали условный рефлекс: видишь – жми. А теперь – наоборот. Стоп-кран. На экране вспыхивал до боли знакомый символ, и я должен был превратиться в статую. Не сделать ничего. Не подтвердить. Не дрогнуть мыслью. Убить в себе импульс.

Первый раз я почти сорвался. Это ощущалось как нестерпимый зуд внутри черепа, как приказ: «жми!». Но я удержался. Система ускорила темп. Символы пошли чаще, дождем, и каждый раз мозг, натренированный на действие, пытался дернуться. Я держал оборону. И вдруг среди серии «пустышек» появился другой, боевой символ.

«Команда: реагировать».

Я среагировал молниеносно – и почувствовал холодное, злое удовлетворение. Не от того, что сделал «правильно», а от того, что я всё ещё хозяин в собственном доме, я управляю собой, а не рефлексы. Система будто заметила мою гордыню и тут же ударила ещё одним трюком: дала почти тот же символ. Похожий до степени смешения. Чтобы я перепутал, чтобы ошибся. Я выдержал паузу. Распознал подделку.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

«Тест 13: многозадачность».

«Команда: выполнять параллельно».

Экран, как по волшебству, разделился на два сектора. Раздвоение личности в прямом эфире. В левом – последовательности символов, которые нужно запоминать, держать в стеке памяти и обновлять. В правом – хаотичные вспышки, на которые нужно реагировать или игнорировать по сигналу светофора. И всё это одновременно. Здесь и сейчас.

Я почувствовал, как мозг начинает закипать, перегреваться, как старый процессор. Не как в физике, где ты ощущаешь жжение в мышцах. Здесь перегрев – это вязкость мысли. Ты хочешь сделать действие, а мысль будто проходит через густую смолу, застревает, буксует. Я распределил внимание по очереди, квантами времени. Блоками. Левая задача – фокус. Правая – фокус. Левая – правая. Как пилот, работающий при аварийной посадке. Не метаться хаотично, как курица без головы. Делйствовать последовательно. Четко, сухо.

Пару раз всё равно чуть не поплыл, чуть не потерял нить. В один момент я с ужасом понял, что держу не те элементы в памяти, мусор. Я поймал себя за шиворот, откатил на один шаг назад, восстановил картину. Система не дала паузы. Конвейер работал без перерывов на обед.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Я моргнул, смазывая сухую роговицу, и внезапно понял, что в симуляции даже моргание – это событие, регистрируемый параметр. Здесь даже это физиологическое действие – часть тебя, которую они видят. И если они захотят, они могут использовать против меня и это. От этой мысли стало по-настоящему мерзко и неуютно. Я голый перед ними, голый до последнего нейрона.

«Тест 14: устойчивость к нагрузке».

«Команда: продолжать».

Никакого описания. Никаких инструкций. Просто: продолжать. Тянуть лямку. Экран снова превратился в безумный поток символов, маршрутов, смен правил, визуальных шумов. Всё перемешали в винегрет. Слои наложили друг на друга, создавая кашу из информации. Это уже был не тест конкретного навыка, не проверка памяти или реакции. Это было давление. Сырой, тяжелый гидравлический пресс, который давит на мозг, проверяя, где именно он треснет, где даст слабину: во внимании, в памяти, в скорости реакции или в элементарном человеческом терпении.

Я держался. Я стал камнем, о который разбиваются волны этого цифрового океана. Если задача поступает непрерывным потоком, перестаешь думать о конце смены, а превращаешься в функцию, в алгоритм. Просто работаешь по процедуре, как заведенный механизм.

И всё равно, несмотря на эту механическую отрешенность, я почувствовал тот момент, когда моя психика, загнанная в угол, начала искать выход. Хоть какой-нибудь. Хоть щель. Хоть мыслью, хоть словом.

Я снова открыл рот, нарушая обет молчания.

– Хватит… – выдохнул я, и слово это прозвучало жалко.

И тут же, безжалостным эхом:

«Вопросы субъекта не обрабатываются».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Я закрыл рот, стиснув зубы до скрежета.

Да, понял. Понял давно, не дурак. Но мозг всё равно пытался пробить стену лбом. Это был тест и на это тоже – на умение подчиняться неизбежному.

«Фиксация: завершено».

«Результат: принят».

Экран погас, погрузив меня во временное небытие.

Тьма вокруг стала чуть шире, объёмнее, как будто мне милостиво дали глоток чистого кислорода. Я стоял, покачиваясь, и ощущал странное: усталость гнездилась не в мышцах, а пропитала саму способность думать. Внутри черепа как будто сжали пружину до предела и не отпускали, и теперь она мелко, противно дрожала, резонируя с нервами.

Система выдала промежуточный блок.

«Круг 2: промежуточная оценка».

«Скорость обработки: допустимо».

«Устойчивость внимания: допустимо».

«Рабочая память: допустимо».

«Переключаемость: допустимо».

«Подавление импульса: допустимо».

«Адаптация к интерфейсу: допустимо».

И снова это проклятое слово.

Допустимо.

Я поднял голову, уставился невидящим взглядом в пустоту и поймал себя на мысли, что формируют из нас, бывших людей, новую породу существ, которые будут жить в режиме «допустимо». Не лучше. Не хуже. Достаточно, чтобы использовать и выбросить.

И тут система добавила ещё одну строку – будто между делом, но она легла на сознание тяжелым могильным камнем.

«Внимание: обнаружены индивидуальные особенности реакции».

«Дополнительная калибровка: назначена».

Я не понял, радоваться мне или напрягаться. «Индивидуальные особенности» в этом концлагере звучали как «заводской брак» в отчете по детали. А «дополнительная калибровка» – как кузнечный молот в руках мастера, решившего выправить кривой гвоздь.

Система не стала объяснять свои намерения.

Она просто пнула меня дальше по конвейеру.

«Круг 1».

«Модуль 2: когнитивная оценка – завершён».

«Результат: принят».

«Переход к следующему кругу: подготовка».

«Стабилизация когнитивного фона…»

«Стабилизация…»

Тьма снова поплыла, теряя очертания.

Я успел удержать одну мысль – холодную, практичную, единственную, которая имела смысл в этом безумии.

Если они сейчас начали «калибровать» меня, значит, дальше будет не просто тест на выносливость. Дальше будет тонкая настройка под роль.

А роль свою я пока не знаю, и сценарий мне никто не показывал.

И провалился в следующий слой их многоуровневого обучения.

* * * * *

«КГМ-0350».

«Круг 1:».

«Модуль 3: интеллектуальная оценка».

«Субъект не покидает тело».

«Сознание субъекта сохраняется».

«Погружение осуществляется через нейроинтерфейс».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Темнота растворилась, как сахар в чае. Её выключили рубильником. Щёлк – и я стою в пространстве без стен, без углов, без горизонта и без привычного ощущения расстояния. Пол под ногами есть, твердый, но он тоже воспринимается как условность: ровная бесконечная плоскость, нарисованная в голове, чтобы мозг не сошёл с ума от левитации в пустоте.

Свет существовал сам по себе, без источника. Без ламп, без солнца. Без теней. Без того тёплого, «домашнего» оттенка, к которому привык глаз. Ровный, стерильный, мертвенно-белый, одинаковый во всех направлениях, как в операционной будущего, где ты сразу, с порога, чувствуешь себя не человеком, не личностью, а биологическим объектом.

Я сделал осторожный шаг, проверяя послушность тела. Шаг прозвучал где-то внутри меня, глухо, как если бы мне положили ватные ладони на уши. Ощущение мышц есть, работа суставов чувствуется, даже дыхание ходит в груди, но всё это будто приглушённое, отстраненное – как звук через толстую звукоизоляцию. Я поднял руку, посмотрел на свои пальцы. Пальцы были мои, узнаваемые. Кожа – моя, с рисунком пор. Но всё выглядело «слишком правильно», слишком идеально, как у дорогого манекена.

Перед глазами всплыло окно интерфейса. Тонкая полупрозрачная панель, будто лист пластика, подвешенный в воздухе на невидимых нитях.

«Цель: определение скорости обработки данных».

«Цель: определение устойчивости внимания».

«Цель: определение аналитического мышления».

«Цель: определение обучаемости».

И всё. Ни «здравствуйте», ни объяснения правил игры, ни человеческого «держись, брат». Устройства здесь не гладят по голове и не дают конфет. Они фиксируют параметры. Они считают, вычитают и делят.

Я, по старой, дурацкой привычке, попытался нащупать границы дозволенного. Открыл рот, набрал воздуха и начал говорить, сам понимая, что это глупость несусветная, но не проверить было бы ещё глупее.

– Слушай, если… – начал я.

«Вопросы субъекта не обрабатываются».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Без эмоций. Без вариантов «а если», «ну пожалуйста». Я сжал челюсти так, что челюсти хрустнули, и проглотил первое, горячее желание грязно выругаться матом. Здесь ругань идёт в пустоту, а пустота, как известно, всегда выигрывает в споре, ибо ей нечего терять.

Панель сменилась мгновенно, и по внутренностям прокатилась короткая, неприятная дрожь, как при резком перепаде давления в самолете. Система не давала пауз, не давала передышки, будто боялась, что я начну думать о чём-то своём, запретном. Здесь всё построено так, чтобы ты думал только то, что тебе разрешили по протоколу.

«Этап 1: вычисления».

«Формат: серия».

«Время: ограничено».

«Ошибки: фиксируются».

В воздухе, словно неоновая вывеска, повисла строка.

«17 + 26 = ?»

Ответ всплыл в сознании сразу, ещё до того, как я успел осознать, что это «вопрос». Чистый рефлекс. Как команда на приборной панели истребителя: увидел красную лампочку – обработал – выполнил.

Я дёрнул рукой, инстинктивно потянувшись к несуществующей клавиатуре. И понял, что клавиатуры нет. Есть только фантомное ощущение, что она должна быть. Под строкой проявилась тонкая, мерцающая линейка ввода. Пальцы сами начали печатать по воздуху, и цифры появлялись на экране без щелчков клавиш, без звука, без тактильного отклика. Тихо. Слишком тихо, до звона в ушах.

«43».

Строка исчезла, растворилась, и тут же на её месте возникла следующая.

«58 − 19 = ?»

«39».

«12 × 7 = ?»

«84».

«144 ÷ 12 = ?»

«12».

Сначала всё было настолько примитивным, настолько простым, что это даже начало раздражать. И это раздражение, я уверен, тоже было частью теста, маленькой ловушкой. Они давали лёгкое, как приманку, чтобы мозг расслабился, потерял бдительность и уважение к процедуре, начал «пропускать удары». Я поймал эту мысль за хвост и заставил себя держать холодную, хирургическую аккуратность. Интересно, что бывает с теми, кто срывается на мелочах? Наверняка таких ставят в графу «психика нестабильна» и списывают в утиль.

Темп взвинтился без предупреждения.

«97 − 38 = ?»

«59».

«13 × 17 = ?»

Тут я задержался на полсекунды. Не потому, что сложно, а потому, что внутренний контроль, интуиция шепнула: «Проверь. Здесь тебя ловят на самоуверенности».

13 умножить на 10 – 130, 13 на 7 – 91, вместе 221.

«221».

«256 ÷ 8 = ?»

«32».

«19 × 23 = ?»

19 на 20 – 380, 19 на 3 – 57, итого 437.

«437».

Я поймал себя на ощущении, как внутри включился особый «счётный» режим. Тот самый, который в обычной жизни всплывает редко, как ржавый инструмент из дальнего ящика. Здесь этот инструмент смазали и держали на постоянном ходу, на высоких оборотах. И это изматывало не сложностью задач, а их непрерывностью, монотонностью.

Появились дроби. Появились проценты. Появились корни. Всё вперемешку, винегрет из математики. Чтобы я не мог жить на одном шаблоне, чтобы нейроны искрили.

«0,125 × 64 = ?»

Одна восьмая. В голове, словно из прошлой жизни, щёлкнуло забытое слово «восьмушка», как будто я снова где-то в прокуренной курилке слушаю чужие разговоры, и оно само вылезло из пыльных архивов памяти. Не к месту, глупо, но мозг так держит зацепки за реальность.

«8».

«0,2 × 75 = ?»

Пятая часть – 15.

«15».

«15% от 260 = ?»

10% – это 26. 5% – это 13. Вместе – 39.

«39».

«√169 = ?»

«13».

И вот тут, на этом банальном корне, я поймал себя на том, что начинаю верить, будто темп уже «понятен», будто я оседлал волну. А там, где тебе кажется, что ты разгадал механизм, механизм обычно меняет форму и откусывает тебе руку.

«17% от 200 = ?»

И я на автомате, почти не глядя, почти выбил «40». Потому что ленивый мозг схватил «20%» – удобное, круглое число. Пальцы уже начали движение, уже занеслись для нажатия, и в последнюю долю секунды я затормозил, как перед обрывом.

Я реально, физически почувствовал, как внутри что-то «вцепилось» в тормоза, до скрежета. Переоценка. Контроль. Стоп.

17% – это 34.

«34».

Если бы я ошибся, система не стала бы меня ругать, как строгая учительница. Не было бы ни нотаций, ни розог. Она просто, с убийственным хладнокровием, записала бы факт ошибки. И пошла бы дальше. От этого здесь особенно мерзко. Нет ощущения «ошибки» как драматического события. Ошибка превращается в безликую цифру, в статистику. Ты узнаёшь о ней только постфактум, догадываясь, что она где-то там, в чреве машины, суммируется, приближая твой приговор.

Через несколько строк, когда концентрация дала трещину, я всё-таки поймал реальную ошибку. Небольшую и стыдную. Из тех, которые происходят не от глупости, а от банальной усталости внимания, когда нейроны начинают буксовать. Я осознал её уже после того, как предательские цифры растворились в эфире.

Следом, как плевок, всплыло:

«Ошибки: 1».

«Продолжить».

Они даже не потрудились написать, в чём именно я оплошал. Просто: «одна». Как зарубка на прикладе снайпера.

Я выдохнул медленно, через нос, стараясь успокоить бешеный стук сердца. Не для душевного комфорта, черт бы его побрал, а для сброса избыточного внутреннего напряжения. Пилоту, идущему на посадку вслепую, нельзя психовать из-за первой же турбулентности. И человеку, запертому в капсуле как подопытная крыса, – тоже нельзя. Истерика – конец всему.

«Этап 2: логика».

«Формат: выбор».

«Время: ограничено».

Панель сменилась, моргнув, как глаз циклопа. Теперь вместо танцующих чисел – утверждения. Сухие, короткие, рубленые фразы, написанные с таким видом, будто их составлял не человек из плоти и крови, а сама энтропия.

«Если A >B и B >C, то A >C».

«Ответ: верно / неверно».

Глава 12

Я выбрал «верно», даже не задумываясь. Аксиома. Система не дала никакой реакции. Никаких поощрительных галочек. Никаких «молодец, возьми с полки пирожок». Только следующий вопрос.

«Если все X – Y, и некоторые Y – Z, то некоторые X – Z».

Я задержался на полсекунды, на мгновение завис, представив это как набор пересекающихся кругов Эйлера на листе бумаги. Некоторые Y пересекаются с Z – допустим. Но X, сиротливо сидящий внутри Y, может вообще не касаться Z. Пересечение X и Z не гарантировано, это логическая ловушка для простаков.

Я выбрал «неверно». Снова гробовая тишина…

Дальше пошли капканы на уверенность.

«Если завтра вторник, то сегодня понедельник».

Это верно в нашей привычной, земной линейке дней, но система явно проверяла, насколько я умею держать рамку «в их мире». Здесь, на станции, нет окон, нет солнца, нет смены суток. Понятия «вчера» и «завтра» размыты. Мозг, лишенный привычных якорей, легко начинает сомневаться в элементарном, впадая в солипсизм. Я усилием воли удержал «земную» логическую рамку, как знамя, и нажал «верно».

Дальше были каскады условий «если-то», исключения, формальные парадоксы. Часть вопросов была тупой и прямой, как кувалда. Часть – с тонкими, едва заметными зацепками, чтобы выбить почву из-под ног. Мне приходилось держать темп бегуна на длинную дистанцию и не превращать ответы в лотерею. Угадайка всегда вылезает наружу, когда усталый мозг хочет схалтурить и сэкономить энергию.

«Этап 3: последовательности».

«Формат: продолжить ряд».

«Время: ограничено».

«2, 4, 8, 16, ?» «32».

«1, 4, 9, 16, ?» Квадраты натуральных чисел. «25».

Пошли простые числа. Пошли «рваные», аритмичные разности. Пошли ряды, где правило коварно менялось прямо посередине, как правила игры у шулеров. И вот тут я впервые почувствовал настоящее, физически ощутимое давление. Не страх, а давление пресса. То липкое ощущение, когда ты понимаешь, что проверяется не только и не столько эрудиция. Проверка направленна скорей на то чтобы понять, сколько драгоценных секунд тебе нужно, чтобы вскрыть их шифр. И как быстро ты сломаешься, если ключ не подойдет с первой попытки.

Я поймал себя на мысли: «Они ищут мой предел прочности». И на второй, спасительной мысли: «Предел у тебя тоже есть, братец. Только не показывай его этим упырям слишком быстро».

«Этап 4: память».

«Формат: кратковременная фиксация».

«Время: ограничено».

«G7K-4M2-Q9R».

Набор символов вспыхнул, прожег сетчатку и исчез, оставив в пустоте лишь сиротливую строку ввода. Я повторил про себя, как мантру: G7K – тире – 4M2 – тире – Q9R. Ввёл. Попал в яблочко.

Следующий был длиннее. Потом ещё длиннее, как бесконечный товарный состав. Потом они сделали то, что всегда делают подлецы, желающие поймать тебя на мелочи: O и 0. I и 1. S и 5.

Я заметил, как мой мозг начинает «рисовать» знакомый, удобный символ там, где ему хочется. Это было испытание уже не памяти. Это был экзамен на дисциплину восприятия, на умение отличить муху от котлеты.

И один раз я всё-таки попался в силки. Перепутал нуль и букву O. Увидел ошибку уже поздно, когда строка ввода, как гильотина, исчезла.

«Ошибки: 2».

«Продолжить».

Две. Я сжал пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладонь. Внутри поднималась злость, горячая и короткая, как искра от кремня. Я потушил её сразу, залил холодной водой рассудка. Злость застилает глаза. А точность здесь – валюта, которая стоит куда как дороже, чем мое уязвленное самолюбие.

«Этап 5: пространственное мышление».

«Формат: вращение объектов». «Время: ограничено».

Передо мной в невесомости зависла фигура. Матовая, серая, без текстур, без единой царапинки или пометки. Словно кто-то педантичный намеренно убрал всё лишнее, стерилизовал объект, чтобы я не мог цепляться взглядом за детали. Рядом – четыре варианта ответа. Один совпадает после мысленного поворота. Три – предательски похожи, почти совпадают, но врут.

Я смотрел и ловил себя на том, как мозг хочет схалтурить, «додумать» форму, достроить гештальт. Подставить то, чего глаза не видят. Пришлось заставить себя работать иначе, грубее: фиксировать выступы, считать вырезы, держать в голове ориентацию осей. Не изящно, без полета фантазии. Зато надёжно, как автомат Калашникова.

Первые несколько задач прошли ровно. Потом фигуры стали асимметричными уродцами, с хитро спрятанными «окнами», которые на другом угле зрения исчезали. Я начал тормозить. Темп падал, как давление в пробитом баллоне.

Система напомнила о времени, будто кольнула острой иглой под ребро.

«Время: ограничено».

Я выбрал один вариант и в тот же миг понял, с ужасом понял, что выбрал по наитию, по ощущению, а не по строгой проверке. Это было плохо. Это был непрофессионализм. И, конечно, по закону подлости, именно там я и промахнулся.

«Ошибки: 3».

Три. Я выдохнул носом, медленно, протяжно. В голове, как приказ командира, щёлкнуло: «Не ускоряйся. К черту скорость. Стабильность важнее». Этих спасительных слов система мне не дала. Это я сказал себе сам. И это было архиважно. Здесь остаётся только мой внутренний порядок, мой личный кодекс.

«Этап 6: текст».

«Формат: понимание».

«Время: ограничено».

Появился короткий абзац. Инструкция. Пара сухих условий. Потом вопросы по смыслу. Они проверяли, умею ли я, как стряпчий, замечать ограничения, мелкие оговорки, скрытые, написанные между строк «если».

Я читал внимательно, въедливо. Не потому, что я библиофил. А потому, что уже видел, как устроен этот поганый мир: то, что написано мелким шрифтом в подвале страницы, однажды становится главным и решает твою судьбу.

Абзацы стали длиннее, превратились в простыни текста. Условия стали сложнее, запутаннее. Появились двусмысленные обороты, эзопов язык, где можно легко «дочитать по привычке», ошибиться в трактовке. Я ловил себя на том, что мозг хочет подставить знакомое, удобное значение слов, и тормозил это желание волевым усилием, как пилот тормозит самолёт на пробеге, когда так хочется отпустить педаль и сказать: «Всё, приехали, уже нормально». Но «нормально» никогда не бывает бесплатно. За «нормально» платят кровью.

«Этап 7: многозадачность».

«Формат: параллельные каналы».

«Время: ограничено».

Вот тут началось настоящее безумие. Слева – математические примеры. Справа – символы на запоминание. По центру – вращающиеся фигуры. И всё это – одновременно, в одном флаконе.

Система ничего не объясняла. Она просто открыла шлюзы и подала три потока информации сразу, как пожарные подают три шланга в один маленький бак, и с садистским интересом посмотрела захлебнётся человечишка или удержит напор.

Я почувствовал, как мозг начинает паниковать, выбирать «главное». Хочет схватиться за одну соломинку и вытянуть её, чтобы не утонуть в этом болоте. Это ловушка. Если выбрать один поток, остальные рухнут и потянут общую оценку на дно.

Я выбрал ритм. Пример – символы – фигура. Пример – символы – фигура. Раз-два-три. Раз-два-три. Не идеально. Скрипя зубами. Но стабильно.

И в какой-то момент, на самой границе поля зрения, панель мигнула. Коротко, как сбой матрицы, как глитч.

«Доступ запрещён».

Мигнула и исчезла, будто мне показалось.

Я отметил это так же холодно, как механик отмечает странный, посторонний шум в двигателе: не делая поспешных выводов, просто фиксируя факт в бортовом журнале странностей. У каждой, даже самой совершенной системы есть швы. Швы иногда расходятся под давлением. Я не собирался ковырять этот шов голыми руками прямо сейчас. Я собирался запомнить координаты этого места.

«Этап 8: задачи».

«Формат: решение».

«Время: ограничено».

Текстовые задачки. Классика жанра. Про скорость сближения поездов. Про расстояние между пунктами А и Б. Про распределение ресурсов. Про теорию вероятностей. Про бесконечные «если-то».

Варианты ответов были составлены мерзко, с подвохом: один вариант – приманка для тех, кто решает «на глаз». Другой – для тех, кто читает условия по диагонали. Третий – для торопыг. И только четвёртый – истина.

Я решал, скрипя мозгами, и усталость снова ударила не по мышцам, а по самому центру внимания, как молот по наковальне.

В какой-то момент я с ужасом поймал себя на том, что начал пропускать слова, глотать предлоги. Мозг, эта ленивая скотина, пытался экономить энергию, срезать углы.

Я остановил это разложение волевым усилием. Слишком простым, почти примитивным, как удар хлыста: «Читай. Считай. Проверяй. Не сметь спать!»

«Этап 9: скорость реакции на информацию».

«Формат: поток».

«Время: ограничено».

И тотчас, без всякого предупреждения, без малейшей передышки, заработал этот конвейер. Заскрежетали невидимые шестерни, и на меня обрушилась лавина.

Числа.

Они летели в меня, как картечь. Простые, дробные, иррациональные – они требовали немедленного опознания, сложения, вычитания.

Слова.

Существительные, глаголы, бессмысленные наборы фонем, притворяющиеся речью. Нужно было вычленять смысл из хаоса, отделять зерна от плевел за доли секунды.

Фигуры.

Геометрия сошла с ума. Кубы выворачивались наизнанку, сферы превращались в пирамиды, и всё это вращалось, мерцало, требовало пространственного осмысления.

Условия.

«Если красное, то нажми синее, но только в том случае, если перед этим было чётное число». Логические капканы, расставленные с иезуитской хитростью.

Комбинации.

Смена формата происходила на лету, рвано, истерично. Словно безумный дирижер, ненавидящий свой оркестр, внезапно менял партитуру с похоронного марша на польку, а потом на какофонию. Мозг должен был переключаться мгновенно, с хрустом перебрасывая рычаги внимания.

Я отвечал. Я отбивался от этих информационных фантомов, как отбивается загнанный волк от своры псов – молча, расчетливо, кусая точно в горло. И пока я это делал, чувствовал, как где-то в подреберье, там, где у человека обычно гнездится страх, начинает подниматься холодная, тяжелая, рабочая злость.

Это была не истерика, а та самая спасительная злость, которая помогает держаться на ногах, когда тебя пытаются переломать через колено. Когда весь мир, всё окружение, сама реальность вопят тебе: «Сдайся! Упади! Стань грязью!», а ты, оскалив зубы, шепчешь про себя: «Врешь, не возьмешь».

Мне не показывали успех. Никаких фанфар, никаких лавровых венков. Мне не показывали провал. Никакого сочувствия. Мне показывали только движение вперёд. Бег на месте, бег в колесе, бег к горизонту, который удаляется с той же скоростью.

«Этап 10: итоговая нагрузка».

«Формат: комбинированный».

«Время: ограничено».

Три панели снова вспыхнули передо мной, как иконостас новой, безбожной религии. Левая, правая, центральная. И ещё одна мелкая, подленькая строка внизу, пущенная петитом, будто специально, чтобы не дать измученному мозгу ни секунды покоя, чтобы отравить само существование:

«Контроль выполнения: активен».

Я снова усилием воли включил внутренний метроном. Ритм. Только ритм спасает от безумия в хаосе. Раз-два-три. Лево-центр-право. Задача-память-реакция.

Я снова с трудом удержал внимание, схватил его за шкирку, как нашкодившего кота, и ткнул носом в работу.

Я снова поймал тот предательский, сладкий момент, когда мозг, утомленный этой пыткой, начинал «срезать углы» на простом, пытался схалтурить, решить задачу по аналогии, а не по факту. И я заставил себя – жестко, без жалости к собственной натуре – не срезать. Проверять. Смотреть. Видеть.

Был момент, страшный момент, когда мои ментальные пальцы стали «тяжёлыми». Не в физическом смысле, ибо тела я почти не ощущал, оно стало лишь футляром для воспаленного сознания. Тяжесть легла на само намерение. Мысль двигалась с трудом, будто я проталкивал её через густую, вязкую патоку, через застывающий бетон.

Именно в такой вязкости, в этом болотном тумане усталости, люди обычно и ломаются. Потому что возникает нестерпимое, наркотическое желание – поторопиться. Сделать рывок. Быстрее, ещё быстрее, лишь бы закончить этот кошмар. Но торопиться здесь означало ошибаться. А ошибаться – значит погибнуть.

Я запретил себе спешить. Я стал машиной, работающей на последних каплях масла, но работающей безупречно.

Панели исчезли разом. Как отрезало.

Поле стало девственно пустым, белым, равнодушным. Тишина, наступившая вслед за визуальным грохотом, растянулась, как прелая резина, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть по ушам.

Я стоял и ждал. Так ждут приговора в суде, когда адвокат уже сел, прокурор вытер пот со лба, и всё теперь зависит от безликой машины правосудия, которой нет дела до твоей живой души. Я сделал всё, что мог. Я вывернул себя наизнанку. Теперь ход был за ними.

«Результаты: фиксируются».

«Канал обратной связи: заблокирован».

Конечно. Кто бы сомневался. Какая прелестная, бюрократическая подлость. Они не покажут мне, где я дал слабину. Они не ткнут пальцем в мою уязвимость. Потому что слабость, которую ты понимаешь, которую ты осознал, – ты можешь закрыть, исправить, превратить в броню. А слабость, которую ты не видишь, о которой не подозреваешь, – принадлежит им. Это их крючок, за который они будут дергать, когда придет время. Знание – власть, и они не собирались делиться со мной ни крупицей этой власти.

Я ощутил короткий, тошнотворный «провал» в животе, знакомый каждому, кто хоть раз падал в скоростном лифте с десятого этажа. Пол под ногами дрогнул. Не физически – землетрясения не было. Дрогнуло само восприятие, сама ткань этой симулированной реальности.

«Круг 3: завершён».

«Переход к следующему кругу: подготовка».

Белое поле снова начало темнеть по краям, наливаясь густой чернильной мглой, словно кто-то невидимый и огромный медленно сдвигал театральные шторки, готовя декорации для следующего акта трагедии.

Я успел зафиксировать в сознании одну, последнюю перед погружением мысль. Она была ясной и острой как скальпель.

Если они так, с таким садистским тщанием меряют ум, взвешивают интеллект на аптекарских весах, значит, дальше этому уму придётся работать в условиях, где интеллект – это не украшение и не способность разгадывать кроссворды. Там ум будет единственным инструментом выживания, более важным, чем кулаки или зубы. И мне нужно будет не просто «быть умным» и решать дуратские ребусы.

Коль дождался, пока последние выберутся из капсул и выстроятся в подобие строя. Здешний быт устроен был таким образом, что делал половину работы за нашего страшноватого куратора. "Бегущие"по полу световые стрелки, узкие коридоры, развилки, которые не давали толпе разлиться, и этот распределительный узел с «жилыми ячейками», напоминавшими соты механического улья.

Люди держали в руках воду и серые блистеры с пищевыми таблетками, прижимали их к груди так, будто их могли отнять в любую секунду. Могли. Я это чувствовал почти физически, как давление в ушах перед посадкой, когда понимаешь, что дальше будет только по правилам, которые писал не ты.

Коль стоял в центре «композиции», как он сам бы сказал, и смотрел на нас маленькими глазами, в которых не было ни злобы, ни сочувствия. Он нас сортировал. Скучно и абсолютно равнодушно.

Он поднял ладонь, и гул разговоров сразу осел. Да, выглядел он страшновато и звероподобно. Одни клыки чего стоили. Однако страх вызывала общая системность подхода. Экономия во всём.

– Граждане с ограниченными правами, – произнёс Коль, будто читал заголовок документа. – Поздравляю. Вы официально перестали быть трупами. Это ваш первый и единственный подарок.

Кто-то нервно усмехнулся. Вышло откровенно жалко и сухо как кашель.

Коль даже не повернул головы.

– Сейчас я скажу вещи, которые вы уже слышали, – произнёс он ровно. – И прежде чем кто-то из вас начнёт закатывать глаза или изображать умного, сразу поясню – я делаю это намеренно.

Он медленно обвёл нас взглядом.

– В первый раз вам это объясняли тогда, когда вы ещё толком не умели держать собственное тело, не понимали, где вы находитесь, и путали реальность с паникой. В таком состоянии информация усваивается хуже.

Коль слегка склонил голову, будто делал пометку в невидимом журнале.

– Теперь вы прошли первичные тесты. Вы уже видели, как работает система и приблизительно поняли, как будет построен учебный процесс. Вы поняли, что время – это ресурс конечный. Значит, сейчас можно повторить. Медленно. Для тех, кто в первый раз слушал задницей…

Он сделал паузу.

– Вы больше не на ваших прекрасных диких планетах. Вам больше не нужно гоняться с заострённой палкой за представителями фауны ради шкур и мяса. Здесь нет ваших законов. Здесь нет ваших богов. Здесь простирается власть Империи Лубасири. Империя владеет инфраструктурой, планетами и вашей жизнью на ближайшие пятьдесят лет. Вопросы?

Слова «пятьдесят лет» вызвали в толпе перешёптывания, но тональность уже изменилась. Это была данность и люди факт зафиксировали.

Интерлюдия 1. Желлия Харк

Рука моя лежала на фиксирующем ложементе-поручне, пальцы сжимали его до белизны в костяшках, хоть рассудок прекрасно понимал всю тщетность этого жеста. Это была привычка, въевшаяся в подкорку, атавизм того времени, когда лубасири ещё ползали по поверхности планеты-метрополии и держались за ветки. Тело жаждало иллюзии контроля на уровне инстинктов. Телу казалось, что если вцепиться покрепче, то мир станет устойчивее.

Чудовищная ложь.

Внизу, под подошвами моих магнитных ботинок, гудел силовой контур, вибрируя, словно натянутая струна. Над головой нависала многослойная обшивка, отделяющая нас от вечности. Сколько бы слоёв там не было накручено, обшивка корабля казалась смехотворно тонкой стенкой. Царила Пустота. И ей было абсолютно плевать на мою железную дисциплину, на мою безупречную биографию и на то, сколько грехов я успела совершить. В гиперпространственном прыжке ты ничем не управляешь. Ты превращаешься в пылинку, летящую в трубе пылесоса. Ты только ждёшь. Ждёшь с покорностью обречённого, пока бездушная машина, повинуясь формулам, закончит то, что ты ей приказала. И надеешься, молишься несуществующим богам, что в следующей точке пространства тебя ничто не встретит.

Мы уходили связкой из трёх бортов. Картина, достойная кисти баталиста, если бы здесь было кому писать картины.

Средний корабль – мой «Странник». Тяжелый, неповоротливый буксир, тянущий подвеску с грузом и несущий на борту единственных членов экипажа, за жизни которых я отвечала по-настоящему, головой и совестью. Два крайних судна шли по флангам приманками. Эта мысль всегда звучала в моей голове неприятно, скрежетала, как плохо наложенный хирургический шов на живой плоти.

«Приманка». Слово удобное и гладкое. Очень легко сделать вид, будто речь идёт о тактическом манёвре, о жертве фигуры в игре, а не о живых людях. Даже если эти живые там по контракту. Даже если они продали свои шкуры по сходной цене. Даже если они сами пришли в эту грязную работу с глазами, в которых читалась лишь алчность и святое убеждение, что Желлия Харк заплатит кредитами, а космос, по своей бесконечности, простит всё.

Они жестоко ошибались. Космос никому и ничего не прощал. Он не был злым, он не был добрым. Просто принимал всех – правых, виноватых, героев и мерзавцев – с одинаковым ледяным безразличием.

Пираты висели у нас за спиной слишком долго. Непозволительно долго. Это нельзя было объяснить простой удачей или совпадением. В такие совпадения верят лишь наивные идиоты. Отследить в космосе корабль невероятно сложно, а они держали дистанцию с профессионализмом, от которого мурашки бежали по спине. Преследователи не давали себя зацепить дальним сканированием, прятались в складках метрики, но шли так уверенно, будто знали точку нашего выхода лучше, чем я сама.

В такие моменты не бывает красивых решений, о которых пишут в мемуарах адмиралы. Бывают лишь решения, которые, возможно, оставляют тебе крошечный, призрачный шанс не превратиться в облако ионизированного газа. Вынужденные решения.

Я выбрала связку. Почему? Потому что одиночка в прыжке – это молитва, это беззвучный вопль в пустоте. А связка – это уже расчёт. Холодная арифметика войны. Если они догонят, если они вывалятся в обычную метрику следом за нами, им придётся выбирать цель. Сначала они снимут крайних. Таков закон стаи – отбивать слабых. Пока они будут заняты убийством наёмников, пока будут рвать обшивку фланговых кораблей, средний, мой корабль, сможет уйти и снова раствориться.

А если это не обычный жадный сброд? Тогда они попытаются пробить мой корпус сразу. Игнорируя мелочь, ударят в сердце. Тогда мы закончимся быстро. Мой буксир удар не держит и сколько-нибудь длительный обстрел тоже не выдержит. И даже память о том, что груз был важен для Империи, никому не поможет. На том свете, как известно, орденов не носят.

Я смотрела на главный экран. Там, в цифровой бездне, пространство выглядело одинаково всегда, как бы мне ни хотелось увидеть там признаки будущей беды или надежды. В прыжке нет горизонта. Нет верха, нет низа. Нет привычных звёзд, рассыпанных бриллиантовой пылью по бархату. Есть только внутренние цифры, бегущие зелёными ручьями, и сухая, безжалостная телеметрия.

Системы показывали стабильный коридор. График был ровным, как пульс покойника. Реактор – огненное сердце корабля, запертое в магнитную клетку, держал нагрузку ровно. Контур защитного экрана работал штатно, отсекая нас от хаоса снаружи. Автоматика докладывала о норме. «Норма». Какое издевательское слово для ситуации, где тебя преследуют те, кто продаёт людей кусками на органы, а корабли режет на металлолом.

– До выхода сорок семь секунд, – произнёс голос со станции навигации.

Это был мой навигатор, чонкигешит с лицом, похож им на печёное яблоко. Он поистине обладал нервами из вольфрамовой проволоки. В его словах не было ни страха, ни надежды. Только факты.

Я не отвечала. Слова здесь, на мостике, экономили так же скупо, как торпеды или кислород. Чем меньше звучит лишнего, тем точнее ты слышишь важное. Здесь никто не шутил, не травил баек. Тишина стояла рабочая, плотная, осязаемая, как кисель. В такой тишине слышишь собственное дыхание, слышишь, как кровь шумит в ушах, хотя фоном гудит кондиционирование, перегоняя стерильный воздух без запахов по замкнутой системе жизнеобеспечения.

– Связь с соседними бортами удерживается, – добавил тот же голос через паузу, и в этот раз я уловила в нём едва заметную трещину.

Чуть больше напряжения, чем требовал устав. Ты тоже нервничаешь…

Я, не поворачивая головы, бросила косой взгляд на боковой экран. Два сопровождающих корабля – «Гончая» и «Бастион» – шли в пределах планового расхождения. Они висели в пустоте ровно так, как я им задала, соблюдая дистанцию до сантиметра. Любые лишние метры в прыжке превращаются в катастрофический разброс при выходе. Их силуэты, отмеченные на схеме синими контурами, успокаивали. Искинт рисовал их как идеальные абстрактные геометрические фигуры.

От этого зрелища мне захотелось усмехнуться, зло и горько. Спокойствие… В нашем ремесле – это непозволительная роскошь. Это бриллиантовое колье на шее нищего. В нашей работе спокойствие всегда прячется за углом, стыдливо прикрываясь ветошью, пока ты не выйдешь на линию огня. А там уже не до морали. Там либо ты, либо тебя.

Сбоку послышалось тяжелое сопение. Ко мне приближался боцман Жуак Бак. Глыба, а не лубасири. Его широкое, рябое лицо выражало вечную скорбь по чему-то утраченному, возможно, по спокойной жизни на ферме, которой у него никогда не было.

– Желлия, – осторожно, почти шёпотом обратился он. – Капитан Харк.

Он встал рядом, но встал так грамотно, так деликатно, чтобы не закрывать мне обзор. Своей массивной тушей он мог бы заслонить солнце, но сейчас он был тенью. Я любила это качество в хороших людях, в настоящих профессионалах. Они не лезут в кадр, когда ты смотришь в лицо смерти. Они подают патроны.

– Торпедный отсек докладывает, – его бас рокотал тихо, как подземный гром. – Запас на один полный залп, капитан. Ситуация, прямо скажем, аховая.

Он сделал паузу, словно давая мне возможность подготовиться к удару.

– Две штатных, – продолжил он, и я услышала, как скрипнули его зубы. – И одна учебная. Та самая, срезанная по блокам наведения. Болванка, Желлия. Просто ржавый кусок железа без начинки.

Я продолжала смотреть на экран, где цифры отсчитывали секунды до выхода.

– Две, – повторила я. – Две торпеды против флотилии мясников.

Это было даже не смешно. Мы везём груз, стоящий миллиарды, а защищать его нам придётся, по сути, с рогаткой.

– Приняла, – сухо ответила я. – Готовьте то, что есть. Учебную тоже в аппарат. Если придётся стрелять, будем бить в упор и наверняка.

– Уже выполнено, – буркнул Жуак, но с места не сдвинулся.

А что тут скажешь?

– Тридцать секунд до выхода, – доложил навигатор.

Пространство на экранах начало меняться. Зелёные ручьи цифр превратились в водопад. Линии метрики изогнулись, дрогнули, предвещая тот самый момент, когда реальность разорвётся, и нас выплюнет в обычный, холодный вакуум.

Я чувствовала, как напрягается корабль. Шпангоуты стонали, сдерживая колоссальное давление. Где-то в глубине корпуса, в машинном отделении, выли турбины конденсаторов, нагнетая энергию в контур для прорыва.

– Внимание по всем постам, – скомандовала я, и мой голос, усиленный динамиками, разнёсся по палубам. – Приготовиться к выходу. Сканеры на полную мощность сразу после материализации. Орудийным расчётам – готовность номер один. Щиты – в боевой режим.

Я знала, что сейчас произойдёт. Сейчас исчезнет эта серая муть гиперпространства. Вспыхнут звёзды – колючие, равнодушные точки. И вместе с ними, скорее всего, вспыхнут сигнатуры вражеских радаров.

– Десять секунд, – отсчитывал навигатор. – Пять… Четыре…

Я сильнее сжала поручень. Сердце стучало в такт отсчёту. Раз. Два. Три.

В моей голове, странным образом, в этот момент не было страха. Была лишь ледяная, кристальная ясность. И странная мысль о том, как же нелепо будет умереть из-за того, что какой-то интендант на базе сэкономил на боекомплекте и подсунул нам учебную болванку.

– Выход! – доложил навигатор.

Мир дернулся. Меня вдавило в ложемент перегрузкой, внутренности скрутило узлом, к горлу подступила тошнота – неизменная спутница возвращения в реальный мир.

Экраны полыхнули белым, затем мгновенно перестроились в черный. Звёзды. Бездна.

И тут же, без задержки, без секунды на вздох, завыла сирена боевой тревоги. Пронзительно, истерично, как баба на похоронах.

– Контакт! – отрапортовал оператор радара, и в его голосе я услышала то, чего боялась больше всего. – Множественные цели! Прямо по курсу! Они нас ждали, капитан!

Я посмотрела на тактический дисплей. Красные точки рассыпались по сетке, как сыпь на теле больного гашинской чумой. Их было не три. И не пять. Их была целая стая. Двенадцать засветок на лидаре.

Игра началась. Вот только карты нам сдали краплёные. Я медленно повернула голову к Жуаку. Мне было важно, чтобы он увидел мой взгляд, чтобы прочитал в нём то, что не передать словами.

– Учебную держим, – произнесла я, чеканя каждое слово. – Это наша последняя шутка. Вынем только если они окажутся в упор, когда терять уже будет нечего. Две штатных держим для окна. Ресурс не расходуем раньше времени. Они должны думать, что мы пусты.

– Понял, – коротко отозвался боцман.

Его лицо оставалось неподвижным, как скала, но в глазах мелькнуло понимание.

Я знала, что он понял с первого слова. В системах сектора Экспансии, где жизнь стоит дешевле стакана воды, люди учились понимать друг друга быстрее, чем телепаты. Здесь лишняя фраза стоила драгоценных секунд, а секунды, в свою очередь, конвертировались в жизнь или смерть по самому грабительскому курсу.

Я на секунду прикрыла веки. Нужно было выровнять мысль, как выравнивают прицел. В голове, на сетчатке, стояла карта сектора. Точка выхода, вектор следующего разворота, расчёт второго прыжка в совершенно другом направлении, перекрытие коридора астероидным поясом, отчаянная попытка сбросить хвост на пересечении торговых трасс… Всё это выглядело безупречно, логично и даже элегантно в виртуальных расчётах моего плана. Но в реальности планы, увы, не стреляли. И имели гадкое свойство рассыпаться при первом же столкновении с вражеской плазмой.

– Готовность к контакту… – приказала я, открывая глаза.

Пальцы на поручне сжались так, что побелели суставы. Металл холодил кожу, но я этого почти не чувствовала. Говорить не было нужды. Я начала ускорение. Обшивка под ногами дрогнула, низко и протяжно, когда прыжковый контур начал сбрасывать чудовищную нагрузку. Это ощущение всегда было одним и тем же, до боли знакомым. Будто корабль решил пожаловаться экипажу на свою непомерную тяжесть.

– Пять, – отсчитывал навигатор, и голос его был лишён всякой окраски. – Четыре. Три.

На «один» изменился вектор и сила тяги. Это не взрыв, не хлопок. В этот момент смены вектора реальность делает сальто. Тебя принимает в объятья инерция, и она всегда пытается доказать, что ты здесь чужой, что ты нарушитель законов физики. Тело чувствует удар перегрузки, резкий, тошнотворный, как если бы кто-то невидимый и огромный накинул тебе на плечи мокрый, тяжелый мешок и с силой дёрнул вниз, к полу. Желудок подпрыгивает к горлу, кровь отливает от лица. Гравикомпенсаторы воют, пытаясь погасить пик, но след остаётся – в ноющих костях, и звоне в ушах.

Свет на мостике мигнул, переходя с аварийного на боевой, и в этот миг, когда экраны вновь обрели чёткость, я увидела на радаре дальнего обнаружения отметки.

Сердце пропустило удар.

Они слишком близко. И ждали нас, как паук ждёт муху, точно зная, в какую ячейку паутины она влетит.

Боцман Бак уже ревел команды в микрофон, его бас перекрывал вой сирены, и я слышала в наушнике короткие, рубленые подтверждения по внутреннему каналу. Экипаж работал. Люди, эти маленькие винтики, делали то, ради чего их отбирали, кормили и держали рядом. Они боролись за жизнь. Машина начинала с натугой тянуть нас в разворот, и корпус снова дрогнул, застонал шпангоутами, как если бы корабль протестовал против того, что ему приходится жить в этом аду.

Пираты не дали нам ни секунды на раздумья. Профессионалы… Первый залп, ослепительно яркий даже через фильтры, пришёл по левому приманочному борту. Я не услышала звук, потому что в вакууме нет звука, там царит тишина могилы. А внутри корабля звук – это только то, что передаёт содрогающийся металл и воздух в отсеках. Я услышала удар через подошвы ботинок, через зубы, через резкий всплеск красных сигналов на панели состояния флота.

– Левый борт получил пробоины! – выкрикнул навигатор, срываясь на фальцет. – Потеря экрана! Потеря тяги! Разгерметизация кормы! Реактор нестабилен!

Я смотрела на тактическую схему и видела, как зелёная отметка корабля дрожит, мигает, потом становится тусклой, серой. Это всегда выглядит на экране как компьютерная игра, как безобидные пиксели, пока ты, усилием воли, не заставишь себя вспомнить, что там, внутри этих пикселей, живые члены экипажа. И они сейчас хватают ртом ледяной вакуум, как выброшенные на берег рыбы, у которых лопаются глаза от декомпрессии, и которые не понимают, почему в груди больше нет привычного сопротивления воздуха.

– Правый держится, – доложил Бак, чуть спокойнее. – По нему пока не работают.

– Эти твари работают по очереди, – процедила я сквозь зубы. – Умные сволочи. Экономят боезапас…

Я не успела закончить мысль, как второй залп, такой же безжалостно точный, пришёл по правому приманочному борту. Там экран был чуть крепче, новейшей модификации, и он выдержал первый удар, расплескав плазму по сфере защиты. Выдержал ровно настолько, чтобы у пиратов не возникло сомнений в его уязвимости. Они добили. Сдвоенный выстрел. Удар, ослепительная вспышка на панели, и сразу каскад красных предупреждений, похожих на кровь.

– Правый борт потерял маневровые! – Бак говорил быстро, захлёбываясь словами, словно хотел успеть доложить раньше окончательной катастрофы. – Критический крен! Пошёл неуправляемый разворот! Он уходит из формации!

– Ускоряемся, – сказала я, и слова эти дались мне тяжелее, чем физическая боль. – Канал связи – полное молчание.

Я знала, что это звучит жестоко. Чудовищно. Предательски. И мне было плевать, как это звучит для истории или для моралистов. В бою решения принимаются не для того, чтобы выглядеть благородно на портрете. А чтобы остался хотя бы один корабль, способный выполнить задачу.

– Торпедный отсек, доложить о готовности… – спросила я, не отрывая взгляда от умирающих отметок.

– Две штатных готовы, капитан! – ответили мне. – Учебная тоже в пусковой, но её лучше не трогать, толку ноль!

– Учебную не трогаем, – повторила я, закрепляя приказ. – Штатные держим. Ищем окно для прыжка. Ждём ошибки.

Глава 13

– Чтобы меня поняли даже последние остолопы, – в голосе Коля мелькнуло ленивое раздражение, – повторю ещё раз. Пятьдесят лет. Срок вашей службы. Срок отработки. Срок проверки. Называйте как хотите – мне безразлично. Это плата за вторую жизнь.

Он чуть подался вперёд.

– По завершении срока вы получите право подать заявку на изменение статуса. Подчёркиваю для особо одарённых: подать заявку. Решение об изменении положения подданного принимает Империя.

Коль усмехнулся краем пасти.

– Я повторяю это не из вежливости. Я повторяю это потому, что хоть немного понимающий идиот полезнее для Империи, чем идиот, который орёт и не понимает, почему завтра автомат ему выдаст на одну пищевую таблетку меньше.

Он сделал паузу, короткую и профессиональную, как пауза инструктора перед демонстрацией, когда он уверен, что сейчас аудитория сама дорисует последствия.

– Ваш нынешний статус, – продолжил Коль, и голос его, лишённый человеческих модуляций, прозвучал сухо, – имеет вполне конкретное, я бы даже сказал, исчерпывающее определение. Гражданин с ограниченными правами. В просторечном языке, который так мил вашим ушам, вас будут именовать кратко и ёмко: «гоп».

Он сделал паузу, позволяя этому слову упасть в толпу, как каменю в болотную жижу.

– Я вижу, это слово уже начало зудеть у вас в мозгах. Не надо строить такие сложные лица. Смысл статуса понятен и без толкового словаря. У вас есть обязанности – список их длинен и скучен. У вас есть пайки – скудность их научно обоснована. У вас есть маршрут – шаг в сторону карается. У вас есть функции – крутить, тащить, копать. Чего у вас нет? У вас нет свободы. У вас нет выбора. И, что самое существенное, у вас нет права мешать учебному или производственному процессу.

Коль произнёс это настолько буднично и тоскливо, что у некоторых стоящих в первых рядах лица перекосило сильнее, чем если бы он орал благим матом или размахивал ручищами. Бюрократическое безразличие всегда страшнее открытой ненависти, потому как ненависть подразумевает интерес, а здесь мы были лишь графой в ведомости.

Я поймал себя на том, что слушаю его не как жертва, а как офицер на оперативном брифинге перед перебазированием в зону боевых действий. Я не верил ему, я внутренне не принимал эту рабскую доктрину, но мой мозг послушно фиксировал структуру. Потому что только понимание структуры спасает жизнь. Знай устав караульной службы, неукоснительно следуй ему – и, возможно, доживёшь до рассвета.

Слева от меня движение воздуха выдало чьё-то возмущение. Кто-то решительно поднял руку. Я скосил взгляд. Кряжистый и широкоплечий парень. С той тяжёлой, волевой челюстью, которой обычно обладают директора мясокомбинатов или начальники автоколонн. Ясно, как и все мы юный. Визуальный возраст от шестнадцати до двадцати. Но вот его взгляд… В нём читалась привычка человека, который всю сознательную жизнь был уверен, что мир вращается вокруг его стола, а подчинённые существуют лишь для того, чтобы внимать его мудрости. Он был из той породы, что входит в комнату и автоматически, по праву сильного голоса, становится главным.

Здесь, в чреве имперской станции, эта его старая привычка была не просто бесполезна, а смертельно опасна.

– Эй! – крикнул он, и этот бас, привыкший перекрывать шум цеха, теперь ударился о глухие стены и вернулся жалким эхом. – Ты… ты кто вообще такой, чтобы…

Коль повернул к нему свою морду – я не мог назвать это лицом, слишком много там было звериного, хищного спокойствия – медленно, с ленцой, будто не хотел тратить лишнюю калорию на поворот шеи.

– Кто я такой? – переспросил он с лёгким энтомологическим интересом, разглядывая бунтаря как жука, неожиданно подавшего голос из-под булавки. – Вопрос философский, но я отвечу в рамках вашей компетенции. Я Коль. Чонкигешит. Уполномоченный представитель обучающего контура. Формальный куратор. Если вам угодно, редактор вашей судьбы на ближайшие месяцы. Этого достаточно для продолжения диалога?

– Да пошёл ты! – мужик, наливаясь дурной багровой кровью, сделал шаг вперёд.

Толпа вокруг него среагировала инстинктивно, как стадо. Люди шарахнулись в стороны, освобождая пространство, образуя вокруг безумца пустоту. Инстинкт самосохранения всегда работал лучше и быстрее совести.

Коль не шелохнулся. Он лишь поднял ладонь. Не останавливающим жестом, не как шлагбаум. А как делает клерк, ставящий галочку в реестре убытков.

– Гражданин… – он даже не удостоил его лицо взглядом.

Его узкие зрачки скользнули на руку буяна, туда, где на запястье у каждого из нас темнела несмываемая метка. В следующее мгновение он уже произнёс номер, сухо, чётко и уверенно, как диспетчер, объявляющий посадку на рейс в преисподнюю.

– Инвентарная единица семнадцать-ноль-восемь. Завтра во время утренней раздачи ты получишь на одну пищевую таблетку меньше.

Тишина упала мгновенно, ватная, плотная.

«Бывший начальник» застыл на полушаге, будто налетел на невидимую стену. Весь его боевой запал, вся его директорская спесь начали сдуваться, как проколотый мяч.

– Ты… чего? – голос его предательски сел, дал петуха. – Ты не можешь…

Коль чуть наклонил голову набок, словно прислушивался к помехам на плохо настроенном радиоканале.

– Могу, – сказал он просто, и в этой простоте была бездна. – Рацион регулируется по дисциплинарному профилю. Это, мой юный друг, арифметика выживания. Уровень шума, уровень нарушений, уровень потенциальных угроз – всё это коэффициенты в формуле вашего питания. Ты только что, своей лужёной глоткой, набрал баллов на минус одну единицу медикаментозной поддержки. Это не наказание в юридическом смысле. Это корректировка. Техническая усушка и утруска. Понимаешь разницу? Мне всегда приятно, когда вы понимаете нюансы.

Мужик шагнул ещё раз, но теперь движение вышло не уверенным и атакующим, а каким-то пробным, жалким. Он вдруг понял, всем своим существом понял, что его здесь не боятся. Его не собираются бить дубинкой или сажать в карцер. Просто снимут с довольствия, урезая пайку.

– Да ты охренел! – выдохнул он, но уже без прежней силы, и оглянулся вокруг, судорожно ища поддержку.

Поддержка была. Она читалась в глазах сотен людей, которые, возможно, очень хотели бы его поддержать, восхититься его смелостью. Но ещё сильнее они хотели пить и есть. Они хотели выжить. И никто, ни одна живая душа не сделала шага вперёд. Солидарность умерла в тот момент, когда речь зашла о еде.

Я отметил это мгновенно и холодно, как факт лабораторного наблюдения: толпа уже начала учиться. Коль только показал метод, провёл демонстрацию на наглядном пособии, и урок был усвоен.

– Ещё одно слово, – сказал Коль, глядя сквозь мужчину, – и завтра вместо трёх бутылок воды ты получишь две. Можешь проверить на себе. Это практическое занятие по теме «Дефицит ресурсов».

Бунтарь судорожно сглотнул. Его горло дёрнулось, кадык прыгнул вверх-вниз. Это был жест человека, который впервые, по-настоящему осознал, что он зависим не от котировок акций, не от мнения совета директоров, а от чего-то примитивного, страшного и абсолютного, например от воды в пластиковой бутылке.

Он отступил. Один шаг назад, шаркающий, неуверенный. Потом второй. Затем вовсе сдулся, и словно стал меньше ростом.

Коль отвернулся от него так же спокойно, как оператор переключает вкладку на терминале, потеряв интерес к решённой задаче.

Я поймал себя на странной, неприятной реакции. Во мне не было ни грамма жалости к этому поверженному колоссу. Было другое – сухое, злое удовлетворение от подтверждения собственной гипотезы. Коль здесь не декорация, не говорящая голова и не голос по громкой связи. Он реально управляет ресурсами. Он встроен в систему доступа на аппаратном уровне. Он может решать мелочи – кому дать глоток, а кому нет, – которые на самом деле здесь решают вопрос жизни и смерти.

Три бутылки. Три таблетки.

В этой дьявольской арифметике можно убить человека без единого выстрела, просто меняя цифры в ведомости. Голод – лучший надзиратель.

Коль снова обвёл нас своим тяжёлым, немигающим взглядом, собирая внимание аудитории.

– Теперь, когда самые громкие и пассионарные получили первую прививку реальности, – произнёс он, и в голосе скользнула тень удовлетворения, – мы продолжим нашу вводную лекцию.

Кто-то тихо, жалобно всхлипнул в задних рядах. Женщина, судя по тембру, совсем молодая. Возможно, вчерашняя студентка филфака. Возможно, безобидный офисный планктон, привыкший к кофе-брейкам. Возможно, чья-то любимая дочь, которая ещё вчера мучительно решала, что заказать на ужин – суши или пиццу, а сегодня прижимает к груди бутылку воды как величайшую драгоценность мира.

– Империя Лубасири, – продолжил Коль, расхаживая перед нами, как профессор перед кафедрой, – это не благотворительный фонд и не санаторий. Это сложнейшая сеть колоний, административно-логистических узлов и военных сил, которые поддерживают эту сеть в рабочем состоянии. Ваша планета происхождения – как бы вы её там ни называли – не входит в Империю. Она была обнаружена зондами дальнего поиска. Оценена по спектральному анализу. И признана перспективной исключительно с точки зрения биологического ресурса.

Он специально, с нажимом произнёс слово «ресурс» так, чтобы оно ударило по остаткам человеческого самолюбия, как пощёчина. Чтобы мы поняли, что мы – руда. Или нефть, или – лес-кругляк.

– Вы умерли, – сказал он дальше, и это прозвучало не как трагедия, а как скучный пункт протокола вскрытия. – Давайте смотреть правде в глаза. Вы уже трупы. Империя вернула вам жизнь, вытащила из небытия. Но не из милосердия или гуманизма. Исключительно из голого экономического расчёта. У Империи есть колонии, которые надо осваивать, вгрызаясь в камень. Есть территории, где слишком дорого и нерентабельно держать полноценное, полноправное население Империи с его страховками и профсоюзами. Есть фронтир – дикий край. Есть места, где инфраструктура уже есть, а населения нет, потому что оно там кончилось. Смертность кое-где неоправданно высокая. Или климат мерзкий, непригодный для изнеженных организмов. Возможно биосфера агрессивная и норовит сожрать пришельца. А может, там ошибки стоят слишком дорого. Именно поэтому туда отправляют вас.

Он сделал театральную паузу, обвёл нас взглядом и чуть прищурился, словно целился.

– Вы спросите: почему именно мы? – произнёс он, будто слышал этот немой вопрос, висящий в спертом воздухе. – Ответ прост. Потому что вы бесплатные. Вы уже умерли в своём мире. Вы уже списаны собственной историей, оплаканы и забыты. Вам нечего терять, кроме того казённого имущества, что вам выдали здесь. Тела – казённые. Пайка – казённая. Доступ к кислороду – по лимиту. И ещё кое-чего.

Коль шагнул ближе к первому ряду, и я физически почувствовал, как толпа напряглась, сжалась. Древняя, звериная часть человеческой психики всегда реагирует на приближение крупного хищника. Даже если хищник не рычит, а говорит на чистом всеобщем языке. От него пахло опасностью.

– Вы подписали контракт, – сказал он, понизив голос до интимного шёпота. – Согласие на перезапись психоматрицы. Согласие на перенос сознания. Согласие на статус «гоп». Вы подписали его автоматически, в момент смерти или почти сразу после. У вас не было выбора, да вы бы и не смогли его сделать. Его и не будет впредь. Вы принадлежите Империи на пятьдесят лет. Пятьдесят стандартных лет. После этого срока, если вы доживёте и сохраните рассудок, Империя рассмотрит ваше дело и решит, заслужили ли вы право называться подданным без ограничений.

Снова по залу прошёл шум. На этот раз не как взрыв негодования, а как дрожь земли перед землетрясением. Люди шептались, не смея говорить вслух, передавая ужас из уст в уста. Слова «психоматрица» и «перезапись» были слишком большими, абстрактными и непонятными. Их примитивные, испуганные мозги цеплялись за простое и страшное число: пятьдесят лет. Полвека каторги.

– Мы не подписывали! – выкрикнул кто-то сзади, уже поумнее того, первого бунтовщика.

Тон был не агрессивный, не бунтарский. Тон был жалобный, плаксивый, как у клиента, который пришёл в банк спорить о мелком шрифте в договоре ипотеки.

Коль даже не повернулся в сторону кричавшего.

– Подписали, – отрезал он. – Ваша подпись – это импульс вашего мозга. Она зафиксирована в момент вашего согласия на восстановление функций. Соглашение оформлено в юридическом контуре Империи и имеет высшую силу. Ваша местечковая юридическая система здесь не применяется. Ваша память может сопротивляться, вытеснять неприятное. Ваши эмоции могут биться в припадках. Ваше тело может дрожать от страха. Но документ существует. Более того – вы существуете только потому, что существует он. Без этого контракта вы – горстка праха.

Я посмотрел на окружающих. Я видел, как белеют их костяшки пальцев. Они держались за бутылки с водой. За блистеры с таблетками. Они держались за иллюзию, что если спорить громче, если найти правильные слова, то система смягчится, что это какая-то чудовищная ошибка.

Но я знал, что нет. Машина не знает жалости. Она либо работает, перемалывая сырьё, либо ломается. Империя Лубасири, судя по тому, что я вижу вокруг – по этим стенам, по Колю, по пайкам, – ломаться не привыкла. Она строилась веками на костях таких, как мы. Главное не стать ещё одним белым улыбчивым черепом в фундаменте этой пирамиды.

Коль сменил тему резким поворотом корпуса, словно перескочил на следующий пункт невидимой инструкции, решив, что лирики достаточно.

– Теперь – обучение, – сказал он деловито. – Вы уже прошли базовый модуль. Так называемую физику.

Толпа снова зашевелилась, недоуменно переглядываясь.

– Физика, – повторил Коль с откровенной, ядовитой насмешкой. – Да, я вижу удивление на ваших лицах. Вы поражены, что кто-то решил потратить время и ресурсы, чтобы научить вас думать, прежде чем кинуть лицом в грязь? Привыкайте. Империя прагматична. Ей нужны не только мышечные волокна и кости. Ей нужны руки, которые понимают, какой конец инструмента держать, чтобы не отпилить себе голову. Ей нужны операторы, а не идиоты.

Кто-то фыркнул рядом со мной. Сдержанно, в кулак. Почти уважительно. Я отметил про себя, что юмор Коля был циничным, чёрным, но универсальным. Он говорил с нами не как надзиратель с зеками, а как мастер с бракованным, но всё же материалом, который должен прослужить срок амортизации и не сломаться раньше времени. Это был не гуманизм, а рафинированная экономия средств.

– Вы прочувствовали на своей шкуре, как работает базовый контур симуляции, – продолжил он, расхаживая перед строем. – Вы увидели, что энергия не появляется из воздуха по щучьему велению. Вы увидели, что тепло не берётся из молитвы или добрых намерений. Вы увидели, что ваши новые, оптимизированные тела подчиняются тем же жестоким законам, что и кусок железа. Вы поняли, как система измеряет вас, сканирует каждый ваш нейрон. Взвешивает ваши способности. Сверяет с эталоном. Вы видели автомат выдачи. Вы получили свой паёк.

Он остановился и обвёл тяжёлым взглядом пластиковые контейнеры, которые мы прижимали к себе, как величайшее сокровище вселенной.

– Этот рацион – не дар богов и не манна небесная. Это точный расчёт. Пай отмерен так, чтобы вы, дорогие мои мертвецы, не издохли вторично, могли передвигать ноги и, что важнее, усваивать науку. Ежели вы, по старой привычке, начнёте вести себя как биологический мусор, ваша пайка может быть уменьшена. Если проявите себя как ресурс полезный, паёк останется стабильным. А при выдающихся успехах – заметьте, я говорю о чудесах трудолюбия – вы получите бонусы.

Коль сделал паузу, мастерски, по-актерски давая словам осесть в наших черепных коробках, словно тяжелой пыли.

– Империя, – произнёс он с придыханием, как имя любимой женщины, – существо рачительное. Она не любит сорить добром. Империя обожает, когда ресурс – то бишь вы – приносит прибыль. Вы будете приносить прибыль, или вы не будете существовать вовсе. Это ваш новый смысл.

В гнетущей тишине, нарушаемой лишь сопением сотен носов, снова взметнулась рука. На сей раз это был не бунтарь, а симпатичная голубокожая девочка. Лицо её, отмеченное печатью интеллекта, было строгим и сухим, взгляд – прямым. Она держалась с достоинством и не паниковала, словно находилась на консилиуме. Быть может, врач. Или инженер. Или мать, умеющая душить собственный страх ради чада.

– Что значит «обучение»? – спросила она ровно, без истерических нот. – Нас будут… учить чему?

Коль повернул к ней свою звериную морду, и на мгновение в его интонации проступило нечто, отдаленно напоминающее человеческое одобрение. Так профессор смотрит на студента, который, в отличие от стада баранов, вдруг задал осмысленный вопрос.

– Хороший вопрос, – прокаркал он. – Отрадно видеть, что не все здесь способны лишь сотрясать воздух воплями. Слушайте же, раз вы уже провалили первую часть нашего знакомства, устроив этот цирк.

Он скосил глаз на того крепкого парня, которому урезал норму пищевых таблеток. Тот стоял, сжав челюсти до хруста, и старательно изображал из себя предмет интерьера. Получалось у него довольно скверно – страх сочился из всех пор.

Глава 14

– Ваша разношерстная компания будет отсортирована и распределена по профилям, – продолжил Коль, расхаживая перед нами. – Империи нужны колонисты. Но выбросьте из головы романтическую чепуху из романов. Колонизация – это не установка флага на холме под звуки гимна. Колонизация – это грязь, пот и кровавые мозоли. Это фермы и инженерные узлы, где радиация сварит вас вкрутую. Транспорт. Разведка. Охрана. Логистика. Пилоты. Водители. Операторы дронов. Техники. Медики. Строители. А также…

Он сладострастно растянул губы.

– А также, те, кто умеет копать, таскать тяжести и, главное, молчать.

Последнее слово он произнёс с явным гастрономическим удовольствием, словно разжевал и проглотил кусок сочного мяса.

– Вы пройдёте тестирование, – вещал Коль. – Бездушная машина, коей нет дела до ваших тонких душевных организаций, выявит ваши склонности. Ваши навыки. Ваши ограничения. Ваши психические реакции на стресс. Не волнуйтесь понапрасну. Ваша гордость, ваши дипломы и ваши родословные здесь никому не интересны, хоть будьте вы трижды потомками королей. Интересны только ваши функции. Шестеренка должна крутиться.

Он снова шагнул ближе, и я, наблюдая за ним, поймал себя на неожиданной мысли. Этот монстр мог бы быть блестящим лектором в университете.

– Учебный процесс, – продолжал Коль, – полностью автоматизирован. Вы будете погружаться в виртуальную среду. Будете видеть, слышать, делать. Будете получать обратную связь – иногда весьма болезненную. Будете сдавать зачёты. За провалы вам не отрубят голову на плахе. Империя, как я уже говорил, скупа и не любит терять ресурс. Вас будут возвращать на повторение модуля. Снова и снова. До тех пор, пока вы либо научитесь делать то, что должно, либо сломаетесь сами, превратившись в овощ. Сломанные тоже полезны… Им найдётся иное применение, которое вам не порнравится.

Кто-то в задних рядах, не удержавшись, прошептал с надеждой идиотской:

– Виртуальные… как в игре…

Коль дернул головой, словно кобра, услышавшая шорох.

– Игры закончились, – отрезал он, и голос его лязгнул, как затвор. – Здесь не казино и не детский сад. Здесь обучение. Если вы будете воспринимать это как игру, вы умрёте во второй раз гораздо быстрее, чем успеете придумать себе оправдание.

Толпа притихла ещё сильнее, вжалась в пол.

Я заметил, как у некоторых мелко, противно дрожат руки. Не от могильного холода станции. От понимания бездны, в которую мы угодили.

Коль поднял когтистую лапу и указал на бесконечные ряды жилых ячеек, напоминающих соты в улье гигантских, неправильных пчёл.

– Сейчас вы займёте свои ячейки, – скомандовал он. – В каждой норе есть базовый интерфейс. В нём, как скрижали завета, появится ваш график. В нём появятся модули. В нём появятся правила. Не понравится – можете страдать молча, кусая подушку. Это быстрее и, смею заверить, полезнее для общественного спокойствия.

Он сделал шаг в сторону, давая нам невербальную команду «пошли вон», но никто не сдвинулся с места. Стадо стояло, переминаясь. Люди ждали ещё чего-то. Какой-то лазейки. Какого-то спасительного «но». Человеческая натура неистребима – они всегда ждут «но», даже когда им зачитывают смертный приговор.

Коль, бестия проницательная, это видел насквозь.

– Я читаю на ваших постных физиономиях два вопроса, – ухмыльнулся он. – Первый, трусливый: «Можно ли сбежать?» Второй, торгашеский: «Можно ли договориться?»

Он оскалился. Желтые клыки блеснули в мертвенном свете панелей.

– Ответ на первый: нет. Это объект Империи, окруженный вакуумом и бездной. Здесь всё рассчитано на то, чтобы ресурс не разбегался, как тараканы. Ответ на второй: можно. Договориться можно всегда, ибо коррупция и торговля – двигатели прогресса. Империя любит сделки. Только зарубите себе на носу, что сделка здесь выглядит иначе, чем на базаре. Вы можете покупать улучшения своего жалкого статуса. Вы можете покупать оборудование получше. Вы можете покупать дополнительную воду, чтобы не сохла глотка. Вы можете покупать право работать в секторах, где не так воняет. Вы можете покупать годы жизни.

Толпа зашевелилась, как оживший труп. Слово «покупать» было знакомым, понятным, почти родным и теплым. Люди хватаются за знакомые слова, как пьяница за фонарный столб, когда земля уходит из-под ног.

– Чем платить? – сипло спросил кто-то с жадностью.

– Вопрос по существу, – кивнул Коль. – Платить будете собой. Работой. Эффективностью. Выживаемостью. Беспрекословным подчинением. Империя оценивает всё. Каждая минута вашего каторжного труда фиксируется. Каждый результат заносится в ведомость. Каждая ошибка ложится пятном на репутацию. Награда фиксируется. Штраф фиксируется. У вас будет счёт. У вас будет баланс. И у вас будет долг.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то холодно щёлкнуло, словно захлопнулся замок наручников. Долг. Баланс. Экономика. Это хуже кандалов. Цепи можно перепилить. Долг же проникает в душу, превращает человека в добровольного раба, заставляя его самого накидывать ярмо.

Коль будто услышал мои мысли, хотя телепатом он, конечно, не был. Но логика тюремщиков во всех мирах одинакова.

– Империя растянута на тысячи миров, как паутина, – вещал он. – Её трудно защищать от врагов. Её дьявольски дорого обслуживать. Поэтому за всё, абсолютно за всё нужно платить. Вы уже получили самый дорогой товар в этой вселенной. Жизнь. Теперь вы будете платить за неё.

Снова поднялся шум. Перелив шёпота, зловещий шелест, как волна, перекатывающая гальку.

Один парень, тощий и бледный, сделал шаг вперёд. Голос у него дрожал, срывался, но он, бедняга, старался держать фасон.

– А если… – начал он, заикаясь. – Если я… откажусь?

Коль посмотрел на него с брезгливым интересом, словно на лабораторную мышь, которая, вместо того чтобы бежать по лабиринту, вдруг уселась на задние лапки и начала философствовать.

– Откажешься от чего? – спросил он вкрадчиво. – От статуса? От воды? От кислорода? От сердца, которое сейчас бьётся в твоей грудной клетке? Ты можешь, безусловно, отказаться от выполнения модулей. Империя не принуждает. Тогда система снизит твой рацион. Снизит твою приоритетность в очереди на жизнь. Ты начнёшь слабеть. Ты начнёшь ошибаться. В какой-то момент, довольно скоро, ты умрёшь. Твоя психоматрица будет архивирована с пометкой «неэффективно». Твоё тело будет утилизировано в биореакторе. Твои ресурсы перераспределены между теми, кто хочет жить. Это и есть твой отказ. Он вполне возможен. Выбор за тобой.

Парень ещё больше побледнел и стал похож на полотно. Глупец, хотел услышать твердое «нет», чтобы почувствовать себя героем-мучеником. Он услышал «да, пожалуйста, но ты сдохнешь как собака под забором».

Коль наклонил голову набок и с интересом осмотрел собравшихся.

Я заметил, как та женщина, что задавала умный вопрос, плотно сжала губы. Её мозг, тренированный и острый, тоже работал на полных оборотах. Она тоже понимала, что это не тюрьма с решетками. Мы попади в жернова Системы. И Система во сто крат страшнее любого карцера, потому что нет из неё выхода, кроме как через трубу крематория.

Коль развёл руками, будто конферансье, подводящий итог неудачного выступления.

– Переходим к обучению, – объявил он. – Завтра вы начнёте профилирование. Сегодня же вы пройдёте вводные модули: ориентирование в инфраструктуре, базовой безопасности, правила поведения, интерфейс и коммуникации. Вам объяснят, как не умереть от собственной непроходимой глупости в первый же день.

Он снова бросил тяжелый взгляд на мужика с урезанной нормой пищевых таблеток. Тот стоял, опустив голову, раздавленный, не смея поднять глаз.

– И да, – добавил Коль уже в спины поворачивающимся людям, – если кто-то из вас, героев, решит устроить второй акт, я могу резать пайки не на одну единицу. Я неплохо умею считать, и вычитание – моя любимая операция.

Он сказал это настолько спокойно, буднично, что слова прозвучали не как угроза, а как неизбежное обещание, скрепленное печатью судьбы.

Я вдохнул глубже и почувствовал, как мучительная жажда отступает на шаг назад. Не потому, что мне стало легче физически. Потому что мозг, мой единственный союзник, переключился на другое, более мощное топливо. На холодное планирование.

Коль двинулся по широкому проспекту между рядами ячеек, и мы, повинуясь стадному инстинкту, двинулись следом. Уже не толпой, а серой, понурой колонной. В колонне люди меньше разговаривают, меньше думают о высоком и больше выживают.

Я шёл чуть в стороне, придерживаясь своей тактики. Смотрел на периметр, изучая стыки панелей. Слушал шарканье сотен ног. Фиксировал лица соседей. Искал лидеров, готовых повести за собой, искал потенциальных истериков, которые погубят всех вокруг, искал тех, кто молчит слишком ровно и внимательно – опасных конкурентов.

В какой-то момент рядом со мной, плечом к плечу, оказалась та девушка, что до этого шептала про выход и виртуальные игры. Она прижимала к груди бутылку воды обеими руками, судорожно, как ребенок держит любимую плюшевую игрушку, которую злой взрослый грозится отнять.

– Он… правда может? – спросила она тихо, почти беззвучно, одними губами.

Я посмотрел на неё. Потом перевел взгляд на Коля, который вышагивал впереди. Его спина выражала абсолютную уверенность. Не силой мышц, не шириной плеч, а силой неограниченного административного доступа.

– Может, – сказал я коротко.

– Тогда… – она судорожно сглотнула. – Тогда мы… мы всё равно…

Я не стал заканчивать за неё фразу. «Обречены»? «Рабы»? Это было бы слишком легко и слишком жестоко. Пауза иногда красноречивее любых слов. Пауза даёт мозгу возможность самому дойти до страшной истины, прочувствовать её вкус.

Она кивнула будто получила официальное подтверждение своей гибели, и пошла дальше молча, глядя в спину идущего перед ней.

Мы дошли до моего ряда. Створка одной из ячеек с тихим шелестом послушно отъехала в сторону, будто крышка гроба, который мне вежливо разрешили занять.

Внутри царила та же стерильная убогость: узкий лежак, напоминающий полку в морге, матовые стены цвета застывшего тумана, короткая световая панель под потолком, излучающая мертвенный свет. Минимум удобств. Чистый функционал. Пенал для хранения биологической единицы номер такой-то.

Я вошел, чувствуя себя вещью, которую поставили на склад. Поставил драгоценную воду на край койки и посмотрел на интерфейс, вмонтированный в стену.

Экран ожил, мягко засветившись, словно подмигнул мне единственным электронным глазом, и выплюнул строки непонятных символов. Странным образом я понимал язык лубасири, как и структуру документа, понимал прекрасно. Списки. Графики. Время. Модули. Пункты. Подписи. Бюрократия везде одинакова, хоть на Земле, хоть на краю галактики.

Система уже расписала моё завтра, разложила его по полочкам, не спросив моего согласия.

Снаружи, из гулкого коридора, донесся голос Коля. Он не орал, не надрывал глотку. Он говорил ровно, монотонно, но эта его спокойная, уверенная интонация резала по нервам сильнее любого истерического крика.

– В ячейках соблюдать тишину, – вещал он, и слова его падали, как тяжелые камни. – В коридорах не бегать. На занятия являться вовремя, минута в минуту. Пайки получать строго по графику. Пытаться сломать инфраструктуру или взломать замки не советую. Она сломает вас быстрее, чем вы успеете пожалеть о содеянном.

Где-то вдалеке кто-то снова попытался что-то возразить, пискнуть что-то жалкое про права человека, но голос тут же сдулся, затих, захлебнувшись собственным страхом. Люди быстро учатся, когда урок преподают голодом. Они уже поняли цену возражений.

Я сел на жесткую лежанку и взял одну бутылку. Дешевый пластик был сухим, шершавым. Температура жидкости внутри в точности равнялась температуре окружающего воздуха. Экономия энергии – священная корова Империи. Никто не будет охлаждать воду, чтобы мне было приятно пить.

Я с хрустом свернул крышку и сделал первый глоток.

Вода обожгла пересохшее горло, но не принесла ожидаемого удовольствия. Почти физически я почувствовал, как мозг оживает, становится яснее, резче, будто кто-то заботливый протёр засиженное мухами стекло тряпкой, смоченной в нашатыре.

Я откинулся назад, упершись затылком в прохладную стену, и посмотрел в серый потолок.

Пятьдесят лет.

Словосочетание, которое меняет масштаб восприятия.

В моей прошлой, земной жизни пятьдесят лет звучали как приговор надвигающейся старости, как предвестник артрита и пенсионного удостоверения. Здесь пятьдесят лет звучали как гарантийный срок эксплуатации сложного механизма. И это было стократ хуже. Потому что эксплуатация не обещает даже смерти как избавления, как финальной точки. Она обещает бесконечный учёт, инвентаризацию и перераспределение ресурсов.

Я поднял руку и посмотрел на метку на запястье.

Это была не татуировка, не клеймо каленым железом, а цифровая привязка. Я не знал, как именно она работает, на каких принципах построена. Но я своими глазами видел, как она превращает слова Коля в реальное уменьшение количества таблеток в пайке.

Я сделал ещё один глоток, смакуя влагу, и заставил свой мозг работать дальше, преодолевая апатию.

Если Империя любит сделки, значит, в системе существуют рычаги давления и обмена. Если в системе есть рычаги, значит, её можно использовать в своих интересах. Не сломать – это утопия. А вот использовать себе на пользу… Как используют двигатель внутреннего сгорания, который греется, шумит, но всё равно работает по неумолимым законам физики, везя тебя к цели.

Коль сказал, что они обучают фермеров, инженеров, пилотов, водителей, разведчиков, колонизаторов.

Пилотов… Это звучало интересно.

Я закрыл глаза, и в памяти вспыхнул тот единственный яркий кадр, который держался в голове, как ржавая заноза. Металл педалей под подошвами ботинок. Дрожь корпуса машины, готовой сорваться с места. Гул турбин, переходящий в рев. Я не помнил лиц сослуживцев. Не помнил их имён, званий. Но я помнил свои руки на рычагах управления. И это тактильное воспоминание было сейчас важнее всего на свете.

Система, как утверждал Коль, умеет читать навыки и склонности, она неизбежно увидит во мне пилота. Если она увидит пилота, она, следуя своей утилитарной логике, даст мне соответствующие учебные модули. Если она даст мне модули, у меня появится доступ к технике. А если у меня появится доступ к технике… у меня появится крошечный, призрачный, но всё же шанс. Шанс на что? Пока вопрос открытый, но то, что шансы увеличатся – это несомненно.

Я поймал себя на мысли, что эта логическая цепочка меня успокаивает. Это тоже было опасно. Любая тоталитарная система умеет виртуозно превращать надежду раба в повод работать усерднее на благо хозяина. Надежда – лучший кнут.

Снаружи, в коридоре, снова раздался звук. Тяжелые шаги. Шелест дверей. Люди, мои товарищи по несчастью, рассаживались по своим пеналам, как личинки в соты.

И вдруг тишину разрезал короткий, сухой сигнал. Не тревога, не вой сирены, предвещающий беду. Что-то вроде канцелярской отметки, звуковой галочки.

Экран передо мной снова мигнул, и на нём всплыла новая строка. Уведомление. Системное, неотложное.

Я коснулся сенсорной панели, и в этот же миг воздух в тесной ячейке будто стал плотнее, гуще. От давления чужого, враждебного смысла. Здесь всё, абсолютно всё, даже этот примитивный интерфейс, было сконструировано так, чтобы ты каждой клеточкой ощущал, что за тобой смотрят. Тебя взвешивают, измеряют, оценивают годность по неизвестной шкале.

На экране проявилась простая, лаконичная схема. Маршрут движения. Время прибытия. Первое вводное занятие.

И подпись внизу. Формальная. Холодная, как лед.

Коль.

Я усмехнулся сам себе, криво, без радости.

Значит, он действительно не просто ходит тут, пугает народ и показывает зубы. Он подписывает документы. Он фиксирует события. Он имеет право распоряжаться. Он – администратор этого круга ада. Куратор…

Я допил бутылку ровно до половины и с усилием воли поставил её обратно. Дисциплина.

Три бутылки. Три таблетки. Пока я не совершил ошибку и меня их не лишили.

Я лёг на койку, вытянулся в струнку. Но сон бежал от меня. Тем не менее тело требовало жесткой экономии энергии. Биологическая система внутри меня тоже была системой, и она хотела выжить любой ценой.

Я закрыл глаза и позволил себе одну мысль, короткую и злую, как выстрел в упор.

Если Империя так страстно желает получить колонистов, она получит колониста. Самого лучшего, самого эффективного.

Вопрос только в том, кто кого в конце концов использует в этой игре. И кто будет смеяться последним, когда закончится этот пятидесятилетний срок.

Глава 15

Я вышел из ячейки вместе со всеми. Беззвучный и неощутимый удар невидимого хлыста гнал меня на утреннюю поверку реальностью. В голове было столько мыслей, что ни одну из них толком додумать не сумел. За прошлый день накопилось усталость, но выспаться я не смог, плывя в круговороте мыслей. Слишком много впечатлений.

Всю прошлую ночь, пока станция спала, я бодрствовал. Сон бежал от меня, как бежит дворовая кошка от брошенного камня. Я терзал единственный доступный мне источник информации – светящуюся панель интерфейса, вмонтированную в стену моей одиночной камеры.

Это было странное, мучительное бдение. Смысл символов приходилось вырывать из бюрократического контекста. Я чувствовал себя археологом, который в свете лучины пытается расшифровать письмена неизвестной, могущественной и бесконечно чуждой цивилизации.

Единственным положительным итогом этой ночной пытки, если, конечно, уместно говорить о положительном в моем положении, стала карта. Полная, подробная схема того места, куда всех нас занесло волею имперской бюрократии.

Когда масштаб этого сооружения окончательно сложился в моем мозгу, я, признаться, испытал чувство, близкое к религиозному трепету. Или к ужасу муравья, осознавшего истинные размеры слона.

Орбитальная станция клонирования – так это место называлось.

На экране она выглядела как исполинский, неправильной формы бублик, торус, замкнутый сам на себя, парящий в абсолютной черноте космического пространства. Размеры её подавляли воображение, воспитанное на скромных земных масштабах. Около десяти километров в поперечнике получилось у меня прикинуть, когда я понял, где находятся жилые ячейки. Десять километров жилой стали, композитных материалов, энергетических контуров и систем жизнеобеспечения.

Ни корабль и ни станция, а целый город. Город, подвешенный в великом ничто.

Я прокручивал схему, увеличивал сектора, и с каждым движением пальца по сенсору моё удивление росло, наслаиваясь одно на другое, как годовые кольца на спиле векового дуба. Этот торус был домом – или, вернее будет сказать, складом – для пяти десятков тысяч клонов.

Пятьдесят тысяч тел.

Я попытался представить себе эту цифру визуально. Это даже не дивизия, а целая армия. Население среднего города, погруженное в ледяной сон без сновидений. Основная масса этих биологических заготовок находилась в состоянии глубокой заморозки. Они лежали там, в своих ячейках, рядами, штабелями, полками, ожидая, когда система подберет для них подходящую психоматрицу.

Они ждали нас. Или таких, как мы бедолаг, простившихся с жизнью.

Меня пробрал озноб, и дело было вовсе не в пониженной температуре казенного воздуха. Я представил эти бесконечные коридоры, эти залы, уходящие в перспективу, заполненные капсулами, где в мутном растворе плавают тела – безупречные, сильные, молодые, но пустые, как незаполненные бланки паспортов. Мясной склад Империи. Резервуар жизни, готовой к употреблению. Это потрясало воображение.

Даже тот факт, что я сам теперь был частью этой «продукции», ничуть не преуменьшало благоговения перед мощью цивилизации, создавшей подобное. Это была инженерия уровня богов. Или демонов, что, в сущности, одно и то же, разница лишь в температуре котлов.

Я вспомнил Землю. Вспомнил нашу гордость, наши парады, наши газетные заголовки. Люди с их жалкими, коптящими небо ракетами, едва долетевшими до ближайших планет Солнечной системы, выглядели на фоне этого великолепия натуральными неандертальцами.

Мы гордились тем, что научились высекать искру кремнем, в то время как здесь, в холодной глубине космоса, другие существа уже давно обуздали термоядерный синтез и поставили производство жизни на поток. Мы были дикарями, которые с восторгом размахивали каменным топором перед лицом того, кто держит палец на пулеметном спуске. Это сравнение было унизительным, оно било по самолюбию, но оно было честным. Империя Лубасири, о которой я составил некоторое, пусть и отрывочное, представление, обогнала нас не на века, а на целую эпоху.

Техническое отставание человеческой цивилизации было настолько существенным, что казалось фатальным. Пропасть, которую невозможно перепрыгнуть, можно лишь попытаться построить мост, если тебе, конечно, позволят подавать кирпичи.

Я продолжал изучать карту, вгрызаясь в детали. Энергетические узлы, отмеченные пульсирующими красными точками, располагались в центре конструкции, питая это чрево энергией. Сектора гидропоники – зеленые зоны, где, вероятно, выращивали ту самую безвкусную биомассу, которой нас кормили. Доки, ангары, ремонтные цеха.

Но ещё большее, поистине ошеломляющее удивление вызвал другой факт, вскрывшийся при анализе штатного расписания и кодов доступа. Экипаж этой циклопической станции состоял всего лишь из нескольких живых существ.

Я перепроверил данные дважды, думая, что ошибся в трактовке символов. Нет, ошибки не было. На сотни кубических километров пространства, на пятьдесят тысяч спящих тел и несколько сотен активных единиц, вроде меня, приходилась горстка надсмотрщиков. Коль и, возможно, еще пара-тройка таких же, как он кураторов.

Основную массу работы по управлению, обслуживанию, ремонту и навигации выполняли дроиды.

Схема пестрела обозначениями автоматических сервисных единиц. Они были везде. В вентиляционных шахтах, в реакторном отсеке, в коридорах, на внешней обшивке. Безмолвные, неутомимые, лишенные амбиций и потребности в сне слуги.

Казалось невероятным, что настолько огромная, сложнейшая и наверняка безумно дорогая станция просто так висит в космосе, практически без присмотра живого разума. Это всё равно что оставить океанский лайнер под управлением кофемолки, пусть и очень умной.

Но потом, поразмыслив, я понял логику Империи. Логику того же Коля. Живое существо – это проблема. Живое существо ест, спит, ворует, сомневается, болеет, впадает в депрессию и требует жалования. Дроид – это функция. Империя, судя по всему, довела культ эффективности до абсолюта. Зачем держать гарнизон солдат, если система безопасности автоматизирована? Зачем штат инженеров, если дроиды могут починить любую поломку быстрее и качественнее? Но тогда… Зачем Империи живые колонисты вроде нас?

Люди – или те, кто здесь считается людьми – нужны лишь для принятия решений. Для того чтобы нажать кнопку «казнить» или «помиловать». Для всего остального есть дроиды и программы.

Клоны были здесь единственным элементом хаоса. Нестабильной переменной в идеально отлаженном процессе. И именно поэтому нас держали в такой строгости. Нас боялись не как силы, а как ошибки. Как вируса, который может нарушить стерильную чистоту машинного кода.

Я оторвался от экрана и посмотрел на свои руки. Чужие руки. Косвенные сведения, полученные от Коля и выуженные самостоятельно из недр местной сети, складывались в мозаику. Империя Лубасири не просто технологический гигант. Это цивилизация, где биология стала частью технологии. Где смерть – не финал, а повод для перераспределения ресурсов. Где душа, или то, что от неё осталось, – это программное обеспечение, которое можно загрузить в новый носитель.

Я чувствовал себя дикарем, попавшим внутрь часов. Я видел шестеренки, видел пружины, слышал тиканье, но не понимал, кто завел этот механизм и когда прозвонит будильник.

Десять километров в поперечнике. Пятьдесят тысяч тел. И тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Было во всём этом что-то зловещее и мертвенное. Станция не была домом. Она была склепом. Высокотехнологичным, летящим сквозь звезды склепом, где покойники просыпаются по расписанию, чтобы взять в руки гаечный ключ и отработать свой долг перед хозяином.

Я выключил интерфейс. Экран погас, погрузив ячейку во мрак. Знание не принесло облегчения. Напротив, добавило тяжести. Одно дело – сидеть в тюрьме, надеясь, что за стеной есть город, люди, жизнь. Другое дело – осознавать, что твоя тюрьма висит в пустоте, а тюремщики – это машины, которым неведомо сострадание.

Я растянулся на жесткой лежанке, закинув руки за голову. У меня был козырь. Теперь я знал карту. Я знал, где находятся «нервные узлы». Я знал, где доки. И я знал, что пилоты, пусть и клонированные, всё ещё нужны для чего-то, что не могут делать дроиды. Возможно, для того, что требует не логики, а интуиции. Того самого хаоса, которого они здесь так боятся.

Я закрыл глаза, пытаясь представить, как выглядит этот бублик снаружи, на фоне звезд. Должно быть, красиво. Страшновато и красиво. Мы – неандертальцы, подумал я снова. Но неандертальцы, говорят, были чертовски живучими ребятами. И они умели устраивать засады на мамонтов и шерстистых носорогов, которые были гораздо больше их.

Утро, или то, что здесь считалось утром, приближалось неумолимо. Система готовила новый день, новый цикл, новые тесты.

Коридор, проложенный в чреве станции, жил своей жутковатой, размеренной жизнью. Здесь царил ровный механический шум. Шелест системы жизнеобеспечения, напоминал вздохи умирающего, разъезжались створки, неестественным светом горели полосы на стенах, и толпа, ещё вчера представлявшая собой хаос перепуганных молекул, сегодня двигалась куда более собранно. Подтверждая мою догадку, что пустой желудок – это самый величайший педагог в галактике. Люди обучаются с поразительной быстротой, когда уроки дисциплины преподаются через голод и страх остаться без пайки.

Стрелка на полу уже фосфоресцировала. Но она не предлагала направление, а приказывала. Пока мягко и ненавязчиво. Не забота администрации о нашей навигации, а категорический императив. Повернуть здесь «не туда», зазеваться, сбиться с ритма означало не просто потерять время. Время здесь имело свой специфический запах – запах штрафа, урезания рациона и списания в биологический мусор, а в конечном счёте, запах собственной гибели.

Я сразу же взял вправо, к самой стене, инстинктивно выбирая траекторию по краю людского потока. Опыт, въевшийся в подкорку ещё в той, прошлой жизни. В центре тебя несут, в центре ты теряешь волю, превращаясь в щепку в мутном потоке. С краю же у тебя остаётся иллюзия свободы маневра.

Платформы с Колем поблизости не наблюдалось. Верней, платформа-то была на месте, вот Коля нигде не было видно. Никто не сгонял нас в актовый зал, никто не читал проповедей о величии Империи и пользе рабского труда. Система сделала то, что умела лучше всего – молча выстроила маршрут, и двуногим единицам оставалось либо переставлять конечности в заданном ритме, либо ломать себе жизнь уже с утра пораньше.

Поток, шурша сотнями подошв, вынес меня к узлу выдачи.

Зрелище было впечатляющим своим циничным совершенством. Ряды автоматов стояли, словно идолы в языческом капище. Гладкие полированные фасады, строгая разметка под ноги, чтобы проситель не смел приблизиться ближе положенного, световая рамка, сканирующая лицо, и аккуратный, как рот пиявки, слот под бутылку. Дисциплина, доведённая до абсурдной, пугающей эстетики голого функционала.

Очередь двигалась быстро, но напряжение висело в воздухе, плотное, как электрический разряд перед грозой.

Внезапно впереди, метрах в пяти от меня, возникла заминка. Какой-то субъект, вихрастый, с бегающим взглядом, попытался просочиться к заветному слоту в обход очереди. Ничего героического. Чистый, животный инстинкт, помноженный на глупость и вульгарное хамство: «я первый возьму, я успею, авось не заметят».

Реакция была мгновенной. Его тут же оттёрли плечом – жестко, профессионально, без лишних слов. Он качнулся, попытался огрызнуться, оскалив зубы. По рядам прошелестел шёпот – злой, короткий, похожий на шипение змей в яме. Эта злость неминуемо вылилась бы в драку, если бы не один простой, но железный факт, который уже усвоили все присутствующие. Ссориться здесь на голодный желудок в зоне наблюдения опасно. Проигравший в конфликте будет не только бит, он остаётся голодным. А голод здесь страшнее синяка. Кроме того, как я уже успел понять клонированные тела были намного крепче наших земных.

Вихрастый, поняв расклад, сжался и отступил, растворившись в серой массе спин. Инцидент был исчерпан, поглощён системой. Я уже собирался пройти дальше, миновав зону турбулентности, когда рядом со мной возник клон.

Именно возник. Не подошел, не подбежал, не протиснулся. Он просто оказался рядом, войдя в мой темп движения так естественно и плавно, будто мы шли в связке с самого момента пробуждения. Его плечо оказалось в сантиметре от моего, но он ни разу меня не задел.

Я, не поворачивая головы, скосил взгляд, оценивая соседа. Первое впечатление было обманчивым. Он вроде бы был такой же, как все. Тот же мертвенно-холодный отлив искусственного света на голубоватой коже, те же аккуратные, почти идеальные черты лица, форма развитого тела, как у древнегреческого бога, отлитая в имперских биореакторах словно по единым шаблонам.

И всё же он разительно отличался от окружающего стада.

Я присмотрелся внимательнее, отмечая детали, которые ускользнули бы от взгляда обывателя, но кричали опытному глазу. Одежда сидела на нём иначе. Плотнее. Теплее. На ногах угадывался дополнительный объем – будто он натянул две пары штанов, одну поверх другой, хотя ткань была та же, казённая. И куртка сидела так, словно под ней был ещё слой изоляции. От него исходило ощущение продуманной, инженерной готовности к неприятностям. Будто он не просто вышел в коридор, куда погнали палками, а заранее собрался в экспедицию на Северный полюс, используя тот скудный ресурс, что был под рукой.

Но главное выдавала не одежда. Одежду можно украсть, выменять, найти. Главное крылось в моторике.

Он держал корпус совершенно иначе, чем сутулая, шаркающая масса вокруг. Спина прямая, но не одеревенелая, а пружинистая. Плечи расслаблены, но готовы мгновенно окаменеть для удара или захвата. Положение головы – ровное, подбородок чуть опущен. То, как он ставил ногу – мягко перекатывая с пятки на носок, гася шум шагов, и как переносил вес тела, – движения выглядели экономно и собранно. Так двигаются те, кто умеет управлять своим телом как оружием и, что важнее, никогда не тратит ни единого джоуля энергии впустую.

Я ловил эти мелочи почти автоматически, срабатывал старый, вбитый годами рефлекс. В той, прошлой жизни, я достаточно времени провёл рядом с ребятами, у которых подобная подготовка была вшита в привычки, в подкорку, в саму биомеханику.

Он шел рядом, глядя прямо перед собой, на горящую стрелку, но я кожей чувствовал, что он видит меня. Видит мои руки, видит, как я держу дистанцию, видит, что я тоже не лезу в центр. Мы, два хищника, опознали друг друга в мутном потоке травоядных, не обменявшись ни словом, ни взглядом.

– Любопытная здесь организация процесса, – произнёс он вдруг.

Голос у него оказался под стать внешности. Ровный, глуховатый, лишенный истерических нот, свойственных новичкам. Он говорил негромко, но так, что я услышал каждое слово сквозь шум толпы. И самое примечательное – он даже не повернул головы, продолжая сканировать пространство перед собой.

– Минимум затрат, – ответил я так же коротко, глядя вперёд. – Максимум послушания. Пожалуй, мне нравится.

– У нас в Аризоне, – заметил он, и уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке. – Крупный рогатый скот на бойню водят с большей помпой.

Мы подошли к автоматам. Моя очередь. Я шагнул в очерченный квадрат, чувствуя спиной его присутствие. Он прикрывал мой тыл. Не потому что мы друзья. А потому что так тактически грамотнее. Пока я занят с машиной, он держит пространство, чтобы никто не влез. Когда пойдёт он – я сделаю то же самое. Это был немой договор, заключённый за секунду.

Глава 16

Автомат мигнул, сканируя мою физиономию. Раздалось жужжание, и в слот выпала бутылка, следом – блистер с таблетками. Я сгрёб добычу одной рукой, освобождая место.

Незнакомец шагнул на моё место плавно как ртуть. Никакой суеты.

– Они экономят на отоплении, – проговорил он, пока машина считывала его биометрию. – Заметил? Температура в коридорах на два градуса ниже нормы комфорта.

– Чтобы мы не расслаблялись… – предположил я, отходя на шаг и ожидая его.

– Чтобы калории жгли на обогрев, – поправил он. – Повышают аппетит перед работой. И снижают агрессию. Замёрзший человек реже бунтует, он ищет тепло. Думает как бы согреться…

Автомат выплюнул его пайку. Он перехватил её ловким движением, и мы, не сговариваясь, двинулись дальше, прочь от толчеи, к