Последний герой. Том 10

Глава 1

Звонок разбудил меня под утро, когда мы с Оксаной ещё наслаждались объятиями друг друга.

– Кто там? – недовольно нахмурилась Оксана, уже зная, что в такое время звонить могут только с работы.

Значит, снова что-то произошло в городе, и мы нужны. И она не ошиблась.

Звонил дежурный, Ляцкий. Пыхтел в трубку:

– Максим, у нас тут происшествие. Несколько трупов в доме. До Оксаны Геннадьевны дозвониться не могу. Шульгину сообщил – он сказал тебя поднять.

– Убийство, что ли? – пробурчал я сонным голосом.

– Непонятно. Следов насильственной смерти, вроде как, нет.

– Ну так, а я при чём? – ворчливо спросил я, прижимая Оксану одной рукой к груди, будто это могло бы нам помочь не расставаться, не ехать на вызов. – Отправь участкового, пусть разбирается, судмедэксперта – пусть посмотрит. Занимайтесь…

– Так уже смотрели, и эксперт, и участковый, – вздохнул Ляцкий. – И следак комитетский на месте. Там, это… что-то непонятное. Съездил бы, Макс, разобрался, а? Мне спокойнее будет. Утром с меня же спросят, как я работу по этому происшествию организовал. Столько трупов враз… Ух, чую отхватим по это самое…

– Ладно, – сказал я. – Оксане Геннадьевне не звони. Говори адрес, я сам вызвоню начальницу, если что.

– Вот, Максим, спасибо! – облегчённо сказал Ляцкий. – Записывай адрес.

Когда я отключился, Оксана хмуро посмотрела на меня.

– Что там?

– Похоже на какое-то массовое самоубийство, – проворчал я. – Несколько трупов без признаков насильственной смерти в частном доме.

– Ну, так пусть опер дежурный отрабатывает, – зевнула Кобра.

– Да там уже и Шульгин подключился, – ответил я. – Тем более… начальница сейчас лежит со мной, в тёплой постели. Придется работать. Эх…

Она улыбнулась. Сейчас передо мной была не начальница, не Кобра – а просто моя женщина. Ласковая, красивая, добрая и страстная. Которую не хотелось отпускать.

Но пришлось.

* * *

Я подъехал на место происшествия. Дачный массив за городом – тот, что постепенно превращался в жилой сектор для круглогодичного проживания. Старые участки застраивались добротными домами, но где-то просто перестраивали и утепляли старые хибары, проводили отопление. Такие СНТ росли повсюду вокруг развивающегося Новознаменска, который, кажется, больше не хотел выглядеть заштатным городком и жаждал новых высот.

Но вместе с тем, кажется, получал и новые проблемы.

Один из домов, старая дача, когда-то выглядел внушительно. С виду настоящая дача советской номенклатуры, пережившая свою эпоху. Деревянный дом с широкой верандой и высокими окнами, обрамлёнными наличниками с облупившейся белой краской. Этот резной оконный бордюр, когда-то блестевший, теперь потемнел от времени. Крыша из ржавого железа, кое-где с заплатками, крыльцо просевшее, но крепкое, всё ещё держалось. На веранде виднелись старые плетёные кресла и столик, накрытый пластиковой скатертью, занесённой снегом. Дом доживал век, но держался гордо, будто ни на день не забывая, как принимал когда-то высоких гостей.

У дома уже стояла дежурная «Газель». Опергруппа на месте. Я вышел из машины. Под ногами хрустел свежевыпавший снег. Он всё ещё шёл, попадая за ворот и щекоча шею холодными крупинками. Я поёжился – зябко.

На крыльце стоял Коля Шульгин и, что поразительно, нервно курил.

– О, Макс, привет! – обрадовался он. – Геннадьевна трубку не взяла, меня от руководства вместо неё сюда направили.

– Коля, ёшкин-матрёшкин! – воскликнул я. – Так ты же не куришь!

– Да тут закуришь… – мрачно ответил он. – Там зрелище такое… Одну вот стрельнул у собачника.

– Что там такое? – спросил я.

– Всё в крови… в кишках, – сказал он и сам себе махнул рукой. – Да шучу я. Все как живые, но мёртвые. Прикинь… Ни одной ранки. И понимаешь, не старики совсем. Некоторые молодые. Совсем молодые, один – вообще щегол как ты.

Я громко хмыкнул.

– Ну, пошли посмотрим.

– Да ну, – отмахнулся Коля. – Я тут пока подышу. Постою, покурю…

Я помнил, что Шульгин боялся трупов, когда мы только познакомились. Потом он это переборол, не без моей помощи. Однако, когда мёртвых становилось слишком много на квадратный метр, фобия могла снова дать о себе знать. Я не стал настаивать, понимающе кивнул и вошёл внутрь.

В доме за столом сидел Паук – следователь Следственного комитета, старый знакомый. Он писал протокол осмотра.

– О, Яровой, привет, – буднично кивнул он, чуть оторвав взгляд от бумаг. При этом рука его не остановилась, уверенно продолжала выводить строчки в бланке, вот что значит мастерство протокольное. – Сюда, я так понимаю, весь уголовный розыск согнали?

– Да, похоже… – ответил я. – Что тут вообще?

– Ну, отравились, скорее всего, угарным газом, – сказал он. – Алиса уже осмотрела.

Он кивнул в сторону судмедэксперта.

Я прошёл в комнату. Стена полукругом уходила в сад, во всю стену – большие витражные окна. Вдоль стен – старые кресла и мебель, когда-то дорогая, теперь величавая в своей увядающей старости.

В центре стоял большой круглый стол. За ним в креслах сидели мёртвые. То, что они мёртвые, было понятно не сразу, потому что сидели все как живые. Только бледность лиц, восковая неподвижность выдавала их состояние.

Рядом с телами возилась судмедэксперт Скляр.

– Здравствуйте, Максим Сергеевич, – улыбнулась она, сдувая со лба выбившуюся светлую прядку.

– Что скажете, Алиса Вадимовна? – спросил я.

– Налицо признаки отравления угарным газом, – сказала она. – Кожные покровы имеют розово-вишнёвый оттенок, характерный для высокого уровня карбоксигемоглобина. Зрачки без выраженных изменений. На губах и ногтевых ложах наблюдается лёгкая гиперемия. Видимых повреждений и ранений не обнаружено. Переломов тоже.

Я кивнул, глядя на тела.

Четверо. Две женщины и двое мужчин. Молодые, ухоженные, интеллигентной наружности. При этом на них простая, повседневная одежда. Обычные люди.

– Ещё четверых удалось спасти, – добавила Скляр.

– Вот как? – удивился я. – Про это пока не говорили.

Я заметил ещё четыре пустующих стула вокруг стола.

– Да, – подтвердила она. – Их госпитализировали с признаками отравления. Состояние средней тяжести.

– Так у нас банальное отравление, – произнёс я. – Что ж тогда за кипиш такой поднялся?

– Да не совсем банальное, – сказал Паук, не отрываясь от бумаг. – Дымоход-то перекрыт фанеркой.

– Кто-то забрался на крышу? – уточнил я.

– Забрался, – кивнул он. – Только следов нет. Всё закрыл свежий снег. Но дощечка на дымоходе осталась. Кто-то же её туда положил? Да ещё после того, как растопили печь. Она прогорела по краям, иначе бы они не смогли затопить при закрытом дымоходе – дым бы валил в дом.

– Значит, прикрыли уже потом, когда угли тлели, – задумчиво сказал я.

– Именно. Грамотно сделали, – подтвердил Паук.

– Убийство получается, – хмыкнул я.

– Получается, – равнодушно кивнул он.

Он уже привык. За жизнь отработал десятки таких случаев. Да и искать убийцу – не его забота, а оперов. Он это прекрасно понимал.

Его дело – зафиксировать, запротоколировать, изъять правильно, оформить всё как надо. Назначить экспертизы. А потом получить результаты.

И ждать, когда опер Яровой притащит на допрос подозреваемого. Правда, и при этом его бумажном кругозоре у нас случались некоторые… недопонимания насчёт того, как надо вести дела.

– Не было печали, купила баба порося, – проговорил я. – Это что за гнида такая удушила четверых и покушалась на жизни ещё четверых? И вообще, кто все эти люди? – кивнул я на трупы. – Ни малолетки, ни тинейджеры… они что, тут таким образом оттопыривались, сидя за столом? А что за книжки у них, и блокноты? И где бухло? – добавил я.

– Тонкое дело, – ответил Паук. – Никакой выпивки. Ни закусок, ни музыки, ни наркотиков. У них был вечер… кхм… поэзии.

Я кашлянул, не веря своим ушам.

– Прости, Жень… Э-э… что было у них? Вечер поэзии?

– Именно, – снисходительно буркнул следак, не отрываясь от протокола.

– Евгений, – сказал я, глядя на него, – ты это сейчас серьёзно? Им сколько лет-то, извиняюсь?

– Тридцать-сорок, плюс-минус километр, все разного года выпуска, – ответил он спокойно.

– А стишками, выходит, балуются, аки вьюноши, – продолжал удивляться я.

– Это клуб «Мёртвая поэзия», – раздался за спиной голос Шульгина.

Я обернулся. Он стоял на пороге, мялся, не заходя в зал.

– Я уже навёл справки, – добавил он. – Так они себя обозначили в литературном интернет-журнале.

– «Мёртвая поэзия»… – хмыкнул я. – Очень символично. Теперь уж точно мёртвая. Мертвее не бывает, ага… Самоубийцы, что ли? Слушайте, а может, они сами заслонку прикрыли? Ну, типа, красиво уйти из постылой жизни со стихами, общим строем. А?

– Мы думали об этом, – сказал Паук. – Но пока не ясно.

– Итого, – сказал я, – у нас мертвые поэты… четыре штуки. Живые – тоже четыре… И один неизвестный злодей. Который, наверное, не любит стихи. Кстати, а вы в курсе, что за стишки-то они вообще читают?

– Они не читают стихи, – поправил Коля. – Они их пишут. Точнее, писали. Люди творческие, да. Я читал вон в тех тетрадках. Обычные стихи. Я в поэзии не разбираюсь, но слова в рифму сложены, ровненько – норм. Вот, сам посмотри.

Он кинул на стол, где лежал один из блокнотов – толстый, истрёпанный. Перед трупами и пустыми креслами лежали такие же.

Я подошёл, взял один, пролистал. Рукописный текст, строки, четверостишия. Всякая белиберда про жизнь, про боль, про печаль, про осень и про любовь, одним словом, высокая поэтическая муть. Всё вывалено на бумагу бурным душевным потоком.

Ничего особенного. Никаких призывов к самоубийству, ни намёков на лютую безысходность и смерть.

– Ну, как, упаднические настроения есть, конечно, но… – сказал я. – В принципе, вся серьёзная поэзия – это депрессуха. Декаденты и всё такое. Но до чернухи и мрака тут конкретно не доходит.

Я положил блокнот обратно.

– Как говорится, настоящая поэзия – это когда страдает герой, страдает поэт и страдает читатель, – без тени улыбки произнес Паук, по-прежнему продолжая строчить в протоколе.

Я покачал головой.

– Страдальцы, мать их… никогда не понимал такую поэзию. А что говорят эти выжившие?

– Да ничего внятного, – ответил Паук. – Они ещё особо и не в себе. Мол, читали, сидели, как всегда собирались, и тут вдруг – отключились.

– Скажи мне, Евгений Эдуардович, а кто нам-то сообщил?

– Супруг одной из поэтесс, – сказал он. – Потерял жену, она не отвечала на звонки. Приехал, а тут такое. Ну, вызвал скорую, полицию, поднял всех на уши.

– Ясно, – кивнул я. – Странные люди, вроде, взрослые, а сходки устраивают. Ну да ладно. У каждого свои недостатки. И поэзия, скажем прямо, не самый большой из них. Только у меня вопрос: почему клуб «Мёртвой поэзии», а не живой?

– Да хрен его знает, – хмыкнул Женя. – Сгоняй-ка ты в больничку, переговори с выжившими. Они уже, наверное, приходят в себя.

– А дом кому из них принадлежит? – уточнил я.

– Организатору клуба, Сагаде Корнею Поликарповичу, – сказал следователь. – Он как раз выжил. Но отравление получил знатное.

– Сагада, – задумчиво повторил я. – Очень подходящая фамилия для поэта. С такой фамилией грузчиком работать в падлу. Ну ясно, почему он поэтом стал. Ладно, полезу на крышу, посмотрю, есть ли там следы.

– Да нет там ничего, – махнул рукой Шульгин. – Все уже осмотрели. Снег всё запорошил. Заслонку, которой накрыли дымоход, мы изъяли. Пальчиков нет, но на ДНК проверим. Обстановку всю отфотографировали там.

– Следы рук везде проверить надо, – напомнил я. – На входной двери, на столе. Кто здесь ещё был, может, кто-то вхож.

– Да это уже сделали, – отозвался Корюшкин, которого я до сих пор не заметил. Он вышел из другой комнаты с баночкой дактилоскопического порошка и кисточкой.

– Порядок в комнатах не нарушен, – сообщил он. – Вертеп они тут не устраивали. Реально стишки читали.

– А кто-то захотел их прихлопнуть, – тихо добавил я. – Всех разом, по-тихому.

– Повезло, что муж одной из потерпевших спохватился и приехал, – уточнила Скляр, со щелчками сдёргивая с узких рук латексные перчатки. – Так хотя бы четверых удалось откачать. А так бы все на стол мне легли.

Она уже закончила, складывала инструменты в чемодан.

– Алиса, золотце, – задумчиво сказал я. – Ты мне скажи как медик, вот если человек траванулся угарным газом – он что, тревогу поднять не может, не чует ничего? Просто думаю… может, они сами решили уйти на тот свет, как массовое самоубийство. Мало ли, что там в их клубе, какие настроения. Ещё и «Мёртвая поэзия» называется.

– Да нет, – покачала головой Алиса Скляр. – Угарный газ – это не то, что можно заметить. Он абсолютно не имеет ни запаха, ни цвета, ни вкуса. Ты не чувствуешь, что им дышишь. Первые признаки – лёгкое головокружение, слабость, сонливость. Кажется, просто устал, может, давление упало, или воздух спертый.

Она бросила перчатки в мусорное ведро и продолжила объяснять.

– Дальше развивается гипоксия – кислородное голодание мозга. Кровь насыщается карбоксигемоглобином, это соединение угарного газа с гемоглобином, которое блокирует перенос кислорода к тканям. Человек засыпает. Мозг перестаёт получать кислород, органы постепенно отключаются. Всё это происходит спокойно и безболезненно. Просто… отключаются, – она развела руками.

– То есть человек даже не понимает, что умирает? – уточнил я.

– Да, – кивнула она. – В этом и коварство. Он может пропустить тот самый момент, когда ещё мог бы спастись. Просто становится тепло, сонно, потом темно. И всё.

– Ясно, – сказал я и вышел на крыльцо вместе с Шульгиным.

– Ну что, Макс, думаешь? – спросил он.

– Знаешь, Коля, – задумчиво произнёс я, – ничего не украдено, да тут и красть особо-то нечего. Интеллигентные люди. Сидели, читали стихи, и тут кто-то их попытался убить. У меня это в голове не укладывается.

Я задумчиво почесал макушку и нахмурил лоб.

– Ну ладно, маньяк там, – продолжил я, – изрезал, искромсал, поиздевался… хоть понятно, психология есть. А тут? Что это вообще? Такого у меня ещё не было, честно.

– У меня тоже, – кивнул Шульгин и вопросительно посмотрел на меня. – Что делать будем?

– Слушай, – сказал я, – я сейчас в больничку метнусь, с потерпевшими пообщаюсь. А ты давай, подтяни ещё пару оперов. Надо перевернуть вверх дном это чёртово СНТ. Проверить всё: каждый двор, каждый дом.

– Понял, – сказал Коля.

– Всех обойти, – продолжал я. – Кто где был, кто кого видел вечером, ночью – неважно. Кто по улицам шлялся, кто мог сюда залезть, может, кто на них зуб точил. Может, они иногда шумели, с кем-то ссорились, или местные решили так подшутить – и вот, дошутились, бляха.

Я вздохнул и посмотрел в сторону участка.

– В общем, копай здесь, ищи свидетелей. А я переговорю с этим… Сагадой, или как его там правильно, не важно.

– Ладно, сейчас я наберу, – кивнул Шульгин. – Дежурный опер уже ускакал, обход делать. Тут домов-то сколько… Участковый с ним, кинолога тоже отрядили.

– Правильно, – сказал я. – Кинолог пусть всё прочешет. Может, кто-то приезжал на машине, но теперь снегом всё засыпало. Мало ли.

На том мы и порешили.

* * *

А я поехал в больницу. На проходной мне выдали бахилы, голубую накидку с больничным штампом и дурацкую одноразовую шапочку, которую почему-то называли «шарлоттой».

Глянул на себя в зеркало. М-да… В таком одеянии я походил на самку Бэтмена – мужественную и волевую.

Протопал до нужной палаты, приоткрыл дверь. Она скрипнула, но никто не обратил внимания, все пациенты слушали высокого худого мужчину лет сорока, с серебристыми отблесками на черных висках.

Осанка у него была ну прямо аристократическая. Журавль среди синиц. Он сидел на больничной койке, будто в кресле на сцене, и читал стихи, явно собственного сочинения. Потому что ни про Муму, ни про спящую царевну я там не услышал. Хотя «Муму» – вроде, и не стих вовсе… да пофиг.

Вот это, значит, у них лечебная программа такая.

– Тук-тук! – громко сказал я, прерывая поэтический утренник.

Хотел добавить «я ваш друг», но сдержался.

– Вы кто? – недовольно спросил поэт, глядя свысока.

Как он так умудрился сделать сидя? Умеет, блин… Он что, больничную палату с литературным клубом перепутал?

Поэт тут же добавил:

– Что вы хотели?

– Мы хотели, чтобы вы не болели, – ответил я, показывая удостоверение. – Старший оперуполномоченный Яровой Максим Сергеевич. А вы, я так понимаю… тот самый Сагада?

– Да, моя фамилия Сагада, – озадачился он.

– Замечательно, – сказал я. – Давайте обсудим ваши творческие планы с глазу на глаз. Прошу вас выйти со мной.

– Я в таком состоянии не могу ходить и вставать, – фыркнул поэт. – У меня кружится голова. Еще приступы тошноты… А не могли бы вы прийти позже?

– Конечно, – воскликнул я. – Не могли.

Тут я заметил медсестру. Она стояла рядом, здесь же в палате, и слушала стихи с тем же восторгом, что и пациенты.

– Ему что, действительно нельзя вставать и ходить? – спросил я.

– Ну, это надо лечащего врача спросить, – ответила женщина, одергивая медицинский жакет кричащего розового цвета. Или как там он называется? Фуксии? Я бы его лучше фумитоксом назвал, больше подходит по ядовитости.

– Ну так пойдёмте, спросим, – сказал я. – А вы, гражданин Сагада, сидите и никуда не уходите.

– Да куда ж я денусь, – буркнул поэт.

– Ну мало ли, может, у вас новая встреча с читателями вдруг организуется, – сказал я. – Я сейчас вернусь, только поговорю с вашим врачом.

Мы вышли с медсестрой из палаты.

– Вы знаете, – вздохнула она, – я никогда не любила стихи. Не понимала их. А он так читает – проникновенно, вдохновенно… И представляете, это всё его собственные стихи. А я вообще поэзию не любила. Из всех поэтов только Булгакова знала.

– Булгаков – поэт? – удивился я.

– Ещё какой! – уверенно сказала она.

Мы нашли лечащего врача. Худенький дяденька с профессорской бородкой, лысый, как коленка пионерки, с манерами пенсионера-наставника.

– Ну, я бы не рекомендовал ему выходить из палаты, – сказал он, сняв очки и глядя на меня почему-то просяще. – При отравлении угарным газом последствия бывают разные. Могут появиться головные боли, нарушение координации, даже потеря сознания – и все это может произойти внезапно. Иногда бывают поздние осложнения на сердце и нервную систему. Поэтому желательны полный покой и постельный режим. Я не хочу брать на себя ответственность, поймите, пожалуйста.

– Понятно, – кивнул я. – А остальные, кто с ним в палате? Им можно выходить?

– Кто там у нас… – врач почесал коленку-лысину.

– Востриков, Чернопёсов, Шатура, – стала перечислять медсестра, заглядывая в электронный журнал.

– Им можно, – махнул рукой доктор.

– Замечательно. Спасибо за содействие внутренним органам, – сказал я, пожал ему руку, пока тот не придумал для меня ещё какое-нибудь ограничение.

Я поспешил обратно, вошёл в палату и громко сказал:

– Уважаемые товарищи болезные, прошу секундочку внимания! Прошу прощения, но нам с гражданином Сагадой нужно обсудить важные детали. Погибли люди, возбуждено уголовное дело. Я бы попросил вас всех выйти – ненадолго, буквально максимум на час.

Народ загудел, как потревоженные пчёлы, но потянулся стройным роем к выходу.

Я плотно прикрыл дверь, взял казенный белый табурет и поставил его напротив кровати. Сел, глядя на поэта, который уже успел улечься и с деланным видом притворялся спящим.

– Ну что, гражданин Некрасов… простите, Сагада, – сказал я. – Давайте перейдём от стихов к прозе, так сказать.

– Что вы от меня хотите? – поэт резко сел на кровати, глядя с откровенной неприязнью. – Я уже всё рассказал. Всё, что знал.

– Повторение – мать учения, – улыбнулся я, доставая блокнот. – Вы так резко подскочили… Голова, смотрю, больше не кружится?

Глава 2

– Ещё как кружится, – недовольно проговорил пациент. – Давайте уже задавайте ваши вопросы, – фыркнул он, закинув ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя пренебрежение.

– А давайте без «давайте», – сказал я. – Погибли люди. У вас, между прочим, на даче. Рассказывайте с самого начала: что, как, зачем. Может, все вместе принимали и успели наркотики спрятать? Чем вы там наширялись, что никто ничего не почувствовал?

– Что вы себе позволяете? Мы ничего не употребляли! – резко сказал Сагада. – Можете посмотреть мой анализ крови. Всем сделали – всё чисто.

– Посмотрим, – кивнул я. – Я просто не верю, что взрослые люди в пятницу вечером собрались… почитать стихи.

– Это не просто стихи, – холодно ответил поэт. – Это сама… жизнь. Вам не понять.

– Ладно, сама жизнь, – поморщился я. – Скажите мне лучше, почему «Мёртвая поэзия»? Почему ваш клуб так называется? Вы что там, суицидные настроения распространяете?

– Я ещё раз повторяю, молодой человек, – церемонно скривил губы Сагада, – у нас настоящие поэты. С большой буквы… Мы члены Союза писателей.

– Понятно, что члены, – хмыкнул я. – Так почему «мёртвая»-то?

– А вы догадайтесь, – вопросительно уставился он на меня.

– О как, – сказал я. – В шарады будем играть, да? Шарады Сагады? Нет уж, догадываться не буду. Рассказывайте, а то поедем разговаривать в другое место, не посмотрю на ваше головокружение.

– Мёртвая, потому что в современном мире поэзия умирает, – спокойно ответил он. – Как явление. Никто больше не читает стихи. Поэзия не издаётся, не продаётся, не востребована. Её место заняли хайп, блогеры, рэп и пустая говорильня. Сегодня люди перестали чувствовать слово, перестали искать смысл. Мы – последние, и мы пытаемся это удержать. Поэтому наш клуб и называется «Мёртвая поэзия». Это не культ смерти, как вы до такого додумались… Это крик о том, что жива она только в нас. Мы хотим вернуть поэзии внимание, возродить её суть, напомнить массам, что в рифме живет душа.

– Понятно, – сказал я. – Всё у вас не просто так, всё со смыслом, да?

Он промолчал, только отвернулся к окну.

– Так кто мог дощечку на дымоход положить? – спросил я. – Угрожал кто-то? Какие мысли есть?

– Понятия не имею, – сказал поэт, чуть подняв подбородок. – Мы обычные, интеллигентные люди. Просто чуточку более творчески утончённые и образованные. Возможно, кого-то и задевает наша эрудиция, наш кругозор… но я сомневаюсь, что…

– Стоп, стоп, стоп, – перебил я. – Корней Поликарпович, давайте со словоблудием закончим. Говорите прямо, кто мог это сделать? У вас есть враги? Кто мог желать смерти вам или вашим, так сказать, членам клуба?

– Да никто, – пожал он плечами.

– Хорошо, спрошу по-другому. С кем у вас конфликты?

– Ни с кем, – ответил он уверенно.

– Вот прямо уж так и ни с кем, – усмехнулся я. – А я вот сижу рядом, и у меня уже конфликт к вам зреет.

– Что вы хотите этим сказать? На что вы намекаете? – дернулся поэт.

– Хочу сказать, что не бывает у нас белых и пушистых, особенно поэтов. Они всё близко к сердцу принимают.

– Ну да, да, – кивнул он. – Есть такое. Душа поэта более ранимая.

– Так вот, ранимый ты мой, – сказал я. – С кем ругался?

– Ну… разве что только с бывшей женой, – растерянно пробормотал Корней Поликарпович. На лице его промелькнула тень тревоги – мимолётная, но выдавшая всё.

– Бывшей? В разводе? – уточнил я.

– Нет, мы в процессе. Но я так говорю – бывшая, потому что мы с ней уже… ну, не того, сами понимаете.

– Ага, – кивнул я. – Если поэтически выражаться – прошла любовь, завяли помидоры.

– Это звучит вульгарно, а не поэтически, – поправил меня поэт.

– Без разницы, – отмахнулся я. – Зато красиво. Так вот, давайте уточним, в чём ваш конфликт с бывшей?

– С моей стороны никакого конфликта нет, – произнёс он.

– А с её?

– Ну, знаете ли, у неё-то вообще есть любовник. И она не скрывает своих отношений с ним.

– Стоп-стоп. Вы сначала с ней разбежались, помидоры завяли, так сказать, а потом появился любовник? Или вначале появился этот любовничек-росток, а потом начали вянуть ваши помидорки?

– Ну, странная у вас аллегория, – хмыкнул поэт, – но скорее – второе.

– Ага, то есть жена вам изменила, и потому вы расходитесь?

– Как не прискорбно это признать – да.

– Почему прискорбно? Это жизнь. Бывает.

– На кого она меня променяла! – вспыхнул поэт. – Он даже не знает, кто такая Ахматова!

– Ну, признаться, я лично тоже с ней не знаком, – сказал я, – но это к делу не относится. Подробней, подробней, товарищ Сагада. Подробности мне выдавайте.

– А что тут говорить? – махнул рукой он. – Они живут в моей квартире. Хотят её забрать. Мы судимся сейчас, делим имущество. Я вынужден ютиться на даче, которую вы видели. А квартира – в центре города, сталинская застройка, высокие потолки, лоджия. Но я не отдам. Я не сдамся. Я буду судиться до последнего.

– Ага, квартирный вопрос, значит, у нас тут нарисовался, – протянул я. – А вот это уже интересней. Адрес вашей супруги скажите-ка? И как зовут её любовника?

Он не стал спорить и всё это назвал.

* * *

Дозвониться до супруги Сагады, Елены Александровны, я почему-то не смог – она упорно не брала трубку. Решил поехать сам, по тому самому адресу, который дал мне её бывший муженёк, рогатый поэт.

Дом находился в центре города. В этот дневной час двор пустовал. Я позвонил в домофон – тишина, никто не ответил.

– А вы к кому? – скрипнул голос за спиной.

Я обернулся – подошла любопытная бабулька.

– В тринадцатую квартиру, – сказал я.

– В тринадцатую? – переспросила она. – А зачем?

– Полиция, – ответил я.

– О, полиция! – обрадовалась старушка, закивала, пожёвывая губы, которые периодически полностью прятались в рот. – Давно пора! Я вот звонила вчера, весь вечер участковому звонила, вызывала. Так ведь никто и не приехал! Сказали: «Некогда, бабушка, вызовов много». А у нас тут скандалят люди.

– Кто скандалит? – спросил я.

– Ну как кто?.. – старушка сделала круглые глаза. – Вот, в 13-й квартире, – зашептала бабулька, наклоняясь ко мне. – Вот это Ленка, значит, и мужской голос какой-то. Ох, дрались! Тарелки бились, что-то бухало, падало… А потом как хрясь – и катится, катится… медленно так катится. Вы уж разберитесь, товарищ мильцанер. Может, там что-то такое происходит.

– Разберёмся, – сказал я. – Вы только дверь мне откройте.

– А, да конечно! Только я не с этого подъезда, я с соседнего. Но за стенкой всё слышала. Сейчас я Петровне наберу.

Она деловито нажала три кнопки на домофоне. Гудок, треск, потом из динамика послышался старческий голос:

– У аппарата!

– Петровна, это я! Я милицию привела!

– Зачем мне милиция?

– Тьфу ты, ну ты! Да не тебе милиция, в тринадцатую квартиру!

– Ну так и идите в тринадцатую.

– Так ты нам дверь открой, глухая тетеря!

– А… ну сейчас.

Раздался щелчок, писк и щёлканье домофона – дверь разблокировалась.

– Спасибо за бдительность и содействие, – сказал я.

– А я тут подожду вас, – кивнула бабушка и села на заснеженную лавочку. – Спрошу потом, что там произошло.

– Так холодно же. Хоть в подъезд бы зашли.

– Нет, в подъезд не пойду. Там Петровна – как языками зацепишься, так только к вечеру расцепишься. А дела так и стоят. Я тут подожду.

– Ну ладно, – кивнул я и пошёл.

Взобрался по лестнице, поднялся на нужный этаж. Тринадцатая квартира. Как ни странно, рядом с дверью звонка не было. Я постучал, и дверь вдруг приоткрылась. Странно.

Раз так, я сперва прислушался. В квартире слышалось лёгкое шебуршание, но никто не торопился выйти.

– День добрый! – громко сказал я в щель. – Полиция!

Никакой реакции.

– Эй, хозяйка! – повысил я голос.

Послышалось движение, будто кто-то скользнул по полу.

– Да что там происходит… – пробормотал я, распахнул дверь и шагнул внутрь.

В ту же секунду замер.

В дверном проёме через коридор виднелась нога. Голая лодыжка на полу, изящная женская икра, на ступне надет короткий носок.

Я выхватил пистолет и метнулся вперёд.

В зале, на полу, лежала женщина средних лет. Глаза широко распахнуты. Кожа уже покрывалась розоватым налётом трупных пятен – начальная стадия.

Если бы не этот розоватый оттенок кожи и не открытые глаза, я бы решил, что она просто спит прямо на полу, в халате. Нет, она была мертва. Но кто-то ведь шевелился.

Я прошёл в другую комнату – и тут с кухни громыхнуло.

Быстрее! Вперёд!

Я рванул туда, заскочил внутрь. Окно распахнуто настежь, штору колыхало холодным воздухом. Цветок, стоявший на подоконнике, сметён на пол, горшок разбит, земля рассыпана по линолеуму.

Я выглянул в окно – второй этаж. Внизу, под самым подоконником, на притоптанном снегу виднелись следы. И убегающая фигура быстро удалялась в сторону гаражей.

На этой стороне окна выходили не на оживлённую улицу, а в глухие дворы – дальше массив гаражей, пустырь, переулки.

– Стоять! – рявкнул я, вскинул пистолет… и тут же опустил. Чёрт, если даже попаду – кто он такой? Какое имеет отношение к трупу?

Я сунул оружие в кобуру. Первая мысль – бежать через подъезд, выскочить наружу. Но это потеря времени. Он уйдёт.

Полсекунды на размышление, и решение принято.

Прыгаю в окно.

Этаж хоть и второй, но сталинские потолки – высокие. До земли прилично. Но я всё равно прыгнул.

Приземлился на обе ноги, сделал перекат по снегу, гася инерцию. Вскочил, отряхнулся на ходу и рванул следом.

Фигура мелькнула за гаражами.

Я чуть запоздал – потерял драгоценные секунды. Отстал шагов на пятьдесят. Да ещё и снег пока скользкий, я пару раз пробуксовал, матюкнулся.

«Эх, – пронеслось в голове, – строгие ботинки – совсем не для бега… Были бы кроссовки – другое дело».

Но бежать пришлось в том, что было. Я ускорился, пересёк двор, проскочил проулок, ворвался в гаражный массив. Один ряд, второй. Где же он?..

Огляделся. Тишина. Пусто.

– Чёрт… – выдохнул я. – Убежал.

Но нет, не мог он так быстро исчезнуть.

Я опустил взгляд в землю, и заметил следы, свежие, чёткие, уходят в сторону. Пустился по ним. Тропка вела между рядами, потом нырнула в узкую щель между гаражами – туда, где один к другому не примыкал плотно, оставляя пространство, забитое битым стеклом, бутылками, мусором и обрезанными ветками от гаражной поросли.

Я вытащил пистолет, снял с предохранителя. Дёрнул затвор, тот лязгнул, загоняя патрон в ствол.

– А ну, выходи! – крикнул я в черноту щели. – Или стреляю!

– Не стреляйте! – раздался голос. – Пожалуйста, не стреляйте! Я сдаюсь!

– Вышел сюда! – рявкнул я. – С поднятыми руками! Дёрнешься – стреляю!

* * *

Я ходил по кабинету, мерил шагами от окна до двери. Шульгин сидел на диванчике, молчал. Перед моим столом, на стуле, сгорбившись, с закованными в наручники руками, сидел задержанный.

– Итак, Речкин Тимофей Олегович, – проговорил я. – Зачем побежал?

– Ну вот, – вздохнул Речкин, – вы уже думаете, что это я её убил, да? Я Лену убил? Нет… я, между прочим, любил её.

– Так любил, что, когда я сказал, что из полиции, ты сиганул в окно. Разбил цветок, прыгнул со второго этажа.

– Я боялся! – выкрикнул он. – Испугался! Это страшный человек!

– Кто страшный человек? – уточнил я. – Я?

– Нет, её бывший муж! Ну, как бывший – они ещё не в разводе. Он мог это подстроить специально. Он тогда, когда мы с Леной открылись ему, сказал, что жизни нам не даст, что мы сгинем. Что он всё для этого сделает.

– Корней Поликарпович так сказал? – переспросил я. – Этот поэт современности, литератор, хозяин рифм? Так сказал?

– Да, он поэт. Ну а что? Разве поэт не может быть убийцей? – возмутился Речкин. – Вот сами подумайте!

– Думаю, Тимоша, – сказал я. – Но пока факты говорят обратное. Я нашёл труп Елены Сагады. Дверь открыта настежь. А ты, Тимофей Олегович, на месте преступления. И пытаешься убежать от правоохранителей, забился между гаражами.

– Выглядит… так. Но я думал, это её муж подставил меня! – перебил он. – Тем более, мы вчера с ней ругались. Так, что пух и перья летели – все соседи наверняка подтвердят.

– Уже подтвердили, – сказал я сухо. – Заверено.

– Вот! – оживился он. – Я же и говорю. Я, значит, пришёл домой.

– Домой? – уточнил я. – Это, вроде как, квартира супругов Сагада?

– Ну… я там живу, да, – кивнул он. – Мы в процессе раздела имущества были. Ну они, то есть… Зашёл, увидел её… хотел полицию вызвать, но не решился. Думал, а вдруг подумают на меня. Ещё вспомнил бабку из соседнего подъезда – она всё слышит, вечно подглядывает. Она вчера проскрипела, что вызовет участкового и скажет, будто я Ленку убиваю, медленно, с побоями и криками. Но это просто… так кажется через стенку.

Он поднял глаза, вздохнул.

– И тут заявляетесь вы, – сказал он. – Я просто испугался… на инстинктах побежал.

– Ну-ну, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Испугался. Пугливый ты мой… Расскажи нам лучше про конфликт супругов.

– Так я сам сильно не в курсе, – пожал плечами Тимофей. – Знаю, что у них какие-то проблемы… и дочь у них тоже.

– А у них есть дочь? – переспросил я. – Что-то мне никто об этом не сказал.

– Да, есть взрослая дочь. Она тоже живёт в Новознаменске.

– Замечательно, – кивнул я. – Как зовут дочь?

– Света. Светлана Корнеевна…

– Сагада, получается.

– Ну да, наверное, – подтвердил Тимофей. – Ну так что, вы меня отпустите?

– Отпустим, – сказал я. – Только пока причина смерти не ясна. Ты, скорее всего, её задушил… хотя следов удушения я не видел. Но это ещё нужно выяснить.

– Да не душил я её! Не убивал! – вскрикнул он, тряся закованными руками.

– Тише, тише, Тимофей Олегович. Экспертиза всё покажет. А пока посидишь в изоляторе.

Я кивнул Шульгину.

– Уведи его, Коля.

Тот уже привстал, но вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Макс, ну ты обурел совсем! Я вообще-то твой начальник. Сам его уводи.

– А, ну да… точно… – кивнул я, вспомнив, что чисто формально так оно и есть. – Уведу.

Благополучно упаковав задержанного в изолятор, я направился к Оксане.

– Привет, – сказал я, входя. – И тебя, значит, всё-таки на работу выдернули, да? В выходной день.

– Ну, мой мужчина работает, и я не прочь, – улыбнулась она. Подошла, чуть выгнулась, будто мурлыкнула, прижалась ко мне, обняла.

Мы уже почти поцеловались, когда дверь распахнулась. В проёме появилось ошарашенное лицо криминалиста Корюшкина.

– Ой, простите! – воскликнул он, отпрянул и захлопнул дверь.

– Твою барана за ногу! – рявкнула Кобра. – Тебя стучаться не учили?!

– Тук-тук! – крикнул из-за двери Корюшкин. – Можно?

– Можно, если осторожно! – буркнула Кобра, садясь в своё начальственное кресло.

Корюшкин неуверенно зашел обратно.

– Что хотел? – спросила она, бросив на него тяжёлый взгляд.

– Ну, это… вот мы с места происшествия приехали, по трупу-то, по Сагаде Елене… – бормотал Корюшкин, переминаясь с ноги на ногу, будто оправдываясь. – Вот хотел доложиться.

– Ну, так докладывай, – сказала Оксана.

Корюшкин хитро покосился на меня, потом на Оксану, потом снова на меня.

– Ты что лыбишься? – нахмурилась Кобра. – Толстый, давай уже говори!

– Что это я толстый?! – возмутился он. – Я вообще-то бегаю каждый день. Вон, Макс меня приучил. Я же похудел! Ну, Макс, скажи же, я теперь не толстый? Да?

– Да не толстый ты, не толстый, – отмахнулась Оксана. – Это я так, по привычке. Не Стройным же тебя звать? Говори уже.

– Ну, как сказала судмедэксперт Скляр, – начал он, будто читал лекцию, – смерть наступила от отравления предположительно, предварительно, цианидами. Но вскрытие и биохимия дадут точный результат.

– Время смерти? – спросил я.

– Ну… где-то несколько часов назад.

– Дай угадаю… Опять же, вскрытие покажет точно, – проворчала Кобра. – А ты для чего туда ездил вообще? Ничего конкретного сказать не можешь.

– Ну, Оксана Геннадьевна, я же вообще-то не медик, я криминалист, – пробормотал Корюшкин.

– Да знаю я, кто ты, – усмехнулась она. – Что там ещё? Следы борьбы, чего-то необычного?

– Нет, ничего, – пожал он плечами. – Один бокал был с коньяком, она из него пила. Бутылка коньяка одна. Коньяк изъяли на экспертизу. Ну и бокал. Паук направит её химикам в область, проверят состав. Следов взлома на замке нет. Она сама впустила убийцу… или ключом открыли.

– Ладно, Ваня, спасибо, – сказала Оксана уже мягче. – Всё, иди работай.

Корюшкин, проходя к двери, задержался у зеркала, посмотрел на себя сбоку.

– Что ты там пялишься? – крикнула Кобра. – Да не толстый ты, не толстый! Чисто Ален Делон!

Корюшкин сконфуженно улыбнулся, втянул голову в плечи и поспешил убраться из кабинета.

Оксана покрутилась на кресле, потом вскочила, подошла ко мне.

– Блин, – сказала она, – такой поцелуй испортил…

Её руки обвили мою шею, я притянул её к себе, и мы уже почти поцеловались, как дверь снова распахнулась, и в кабинет ввалился Мордюков.

Глава 3

– А, извините, – на автомате шагнул назад Семён Алексеевич. – Я позже зайду.

Он уже почти прикрыл дверь, потом вдруг опомнился, рывком распахнул её и воскликнул:

– Твою дивизию! Вообще-то я начальник! Вы что тут устроили? Вертеп!

– Рабочие моменты согласовываем, – спокойно ответил я.

Семён Алексеевич ухмыльнулся. Мы с Оксаной уже успели отодвинуться друг от друга на деловое расстояние.

– Согласовывают они, как же! – пробурчал он. – Лобызаются среди рабочего дня!

– Да вы что, Семён Алексеевич, не было такого, – покачал я головой. – И к тому же сегодня выходной.

– Я своими глазами видел! – возмутился он. – А ты, Оксана Геннадьевна… чему молодежь учишь?..

– Семён Алексеевич, да вы что, – выдохнула Кобра. – Вы про что вообще?

– В смысле, про что? – нахмурился он. – Ну вы это… сейчас того… разве нет? Я же видел.

– Да нет, – сказали мы почти хором, честными глазами глядя ему в лицо.

– Вы как себя чувствуете, Семён Алексеевич? – заботливо спросила Оксана.

Он вздохнул, потрогал лоб, всё-таки заходя в кабинет:

– Да что-то давление с утра шалит… Вот и мерещится всякое.

– А что вам померещилось-то? – спросил я.

– Да ерунда, – махнул он рукой. – Хотя… вы бы, признаться, были бы неплохой, э-э… смотрелись… – он оборвал мысль на полуслове. – Ладно, не заморачивайтесь. Показалось и показалось.

– Ну и ладно, – улыбнулась Оксана. – Выпейте что-нибудь от давления. Идите домой, отдыхайте. Мы справимся. Сегодня, как-никак, выходной день. Что вы приехали-то?

– Да какой там выходной, – буркнул он. – У меня годовой отчёт горит. ИЦ никак растележиться не могут, карточки все подбить надо, следствие форму № 1 не выставляет вовремя… Всё надо контролировать. Самому, етишкин пень.

– Всю работу не переделать, Семён Алексеевич, – сказал я. – Сами знаете, это как горизонт – понятие недостижимое. Езжайте домой, отдыхайте.

– А и правда, – хмыкнул он. – Идёт всё в корень. Здоровье дороже.

Он развернулся, пошёл было к двери, но у самого выхода снова остановился.

– О! Я что приходил-то. Совсем вы меня задурили! – он обернулся, прищурился, опять вспомнил другое, перескочив на новую мысль. – Слушайте, а может, ни хрена мне это не показалось, а? Дурите меня!

Мы молчали, только хитро улыбались.

– Ай, ладно, ваше дело, – махнул рукой Семён Алексеевич, но уходить передумал.

Вернулся, плюхнулся на диван и сказал:

– Там это… задержали Речкина Тимофея Олеговича. Адвокат его приходил.

– Ну так его на месте убийства ещё задержали, – ответил я. – Вернее, он пытался смыться. В окно сиганул. Я ж рапорт писал подробный.

– Ну, так-то да, – кивнул Мордюков. – Дело на контроле у генерала, причина смерти неясна была, Елены этой батьковны, поэтому сделали всё быстро – эти анализы-шманализы…

Он полез в карман, достал какой-то исписанный стикер с загнувшимися краешками и протянул мне.

– Звонили мне уже из бюро СМЭ. Значит, причина смерти – отравление цианидами. В коньяке был яд. Время смерти на момент обнаружения трупа пять-десять часов. Он там терся, получается эти пять-десять часов? На месте убийства? А зачем? Не бьётся у нас ничего.

Он вздохнул, поднялся с дивана.

– Короче, отпускайте его под подписку о невыезде. Пусть следак оформит. Никуда он не денется. Речкин – человек уважаемый, бизнесмен. Нигде не замечен.

– Что это вы так адвоката испугались, Семён Алексеевич? – прищурилась Кобра.

– Чего это я испугался? – сразу вскинулся Мордюков. – Ничего я не испугался! Он просто, так-то, прав. Оснований у нас нет его держать. Он не отрицает, что сожительствовал с этой Еленой Сагадой. В тот день он не ночевал, был в командировке. Есть подтверждение, что действительно в другом городе, в гостинице. Адвокат уже всё это накопал. Чеки, отметки.

Он шумно выдохнул и добавил:

– Короче, за вас всю работу адвокат сделал. Вот вы сидите тут в кабинете безвылазно, целуетесь, чай и кофе попиваете, а я вот за вас всё должен разгребать.

Мордюков направился к выходу и на ходу проворчал:

– Работайте, давайте!

Дошёл до двери, хлопнул себя по лбу, развернулся и воскликнул:

– А, ещё вспомнил! Что там по массовому отравлению угарным газом?

– Работаем, Семён Алексеевич, – в голос ответили мы с Оксаной. – Работаем.

– Давайте-давайте, работайте, – пробубнил он. – Мне вечером генералу докладывать. Вот не сидится же ему дома, и по субботам тоже на работу прётся. Вот из-за него и я тут торчу, блин. А вдруг позвонит, а вдруг спросит…

Он махнул рукой, буркнул что-то себе под нос и, наконец, вышел.

Не успел он закрыть дверь, как та снова распахнулась, и на пороге появился новый гость – на сей раз Шульгин.

– Разрешите? – спросил он, но почему-то смотрел не на Оксану, хозяйку кабинета, а на меня.

– Заходи, – сказала Кобра.

Я молча кивнул, подтверждая.

Шульгин вошёл, плюхнулся на диван и выдохнул:

– Фух, блин… я тут пробил этого нашего главного поэта.

– Ну? – насторожилась Оксана.

– Он, оказывается, у нас в дурке лежал, в стационаре. Прикиньте, чё! Стихоплет, блин.

– Как – в дурке? – выдохнули мы почти одновременно.

– А вот так, – сказал Коля и вытащил из кармана своего модного вельветового пиджака свёрнутую распечатку. Протянул её нам.

Я развернул лист, пробежал глазами.

– Ага, лечился… – произнёс я. – Действительно.

– Угу, – кивнул Шульгин. – От параноидального расстройства личности. Там в выписке написано – мания преследования, вспышки агрессии, навязчивые идеи. А теперь, значит, поэт. Мертвого клуба. Ничего так шарики скачут, прямо бабл-ти. Хе.

– Ну что ж, – задумчиво сказала Оксана. – В принципе, интересная карьера.

– Ага, – хмыкнул Шульгин. – Был пациентом психушки – стал творцом. Ну а что, даже не феномен. Многие поэты ж поехавшие были. Байрон, Бодлер, Гюго… ой, нет, тот не сам, там дочка ку-ку, и этот… Верлен вообще в Рембо стрелял, такой пылкий был перец. А Сильвия Плат? Ей ещё и обязательно красиво помереть хотелось. Так что ничего нового. У поэтов, если кукуха не едет, значит, вдохновения нет.

Мы уставились на Шульгина, раскрыв рты, дивясь его литературным познаниям.

– Вы что так смотрите? – лыбился Коля. – Да в интернете вычитал, только что… Когда узнал про Сагаду, что он дурачок психический.

– А… – облегченно выдохнула Оксана. – А я уж думала, ты мертвой поэзией заразился… Фух… Думала, теряем Шульгина.

– Не дождутся, – подмигнул опер. – Мы этой бацилле не подвержены. Стойкие!

– Ладно, бог с ними, с байронами. А еще что про него нарыл? Поэзией сыт не будешь, – сказала Оксана. – Чем он зарабатывал, ты выяснил, Николай?

– Да нигде он официально не работал, – ответил Шульгин. – В книжках, сборниках его имя не светилось.

– Ну, членство в Союзе писателей, как в СССР бы сказали, конечно, спасает его от тунеядства, – задумчиво сказала Кобра, – но и денег это не приносит.

– Вот именно, – задумчиво проговорил я. – На вдохновении далеко не уедешь. Мне он сказал, что он, мол, «в поиске себя», что работа ради денег – это слишком приземлённо, и прочую хрень.

– Вот! – подняла палец Кобра. – Этот вопрос надо выяснить. На какие шиши он жил? И жил-то, судя по всему, неплохо. Я читала протокол осмотра места происшествия – на дачке у него обстановочка небедненькая.

– Ну, это не то, там всё старенькое, – сказал я. – Может, у него деньги и были на всё это тридцать лет назад.

– Однако, – продолжила Оксана, – квартира у него с супругой в центре. И сам он на оборванца совсем не похож. Это же надо на что-то жить.

Вопрос, конечно, был дельный. Как известно, не только квартирный вопрос портит людей, а ещё иногда и финансовый.

– Выясним, – кивнул я. – Ещё раз с ним поговорю. В свете последних событий надо будет к нему еще разок наведаться.

– А что другие потерпевшие говорят, из тех четверых, что выжили? – спросила Кобра.

– Они в тяжёлом состоянии, в реанимации, – ответил я. – Я с ними ещё не поговорил.

– Ну, как только можно будет, сразу их опроси, – сказала Оксана.

– Конечно, – кивнул я. – Сделаем. А пока, получается, выпускаем Речкина.

– Можно пока опросить Волкова, – сказал Коля.

– Что за Волков? – удивлённо переглянулись мы с Оксаной.

Шульгин выдержал паузу, явно наслаждаясь моментом, что мы, матерые опера, не знаем, а он знает.

– Я уже смотался в Союз писателей, – сказал он с довольной улыбкой. – Узнал всё про эту их «Мертвую поэзию». Дачный клуб. Секту, блин. Они, правда, называют это не сектой, а «обществом» или «сообществом». Ну, тут что в анфас, что в профиль – всё то же, сами понимаете. Так вот, кроме тех восьми, кто был при отравлении, там ещё числятся двое, ну, в клубе этом: дочь этого Сагады, Светлана – студентка филфака, и некий гражданин Волков Сергей Сергеевич. Их не было на том собрании, и они живы.

– Вот сволоченок, – выругался я.

– Кто? – удивился Шульгин.

– Да этот, поэт главный. Ничего же мне про них не сказал. А я ведь вопросы задавал: сколько человек в клубе, какой состав, есть ли ещё «послушники», так сказать. Что-то он мутит, скрывает.

– Ага, – кивнул Коля. – Действительно, как дочку не упомянул, похвастался бы… Надо будет его тряхнуть по полной, когда из больнички выпишут.

– А сейчас, – повернулся я к Шульгину, – давай-ка сгоняем к этому Сергею Сергеевичу Волкову. Поспрашиваем, не зря же он не пришёл на собрание. Может, это он всех и траванул?

– А что, версия мне нравится, – сказал Шульгин. – Поссорился со своими, возненавидел, не пришёл на собрание, а потом убил всех… ну, хотел убить, а четверо выжили. Поэты – они же такие, кровожадные. Своей смертью не мрут – на дуэлях обычно гибнут. Ну, раньше так было, я в интернете читал.

– Ну, это раньше, да, – улыбнулась Кобра. – А сейчас поэты, наверное, домашние, тихие. На антидепрессантах сидят. У психотерапевтов лечатся.

– Ого, откуда такие познания, Оксана Геннадьевна? – удивился Шульгин.

– Да есть у меня одноклассник, литератор, – ответила она. – Рассказывает, что они все с прибабахом, как ты говоришь. – Оксана покрутила у виска пальцем и тихонько присвистнула.

– Может, и не все, – сказал я. – Но этот Корней Поликарпович точно мутный.

– Погнали, Макс, – торопил Шульгин.

– Ладно, до вечера, – я чмокнул Оксану в щёку.

Шульгин искоса улыбнулся, и мы вышли с ним из кабинета.

* * *

Мы прыгнули в служебную машину и направились по адресу. Волков жил в частном секторе, в той части города, где ещё с девяностых натыкали коттеджей – уродливых, двухэтажных, из разного кирпича, как будто лепили наспех, и из того, что удалось стырить.

Один из домов оказался особенно страшным: нижний этаж выложен из белого кирпича, верхний – из красного, окна вообще разного размера. Будто рисовал четырехлетний ребёнок.

– Вот здесь Волков, значит, и живёт, – сказал Шульгин, приглядываясь к номеру на заборе.

Мы остановились у калитки. На двери табличка: «Осторожно, злая собака». На ней – облезлый рисунок пса с оскаленной пастью. Табличка старая и погнутая, но все равно страшная.

Коля невольно потянулся к поясу, где висел пистолет.

– Ты что, в пёселя собрался стрелять? – хмыкнул я.

– Да не, это так, – буркнул он, – если что, в воздух шмальнуть. Мало ли, вдруг кинется.

Я нажал на кнопку звонка, которая торчала прямо из калитки. Где-то внутри дома зажужжало, слышно было даже на улице. Но никакой злой пёс не появился.

– Видимо, табличка чисто для понта, – сказал я.

– Чёрт, похоже, и дома никого нет, – вздохнул Коля, продолжая вместо меня давить на кнопку.

– А свет-то горит, – заметил я. – Кто-то есть.

– Может, просто не выключил? – предположил Шульгин.

– Волков на звонки не отвечает, – сказал я. – Здесь его и подождём. Всё равно домой вернётся, ночевать-то где-то должен.

Я вдруг заметил что-то на рукаве Шульгина.

– Это что у тебя на куртке?

– Где?

Я потянул его за рукав.

– Вот, смотри, это краска, что ли?

– Нет… – Коля потер пятно пальцем и тут же приблизил палец к глазам. – Оттирается… да это, похоже, кровь.

– Ну ни хрена себе, – сказал я. – Где это ты так успел? Куда залез?

– Да никуда я не лазил, – Коля нахмурился.

– Да вот же, – я ткнул пальцем в забор. – Смотри.

Возле ручки кровь.

– Бляха-муха, – выругался Коля. – Я не заметил! Черт… Блин, а кровь вообще отстирывается?.. Да по хрену, – махнул он рукой. – Выкину куртку, новую куплю.

– Подожди ты со своей курткой, – остановил я. – Тут у нас что-то непонятное происходит.

Я подпрыгнул, ухватился за верх забора, подтянулся и перемахнул через него.

– Э, Макс! А я?! – возмутился Коля. – Я-то так не умею ловко.

– Сейчас, погоди, открою, – я отомкнул калитку изнутри и впустил его. – Пошли-ка посмотрим.

Коля тревожно оглядывался, всё ещё, видно, веря табличке «Осторожно, злая собака».

Я быстро осмотрел снег и сразу понял – никакой собаки здесь нет и не было. Следов песьих нет вообще, только утоптанная ботинками дорожка, ведущая к дому.

– Слышишь? – насторожился Коля. – Это что, музыка играет?

Из дома доносилась приглушённая мелодия.

– Ну точно, дома он! – прошипел Шульгин. – Зашкерился, подлюга! А нам тут через заборы лазать. Нет, ну сволочь!

Пока он ворчал, мы подошли к крыльцу и поднялись по скрипучим ступеням. Крыльцо было высокое, под навесом. Входная дверь – железная, массивная, будто бронированная. Я никогда не понимал таких дверей в коттеджах, где окна обычные, без решёток. Смысла в этом – ровно ноль.

Я постучал:

– Эй, хозяева!

Ни ответа, ни звука.

– Макс, смотри, – воскликнул Шульгин. – Вон тоже кровь!

Он ткнул пальцем в дверь. На тёмном металле и правда поблескивал мазок свежей крови.

– Да что тут произошло?.. – пробормотал я.

Потянул ручку. Дверь оказалась не заперта.

Мы вошли в просторную прихожую. Внутри дом оказался попрезентабельнее, чем снаружи. Старый, но богатый ремонт, вычурная лепнина, мебель с позолотой – и всё это в таком количество, что наводило на мысли скорее не об эстетстве, а о безвкусице.

Откуда-то доносилась музыка. Мы пошли на звук – он тянулся из зала.

– Твою мать! – выдохнул Коля, который шёл на полшага впереди меня.

На полу, посреди комнаты, в луже крови лежал мужчина. Кровь ещё не успела подсохнуть, прямо на глазах впитывалась в ворс паласа. На груди, в районе сердца – несколько ножевых ранений.

– Это и есть Волков! – сказал Коля, узнав лицо.

Коля, когда пробивал кого-то, всегда первым делом искал страницы в соцсетях, смотрел фото, друзей, активность. Говорил, что сейчас соцсети – вторая база данных для ментов.

Я подошёл, опустился на колено, коснулся шеи. Кожа ещё тёплая.

– Убили буквально пару часов назад, – сказал я. – Я, конечно, не судмедэксперт, но по опыту примерно так.

– Это что ж получается… – почесал голову Шульгин. – Поэтов кто-то мочит! Тех восьмерых на даче у Сагады хотели отравить. Этот не пошёл, так его, вон, и дома достали.

– Слушай, а кто там ещё у них был в клубе? – спросил я.

– Дочка этого Корнея, студентка. Света.

– Значит, она тоже в опасности, – сказал я. – Давай, Коля, вызывай опергруппу. Оставайся здесь, а я поеду к Свете, проверю. И надо будет опять навестить главного поэта. Что-то он темнит, недоговаривает.

– О, Макс, глянь, что нашёл! – сказал вдруг Шульгин.

Он наклонился над телом и прицелился, чтобы потянуть из руки убитого смятый листок.

– Погоди, перчатки надень, – сказал я. – Там могут быть следы рук.

– Да я аккуратно, – сказал Коля, и вправду осторожно, ногтями выцепляя листочек из руки убитого, почти не касаясь.

Он положил листок на стол, расправил аккуратно за уголки. На нём печатными буквами, карандашом, было написано:

«Я закрываю свой клуб»

– Что это значит? – спросил я.

– Хрен его знает. Какой клуб? – Коля пожал плечами, потом вдруг хлопнул себя по лбу. – А, стопэ, Макс! А не клуб ли это мёртвых поэтов?.. – Он осёкся и добавил: – Ой, тьфу ты… Не поэтов, а мёртвой поэзии.

– Похоже на то, – кивнул я.

– А почему «свой»? – задумался Шульгин. – Такое ощущение, что записка написана от имени не Волкова, а Корнея Поликарповича. Их главного.

Мы ещё постояли, поразмыслили.

– Вроде бы, и да. Но как-то глупо, – сказал я. – Он своих же убивает, что ли?

– Так, а тех восьмерых, – продолжил Коля, – он же сам среди них был. Что бы он сам себя травил?

– Ну да, – кивнул я. – Не бьётся.

Я нахмурился.

– Блин… где-то я этот листочек уже видел.

– В смысле? – удивился Коля.

– Вот, смотри, – показал я. – У него по краю тиснение идёт. И сам он цветом, как под старину – с желтоватым оттенком, будто пропитан чем-то. Где я такой блокнот видел?

Я пытался вспомнить, но не мог.

– Ладно, – сказал я наконец. – Надо будет материалы дела посмотреть. Мы всё описывали, фоткали, изымали.

Я сунул листок в пакет и добавил:

– Погнал я, короче, эту Свету искать.

– Так ты адрес-то запиши, – сказал Коля.

– А ты что, пробил и её адрес?

– Ну конечно, – ухмыльнулся он.

– А что ж молчал?

– Да вот, живёт она в общежитии, универовском. В главном корпусе, новая общага. Комната 214.

– Ага, понял. Давай, проследи, чтобы тут всё изъяли и отработали по полной.

– Будет сделано.

Я сел в машину и направился прямо к общежитию.

Но студентки Светланы там не оказалось. Вахтёрша пожала плечами, а соседка по комнате сказала, что её не было уже два дня.

По спине пробежал неприятный холодок. Возможно, этой Светланы уже тоже нет в живых.

– Чёрт… – выдохнул я. – Чуть-чуть не успел.

* * *

Елена, Волков, Света – много вопросов у меня накопилось. Я поехал в больницу.

– Вы к кому, молодой человек? – спросила женщина в белом халате у входа.

Я назвал палату и фамилию пациента.

– Сейчас не часы посещения, – строго сказала она.

– Я по делу, – ответил я и показал корочки.

– А, ну тогда… если можно, давайте вызовем его сюда, вниз. А то у нас сейчас кварцевание идёт, – попросила медработник.

– Без проблем, – кивнул я. – Если ему уже разрешили гулять по зданию.

Медсестра взяла трубку, позвонила куда-то.

– Как – нету? – удивилась она. – Да, Сагада, Корней Поликарпович. Как это нету? Вот тут из полиции его спрашивают… В смысле – сбежал?

Она растерянно опустила трубку, посмотрела на меня.

– Молодой человек… тут говорят, что он из больницы сбежал.

– Когда? – спросил я.

– Ну, вот сегодня, – ответила она.

В этот момент в кармане у меня завибрировал телефон. Звонил Шульгин.

– Алло, – сказал я. – Что хотел? Давай быстрее, я тут занят.

– Макс, слушай, – задыхался он, – короче, приехала опергруппа, стали делать осмотр.

– Ну? – сказал я. – Не тяни, давай.

– Листок, на котором записка написана – его и Корюшкин вспомнил. Это блокнот со стихами Сагады, Корнея Поликарповича. Он нашёл у него на даче такой же.

– Твою мать, – выдохнул я. – Не такой простой наш этот псих-невротик оказался.

– Короче, – сказал Коля, – надо его выдёргивать из больницы.

– Да нет его здесь, – сказал я. – Сбежал он.

– Как так – сбежал?! – воскликнул Шульгин в трубку.

Глава 4

– Японский городовой! – гремел Мордюков, окидывая нас по очереди недовольным взглядом.

Мы с Оксаной и Шульгиным сидели у него в кабинете.

– Два дня прошло, а вы какого-то поэтишку мне найти не можете! Главного подозреваемого! Где этот Сагада?! Где, я вас спрашиваю?! Ну?!

– Семён Алексеевич, – спокойно ответила Кобра, – личный состав ОВД ориентирован, оперсостав работает, все места проверяем. Сагада объявлен в розыск, но пока результатов нет.

– И что я должен генералу говорить?! – заорал Мордюков. – То же самое?! Извините, товарищ генерал, но мои архаровцы работают. Работают так, что никаких результатов не видно! Так что отстаньте от меня, товарищ генерал, со своими глупыми вопросами! Ха!

Он всплеснул руками так, что мы почувствовали дуновение.

– И не важно, что у нас уже шесть трупов! Четверо на даче, одна в квартире отравлена цианидом, а ещё этот, как его…

– Волков, – подсказал Шульгин.

– Да, Волков! – ткнул в Колю пальцем Мордюков. – С ножевыми, в собственном коттедже найден! И все они явно связаны! Это же серия! Серия, мать вашу! Вы хотите, чтобы к нам проверка нагрянула?!

Он ударил ладонью по столу.

– Дело и так на контроле в главке! Да я по нему два раза в день отзваниваюсь, докладываю! А у вас никаких подвижек!

– Работаем, Семён Алексеевич, работаем, – заверила Оксана.

– Плохо работаете, – пробурчал шеф. – Увеличиваю рабочий день! Переходим на двенадцатичасовой график для уголовного розыска. Нет, на четырнадцать! Пока не найдёте подозреваемого!

– Так мы и так по четырнадцать часов работаем, – сказала Оксана. – Мой личный состав и без указаний сверху пашет. Но… народу не хватает.

– Как не хватает?! У тебя целый отдел, Оксана Геннадьевна! Тебе что, мало?!

– Мы считаем, Семён Алексеевич, – спокойно сказала Кобра, – что кто-то убивает членов клуба «Мёртвая поэзия». И все они в опасности. Те четверо, что выжили, выписаны из больницы и находятся на амбулаторном лечении дома. И я приставила оперуполномоченных к каждому. Их охраняют. Таким образом…

– Думаешь, убийца и до них доберётся? – нахмурился Мордюков.

– Не знаю точно, – ответила она. – Но Максим сказал… – она кивнула на меня, – ну, в смысле, Максим Сергеевич высказал предположение, что такая вероятность высока.

– Ну если Максим сказал…

– Ну сами подумайте, – продолжила Кобра. – У нас ведь ещё и дочь Сагады пропала. Она тоже член клуба.

– Так, погодите, – сказал Мордюков. – Если Сагада – убийца, выходит, он и собственную дочь убил?

– Ну, если он убил жену, почему и дочь не мог бы? – вставил Шульгин. – Он же, это… с катушек слетел. Психически нестабилен. Я переговорил с его лечащим в