Все, кто мог простить меня, мертвы

Размер шрифта: 13

EVERYONE WHO CAN FORGIVE ME IS DEAD

* * *

Посвящается Джин Вулли, самой чудесной крестной, чудеснее, чем в сказках

Пролог

КАБИНЕТ ДОКТОРА НАЗАРИ, СЕМЬ ЛЕТ НАЗАД

Те, кто был там или притворялся, что был там, сходятся в одном: пресса все обставила не так. На самом деле эта история куда сложнее.

Журналисты утверждали: Шарлотта Колберт не пострадала. И это правда. Пока остальные лежали в операционной или уже в морге, я была в душе, смывала их кровь с шеи и плеч. Их вынесли, я вышла сама – точнее, судя по фотографиям, два фельдшера вывели меня под руки.

Но я этого не помню. Собственно, потому я и здесь.

Они писали: Ничто не предвещало беды. Это тоже правда, но только если вы не знаете, на что нужно обращать внимание. Я не знала. Господи, мне было двадцать три, я была наивна и по уши влюблена. Я ни черта не знала.

Они с наслаждением смаковали подробности: кровавые отпечатки ладоней на белых стенах, хруст, с которым тело – тела – ударялись о землю. Заросли плюща, обвивающего столетнее здание. Правда. Правда. Правда.

(Треклятый плющ вообще ни при чем. Да и вся эта история совсем не об убийстве, ведь так? Не для прессы. Им бы только писать про золотую молодежь, прелестные голубые глазки и шестизначный счет Школы журналистики университета Кэрролла. Число погибших – всего лишь бонус.)

Иногда они писали: Шарлотта Колберт, жертва, а иногда – Шарлотта Колберт, выжившая, будто не могли определиться.

Первое, что вам следует знать, доктор Назари: все это неправда.

1

СЕЙЧАС

Без паники. Эти слова я повторяю как мантру.

– Шарлотта, судя по отзывам читателей, нам нужно больше полос, – говорит Уолтер Монтегю, шестидесятипятилетний глава «Кроникл».

Делаю глоток воды, прежде чем ответить: я взяла на заметку совет из нашей майской статьи о том, как оставаться спокойным на работе. Не отвечайте, пока не будете точно знать, что скажете, – так советовал наш коуч.

– Можем ли мы рассчитывать на увеличение финансирования? Как вы знаете, я бы с удовольствием усилила нашу команду по фактчекингу. А еще один старший редактор…

– Нет, – говорит Уолтер. – Может, в следующем году.

– Сколько именно полос вы хотите?

Я слышу в своем голосе нарастающие нотки британской чопорности. Я давно заметила одну вещь: чтобы подавить американцев, нужно косить под британскую королеву – чем больше, тем лучше.

– Шестнадцать, – спокойно отвечает Уолтер.

Черт.

– Уолтер, как вы знаете, у «Кей» небольшой штат. – К сожалению, Уолтер знает еще и то, что, если он прикажет мне прыгнуть, я спрошу, как высоко. – Я бы с удовольствием увеличила количество полос. У команды отдела моды есть несколько великолепных идей относительно грядущих съемок. – Грядущих? Полегче, Чарли. – Однако при наших нынешних возможностях я не…

– Шестнадцать полос, – повторяет Уолтер. – С третьего квартала. – Он смотрит на часы. – Мне нужно идти. Шарлотта, как всегда, был рад встрече.

Лично я никогда не была рада встречам с Уолтером, ставшим главой корпорации два года назад, после смерти его отца. Меня же в то время только назначили главным редактором «Кей», воскресного приложения к «Кроникл», входящей в четверку крупнейших газет страны. Уолтер пригласил меня на ланч и, брызжа слюной, стал рассуждать о «старых добрых временах», когда «мужчины могли быть мужчинами, а женщины – женщинами». Я улыбалась во все тридцать два, терпела, пока он «грел» мои руки в своих, но не позволила ему зайти дальше. Именно тогда он впервые потребовал от моей команды больше полос: больше полос – больше рекламы, больше рекламы – больше денег, для него это так же просто, как заказать лосося.

Я целую его в обе щеки. Этой уловке я научилась, когда переехала в Нью-Йорк девять лет назад. Такое поведение смущает и обезоруживает американцев.

– Надеюсь, вы прекрасно проведете время в Куршевеле. Передайте Лианне привет от меня.

Как только он уходит, я падаю в кресло рядом с Алисией, моим шеф-редактором.

– Он что, издевается? – Ко мне возвращается мой британско-нью-йоркский выговор. – Еще шестнадцать полос? Мы и так еле справляемся.

– Можем выжать еще четыре из «Путешествий». – Алисия достает свой «Смитсон» и что-то записывает. – Можем растянуть раздел с подарками на весь четвертый квартал… Но нам придется придумать что-то новое к январю.

– Господи. – Я разглаживаю брюки и встаю. – Можешь подключить Кристин и Миру, когда поднимешься? Я буду минут через десять. Или пятнадцать.

– Будет сделано. – Алисия указывает на лифт наманикюренной рукой. – Ты ведь не пойдешь по лестнице, да? Тут же двадцать этажей.

– Ну и прекрасно, – говорю я, – лучше кофеина.

* * *

Нет, это не лучше кофеина. Я взмокла, я в отчаянии, а еще – мне страшно. На лестнице никогда никого нет, и только мои каблуки цокают по ступенькам. Моя команда видит в этом причуду успешной женщины: Ты же знаешь Шарлотту, она из чего угодно сделает тренировку! Вот он, образ, создаваемый годами: суровый босс, который работает усерднее всех, уходит позже всех и требует от своих сотрудников полной отдачи. Иногда переполненные энтузиазмом стажеры или новенькие редакторы поднимаются со мной по лестнице, используя мою привычку как предлог для разговора тет-а-тет, но надолго их не хватает. Слава богу.

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться, роюсь в сумочке от «Шанель», пытаясь найти супердезодорант, который ношу с собой именно для таких случаев.

Я уже много лет хочу избавиться от боязни лифта. Нур, мой психотерапевт, говорит, что преодоление травмирующего воспоминания начинается с десенсибилизации: сначала ненадолго зайти в лифт, не давая дверям закрыться, в следующий раз проехать один этаж. Но в лифте я всегда кого-нибудь встречаю. Я работаю в «Кроникл» с тех пор, как закончила Кэрролл, здесь я знаю всех. И даже если я кого-то не знаю, меня знают все. Я выделяюсь из толпы благодаря своему прошлому, профайлу[1] на сайте «Форбс» и деловому костюму, которому никогда не изменяю (темная рубашка и черные брюки: могу пролить на себя все что угодно, никто не заметит). Иногда я говорю себе, что можно было бы попробовать терапию с лифтом в субботу. Но я так ни разу и не попробовала.

С другой стороны, у меня крепкие ноги.

В моем кабинете на восемнадцатом этаже ждет Мира, глава отдела «Путешествия», этакий кудрявый ураган. Она может свернуть горы, но только если будет уверена, что вся слава достанется ей. Не могу поверить, что Джули, моя помощница, разрешила Мире зайти ко мне в неназначенное время. Нам придется еще раз поговорить о том, кого и когда пускать в мой кабинет, Джули.

– Еще четыре полосы? – спрашивает Мира, как только я вхожу. – Шарлотта, это просто безумие. С третьего квартала? Даже не знаю, с чего начать.

Я сажусь и жду. Я уже работала с такими людьми, как Мира, и знаю, как вести себя с ними. Жаль только, что во время разговора передо мной не будет чашечки чая.

– Это просто невозможно, Шарлотта! – Мира начинает ныть. – Ты знаешь, какой у нас низкий бюджет на съемки. Артовая съемка никогда не дает достаточно эффектной картинки, и часть текстов, с которыми мы работаем…

– Я слышу тебя, Мира, – говорю я. (Этому приему меня научил мой первый босс в «Кей»: сначала «Я слышу тебя», затем многозначительная пауза. Каждый раз срабатывает.) – Конечно, это непростая задача.

– Да, – жалобно говорит Мира. – Просто…

– Полагаю, у нас назначена встреча на среду. – Для большего эффекта я щелкаю мышкой и смотрю на экран, будто просматриваю свой календарь. Компьютер даже не включен. – Я бы хотела услышать твои соображения насчет того, как мы можем заполнить эти полосы. Я знаю, мы справимся.

Мира продолжает смотреть на меня.

Господи.

– Я знаю, это в наших силах, – повторяю я. – И рассчитываю на тебя.

Вот оно. Лицо Миры смягчается: она уже почти готова согласиться.

– Спасибо, – говорит она. – Ты права. Мы ведь всегда справляемся, не так ли?

Она старается строить фразы на британский манер. Интересно, понимают ли люди, что они коверкают британский английский, когда пытаются произвести на меня впечатление? Даже не знаю, это меня раздражает или скорее забавляет.

После ухода Миры я включаю компьютер и проверяю входящие. Джули разделила мои письма на папки: «Срочные», «Приглашения» и «Игнорировать».

Первое в «Срочных» – письмо от Джордана Форда. Тема: «Кое-какие новости».

– Джули? – зову я, мой голос слегка дрожит. – Можно чашку чая?

Электронные письма – это его новая фишка. Привет, Чарли – так начиналось первое, отправленное чуть больше двух лет назад. Я почти слышала, как он это говорит, как раскатывает р в моем имени. Я пойму, если ты не ответишь, – утверждало второе. – Надеюсь, с тобой все в порядке. Потом вежливые поздравления с назначением на должность главного редактора и… Что там было последним? Боже. Восьмая годовщина. Дерьмовый день, – написал он, но вообще он должен был догадаться, что я не отвечу и на это.

Навожу курсор на его имя. Даже не замечаю, как кликаю по нему, но вдруг письмо открывается.

Привет, Чарли.

Не думаю, что ты читаешь мои письма. Поэтому. Привет, помощница Чарли. На этот раз Чарли должна прочитать письмо, оно про Кэрролл.

Входит Джули с чаем. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь про письмо – как Джордан посмел заговорить о Кэрролле с моей помощницей? – но почти сразу же закрываю его, так и не найдя слов. Меня это бесит. Я еще никогда не теряла дар речи на работе. Неужели мой бывший всю оставшуюся жизнь будет ходить по пятам за новой, к-счастью-все-пережившей версией меня?

– Спасибо, – бормочу я Джули, но она уже закрывает дверь.

Я видел Стеф вчера вечером. Она говорит, что пришло время внести ясность. Ее слова, не мои.

Я обхватываю кружку ладонями. Она невыносимо горячая, как я люблю. Фарфор обжигает пальцы. Мне легче, но ненамного.

Она хочет снять фильм. «Основано на реальных событиях» и все такое. На десятую годовщину. У нее уже есть киностудия и контракт с режиссером.

Я представляю себе актрису – энергичную и неловкую, какой была я в двадцать три: она сползает по стене маленькой комнаты, она в шоке, ее глаза широко раскрыты. За кадром кричат: «Снято!»

* * *

Стеф говорит, что все мы должны в этом участвовать. Говорит, это и наша история тоже. Она довольно серьезно настроена – думаю, из-за того, что случилось с Кейт.

Мое дыхание учащается. Перед глазами все плывет. Иди домой, – строго приказывает голос в моей голове. – Возьми себя в руки. Разберись во всем. Ты можешь с этим разобраться.

Я спрашивал о тебе. Она сказала, ты вряд ли захочешь участвовать. Но я подумал, что ты должна знать.
Джордан

Я судорожно хватаю телефон.

– Привет, – говорю я, когда слышу знакомый голос. – Мне… мне нужно тебя видеть. Как можно скорее.

ИНТЕРВЬЮ, ВЗЯТЫЕ ААРОНОМ КАЦЕМ ДЛЯ КНИГИ «ПАДЕНИЕ: ФИНАЛЬНЫЙ ОТЧЕТ О ТРАГЕДИИ В КЭРРОЛЛЕ»
Стефани Андерсон, ведущая программы «Вечер со Стефани Андерсон» на канале «Кей-би-си»: Та ночь изменила мою жизнь. Это было ужасно, но те события сделали меня той, кто я… Подождите, давайте заново. Это была трагедия. Она изменила меня, но все же… Нет, можно еще раз, спасибо. Переживая нечто подобное, ты меняешься, и после этого я стала лучше как журналист, лучше как человек. Используйте этот вариант, пожалуйста.

Гуннар Корхонен, автор журналистских расследований, лауреат премии Вайнхарта: Все это было так нереально. Мы долго изучали репортажи, а потом сами попали в них.

Джордан Форд, ответственный редактор «Дабл-ю-эн-би-си»: На самом деле я мало что помню.

Гуннар: Подобные вещи происходят постоянно, но из-за того, как все случилось, из-за людей, вовлеченных в эти события, наша история так прогремела.

Джордан: Да. Ой, извините, невнятно ответил. Да, меня до сих пор узнают. М-да. Я замечаю, как люди на меня пялятся. Ничего не говорят, просто пялятся.

Гуннар: Хорошо, может быть, именно такие вещи не происходят постоянно. Я переборщил. Та ночь была особенной. Не могу подобрать другого слова.

Джордан: Они не оставляли нас в покое.

Гуннар: Репортеры обращались с нами как с животными в зоопарке. Не давали прохода, тыкали. Кричали. Гуннар! Гуннар! Последнее, что вы помните?

Стефани: Каждый раз, когда я рассказываю об очередном преступлении в своем шоу, каждый раз, когда я беру интервью у человека, которого подозревают в чем-то ужасном, у меня перед глазами стоит ее лицо.

Несмотря на многочисленные попытки связаться с Шарлоттой Колберт, она так и не ответила на просьбы об интервью.

2

СЕЙЧАС

Добравшись до кабинета с табличкой «Доктор Назари», спрятанного в лабиринте комнат помпезного здания на Колумбус-Серкл, я меняю каблуки на кроссы – я так давно в Америке, что уже не называю их кроссовками, – и натягиваю старый свитер поверх рубашки. Дело в том, что перед сеансом мне нужно перевоплощение из «меня-редактора» в «меня-пациента». Иначе я ловлю себя на том, что отрывисто говорю Нур нечто вроде: «Таков прогнозируемый рост во втором квартале». Я утрирую, но лишь слегка. Я плачу кучу денег за то, чтобы распутать узлы в моей голове, и мне нужно знать, что оно того стоит. Так что да, кроссы и свитер.

– Шарлотта, – мягко произносит Нур.

Она приглашает меня войти.

– Привет. – Когда я разговариваю с Нур, мой голос тоже меняется: он становится тихим, похожим на мой прежний. От личины «меня-редактора», резкого и строгого босса, на сеансе я избавляюсь, как от старой кожи. – Спасибо, что впихнула меня в расписание.

– Всегда пожалуйста, – говорит Нур. – Ты сказала, это срочно?

Я осторожно опускаюсь на диван. Этот момент – ощущение, что я вот-вот сломаюсь, – напоминает мне о маме.

– Стеф хочет снять об этом фильм, – говорю я без предисловий. – На десятую годовщину. Я не знаю, что делать.

Это не совсем так. Я потратила последние несколько часов на то, чтобы придумать план А, план Б и вариант на самый крайний случай. Но я не могу рассказать об этих планах Нур.

– Стефани Андерсон? – переспрашивает Нур. – Ведущая «Кей-би-си»? – Она что-то записывает. – Которая училась с тобой в Кэрролле? Сестра-близнец…

Нур замолкает. Слово Кейт – одно из тех, что мы не используем в ее кабинете, – повисает в воздухе.

– Да.

– И кто-то будет играть тебя в этом фильме?

– Ну да. – Будто ком встал в горле. Конечно, это не так. Просто я ощущаю нечто подобное каждый раз, когда говорю о Кэрролле. – Думаю, Стеф выберет кого-нибудь на мою роль.

– Понимаю.

– Я не могу, – говорю я. Обычно на сеансах я спокойна и сосредоточенна, мне нравится думать, что из всех пациентов Нур я лучше всех выражаю свои мысли. – Я не могу.

– Не можешь что? – спрашивает Нур.

– Не могу пережить те события снова. Не могу.

Это правда. Не вся, конечно. Но правда.

– Ты уже пережила… это, – осторожно говорит Нур.

В самом начале я составила для нее список слов, которых нужно избегать. Багровое Рождество. Гуннар Корхонен. Кейт Андерсон.

– Но это… – Я пытаюсь продолжить. И замолкаю.

Тогда часть меня умерла. Я могу сказать Нур об этом. Но я не могу сказать ей, что если моя ложь раскроется, то от меня, наверное, ничего не останется.

– Это другое, – говорю я наконец.

– Правда? – мягко спрашивает Нур. – Давай обсудим. Ты пережила все, что тогда случилось. Пережила и выход книги.

Книга. Тогда я еще не знала, но Аарон Кац готовил бомбу замедленного действия с того самого дня, с того самого момента. Месяцами эта история преследовала меня повсюду – название, которое дали ей журналисты, я не произношу. И только я подумала, что все закончилось, Кац подписал контракт на книгу. «Падение» вышло на вторую годовщину: трагедия, что потрясла нацию, – первый полный отчет, записанный со слов очевидцев. И я, дура, прочитала книгу.

Она меня уничтожила.

Несколько месяцев спустя, когда я снова начала выходить из квартиры, после всех лекарств, бесед с психотерапевтом и долгов, я поняла, что больше не хочу быть писательницей. Для разговора о произошедшем не было слов. Не то чтобы я не могла их найти, нет, их просто не существовало. В итоге я решила стать редактором: я хотела работать с уже существующими словами, а не выдумывать собственные. Тогда это казалось мне таким ненужным, таким бессмысленным.

В тот год я многое для себя решила. Например, что больше не позволю себе так сломаться.

– Сейчас все иначе, – говорит Нур. – Сколько мы уже работаем, семь лет? Подумай о навыках, которые тебе удалось развить. О навыках, которых не было, когда мы впервые встретились.

Когда мы впервые встретились. До Триппа, до «Кей», до таунхауса в Верхнем Ист-Сайде[2] и моей грин-карты. Трипп любит рассказывать о том, как мы познакомились: «Ты выпивала в одиночестве, строила глазки официантам. Я увидел тебя и подумал, что ты, наверное, самый интересный человек в зале». (Затем я добавляю: «А потом я заговорила», и этим мы каждый раз смешим людей на всяких званых ужинах.) Но мне больше нравится слушать рассказ Нур о том, как она увидела меня в первый раз. Я испытываю странное удовольствие, когда слышу, что была ужасно худой, бледной, похожей на загнанного в клетку зверя. Ее слова напоминают мне: я больше не такая. И не могу снова стать такой.

Когда я говорю это вслух, Нур начинает разглагольствовать о том, что все мы лишь улучшенные версии себя самих, что мы носим в себе наши прошлые «я», как русские матрешки. Я не часто пропускаю мимо ушей слова Нур, но это как раз тот случай.

Она продолжает:

– Давай поговорим о кубиках, из которых состоит твоя жизнь.

Мы уже делали такое упражнение раньше. В теории оно должно успокаивать меня: если один кубик выпадет – например, мы с Триппом расстанемся, – другие не сдвинутся с места. Честно говоря, после таких игр мне кажется, что моя жизнь – цепочка костяшек домино, которые сейчас начнут падать, но, как говорит Нур, это мозг меня обманывает.

– Работа, – сразу же отвечаю я. – На работе меня уважают, сотрудники восхищаются мной. Я была в списке «40 до 40», я стала «Человеком года», я получила две награды за инновации в медиа, у меня появился профайл в «Форбс».

Я снова начинаю чувствовать себя собой.

– Что еще?

– Ну, Трипп. В следующем году он станет моим мужем. – Я вспоминаю Триппа: его широкую мальчишескую улыбку, его дрожащие руки, когда он протягивал мне коробочку с кольцом своей бабушки. Я запомнила, потому что это шло вразрез с его знаменитой решительностью. Он очень меня любит, вот почему боялся отказа. Раньше я никогда не видела его таким. – И моя семья в Лондоне, конечно. Моя сестра. – Фелисити, ей восемнадцать, и я люблю ее больше всех на свете. – Мои мама и папа.

Я никогда не прощу себе того, что им пришлось пережить по моей вине. Заголовки «Дейли мейл» пестрели моим именем, в парадную дверь ломились журналисты, одноклассники Фелисити своими вопросами доводили ее до слез. Тогда я закрылась ото всех, жила внутри плотного серого облака, но сейчас мне ужасно тяжело думать об этом. Будто мои родители и так мало страдали.

– Мама и папа любят Триппа, – вдруг говорю я. – Они так гордятся… мной. Они даже заказывают «Кроникл», чтобы иметь возможность почитать мой журнал, хотя он приходит с опозданием в месяц.

Я знаю, мама рассказывает обо мне всем: продавцам, соседям, эрготерапевту Фелисити. Чарли все еще в Нью-Йорке, у нее важная работа, вы бы видели, где она сейчас живет, она выходит замуж, можете себе представить?

– Как мило, – говорит Нур. – Что еще?

– Ну, Оливия, конечно.

Мало что уцелело после тех событий, обрушившихся на мою жизнь, словно ядерный взрыв, но наша дружба не пострадала, и то только потому, что Лив всегда была рядом. Моя лучшая подруга до сих пор звонит мне минимум раз в неделю и приезжает раз в год – ровно на четыре дня, с четверга по воскресенье. В этом году она не приехала, но лишь потому, что недавно родила. Я видела ребенка по «Фейстайму». Он немного странный.

– Что-нибудь еще? – говорит Нур.

– Ну… Нью-Йорк.

Я не могу сказать никому, кроме Нур, потому что это слишком глупо. Но после случившегося я влюбилась в этот город. Раньше я не видела в нем ничего особенного: все время слишком жарко или слишком холодно, вокруг грязь, ругань и заоблачные цены. Почти как Лондон, но злее, дороже и суровее в плане погоды.

– Я бы не смогла отсюда уехать, – продолжаю я. – Мне нравится в Нью-Йорке все, даже самое плохое.

Нью-Йорк – это город непотопляемых. Вокруг ходят люди, одетые как Папа Смурф или Человек-паук, они напевают себе под нос, носят змей вместо шарфов, но именно эти люди возьмут тебя за руку, если вдруг у тебя случится паническая атака в метро (лондонцы ни за что так не поступят). В Нью-Йорке постоянно ощущаешь себя живым, ведь, когда тебе грубят, льстят, предлагают бесплатный кофе и все это в течение получаса, ты чувствуешь, что так и должно быть. Быстрый ритм города похож на морской прилив – сначала снесет, потом опять поставит на ноги. Говорят, если ты проведешь здесь десять лет, то станешь настоящим ньюйоркцем. Мне осталось восемь месяцев.

– Позволь добавить. Ты стала заботиться о себе гораздо лучше, Чарли. Ты ешь, даже когда не голодна. – Нур знает: голод – первое, что покидает меня, когда начинаются проблемы. – Ты принимаешь пищевые добавки. – Это заслуга Триппа: он считает, что ключ к полноценной жизни – гольф и пищевые добавки. – Ты держишь себя в форме.

– Раньше я уделяла себе мало внимания, потому что была моложе, – пытаюсь я оправдаться за свою молодость, когда мой рацион состоял из кусочков пиццы за доллар и коктейлей за двадцать.

– Да. Теперь ты старше, ты лучше знаешь, как о себе позаботиться, – заключает Нур.

Я думаю, но не говорю вслух: теперь я могу потерять гораздо больше.

Иногда я спрашиваю себя, не случись этого, было бы в моей жизни все то, чем я дорожу: моя работа, Трипп, наши отношения? Я не могу представить одно без другого. Моя прежняя натура – беззаботная, наивная, открытая – как-то не вяжется с Триппом, таким целеустремленным и успешным, что братья называют его Молотом (к тому же у Триппа еще и довольно квадратная голова). Прежняя «я» не вяжется с работой в «Кей». Но, наверное, все так думают о своей молодости.

– Послушай, Чарли, не пришло ли время поговорить о тех событиях?

– Мы и так о них говорим, – упираюсь я почти как ребенок.

Нур не обращает внимания на мои слова.

– Можем начать с самого начала. – Она говорит все так же мягко, но уже более оживленно. – Когда ты только приехала в Нью-Йорк. И дойдем до той самой ночи. Медленно. Спокойно. – Она обводит рукой комнату. – Если захочешь остановиться, мы остановимся.

– К чему это все? – как-то хрипло спрашиваю я, хотя знаю ответ.

Нур не первый год пытается склонить меня к такому эксперименту – вроде бы это называется проработкой травмы. Мы можем сильно продвинуться, – мягко сказала она однажды, а потом строго добавила: – При условии, что пока не будем говорить о той самой ночи.

Нур продолжает:

– Представь, что твой мозг – фабрика. – Это я тоже уже слышала. – Мозг обрабатывает большинство происходящих с тобой событий и трансформирует их в воспоминания. Но когда случается что-то ужасное, как, например, то, через что тебе пришлось пройти, Чарли, фабрика не справляется. Механизмы ломаются. Все отключается. Воспоминание не обрабатывается и превращается в – как ты это называешь? – черную дыру.

Я сказала это во время нашего первого сеанса. Доктор Назари, та ночь для меня как черная дыра.

– Мозг пытается защитить тебя и не дает вспомнить. Остро реагирует на некоторые моменты. – Лифты. Чьи-то резкие движения. Первый снег. – Он не хочет больше отключаться. Но если в течение нескольких сеансов разобрать тот год по косточкам, в безопасной и доверительной обстановке… – Ее голос так успокаивает. – …твой мозг сможет обработать… те события. Они трансформируются в воспоминания, страшные воспоминания, разумеется, – спешит добавить она. – Но ты станешь к ним менее… восприимчива.

– И все вспомню.

Прозвучало как упрек.

– Этого я не знаю. – Нур слегка улыбается. – Но, мне кажется, Чарли, такой подход может помочь.

Твое «кажется» – это не то, за что я плачу. Я лишь думаю об этом. Вслух не говорю. Плачу, как тебе известно, сотни долларов в неделю, чтобы научиться справляться с собой: правильно дышать, успокаивать себя, контролировать эмоции. Твое «кажется» не…

Но Нур все еще продолжает:

– Десятая годовщина в любом случае стала бы для тебя испытанием, Чарли. Даже без фильма. Об этом снова будут говорить в новостях. Люди снова начнут спрашивать тебя о случившемся. Их вопросы не будут такими тактичными, как мои. – Она улыбается так, будто мы делимся секретами. – Наш новый метод может тебе помочь. Когда выйдет фильм Стефани…

– Если ее фильм выйдет, – перебиваю я.

– Да. Конечно. – Нур указывает на настенные часы. – Наше время подошло к концу, Чарли. Подумай о моем предложении. Что бы ты ни решила, запомни: ты со всем справишься. Ты прошла долгий путь.

Я хотела бы сказать ей правду. В самом деле хотела бы. Ты права, Нур, я прошла долгий путь. Теперь мне и падать гораздо дольше, чем тогда, когда я только начинала лгать.

Рядом со станцией метро «57-я улица» в витрине магазина электроники стоит телевизор. Он постоянно транслирует «Кей-би-си», канал Стеф. Обычно я вижу только рекламу с ней – я сижу у Нур с шести до семи, а шоу Стеф начинается в восемь, – но сегодня сеанс был вне расписания, и по дороге к метро я чувствую на себе взгляд Стеф, ее глаза такие же зеленые и выразительные, как у сестры.

Иногда я перехожу дорогу, чтобы только ее не видеть. Но сегодня мне уже все равно. Ведь я и так думаю о ней. В новом выпуске «Вечера со Стефани Андерсон» на Стеф приталенное темно-синее платье – кажется, от «Пьер Мосс» – и жемчужные серьги. Она не сильно изменилась за девять лет, хотя я уверена, что ради этого она пошла на многое. Ей не дашь больше двадцати пяти. Стеф всегда казалась мне холодной и даже какой-то жуткой – в этом был ее шарм, в том, как она умела включать и выключать это выражение лица, – но перед камерой она такая приветливая, сама добродетель.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на нее. Гость что-то говорит, и она смеется, откидывая голову назад, ее пышные волосы касаются спины. Будто бы ей ни до чего нет дела.

Я вспоминаю письмо Джордана: Она говорит, что пришло время внести ясность.

Она говорит, что пришло время.

Глядя на нее, я думаю о своей сестре. О маме и папе. Если Стеф снимет фильм, все повторится. Прячущиеся в кустах папарацци, нечеткие полароидные фото в газетах. Моим родителям шестьдесят три и шестьдесят девять, но они выглядят лет на десять старше: из-за смерти Адама они постарели раньше времени, стали слабыми и заторможенными еще до того, как им исполнилось сорок. Папа забывает принимать лекарство от давления. Сестра уже достаточно взрослая для того, чтобы задавать вопросы, на которые они не смогут ответить. Если все повторится, они не выдержат.

Но вдруг я осознаю, что это не повторится.

Сейчас все будет гораздо хуже.

Девять лет назад я была никем. Сейчас я главный редактор, невеста богатого наследника, женщина, которую сотни раз снимали профессиональные фотографы. Единственная свидетельница, до сих пор не имевшая дело с журналистами. Вот о чем они будут писать снова и снова. Для прессы нет более лакомого кусочка, чем успешный, безупречный человек, хранящий свои тайны. Раньше мое молчание их раздражало. На этот раз оно приведет их в ярость.

Я слежу за тем, как двигаются губы Стеф, как она смотрит в камеру своим фирменным взглядом: полуулыбка, прищуренные глаза, устремленные прямо на тебя. Для Стеф этот фильм – очередной тщеславный проект, попытка стать ближе к зрителю. Вступительные титры перетекают в надпись «Посвящается Кейт», надпись недолго светится, затем гаснет. Потому что быть успешной, красивой и беспечной недостаточно. Даже я это знаю. Нужна какая-то трагическая история за плечами, иначе пол-Америки переключится на другой канал, приговаривая: «Что за противная ведущая?»

Мои руки сжимаются в кулаки. Я не могу позволить ей это сделать.

Я не позволю.

3

ТОГДА

СТАТЬЯ С САЙТА «ЭМ-ЭС-ЭН-БИ-СИ»

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: В УНИВЕРСИТЕТЕ КЭРРОЛЛА ПРОИЗОШЛО ВООРУЖЕННОЕ НАПАДЕНИЕ, ЕСТЬ ЖЕРТВЫ

24 декабря, Нью-Йорк. Шестеро раненых студентов Школы журналистики университета Кэрролла были обнаружены в воскресенье вечером в университетском кампусе. Их состояние оценивается как тяжелое, несколько учащихся – в критическом состоянии. Все они были доставлены в больницу Бельвю, где констатировали смерть троих студентов.

Имена учащихся и характер их травм не разглашаются. Еще двоих студентов доставили в Бель-вю в шоковом состоянии для оказания дальнейшей помощи. Представитель университета заявил, что инцидент не связан с огнестрельным оружием, как предполагалось ранее, но комментировать ситуацию отказался.

Университет временно закрыт.

Новость дополняется.

СЕЙЧАС

Поезд в метро тащится до Верхнего Ист-Сайда дольше обычного. Трипп не понимает, почему я не беру машину – бывший главред «Кей» Табита не заходила в метро с восемьдесят седьмого, – но я терпеть не могу долгие поездки в тишине и тесные мягкие салоны. Обычно мне нравятся шум и грохот метро, обрывки чьих-то разговоров, свет как в террариуме. Метро успокаивает. Отвлекает от всего.

Но сегодня я просто хочу – как сказала бы мама – немного покоя, черт побери.

Ведь я знаю, вернее, знала с того самого момента, как Нур впервые завела об этом разговор: я должна вспомнить. Не только потому, что мне надоела паника, охватывающая меня каждый раз, когда кто-то говорит: Ой, а помнишь ту историю… или Ой, а ты похожа на…. Не только потому, что я годами заставляла себя существовать, игнорируя ту часть меня, которая тогда умерла. Нет, мне нужно все вспомнить потому, что материалы дела теперь в открытом доступе: они оказались там по прошествии семи лет. Материалы засекретили из-за повышенного журналистского интереса, а также в связи с книгой Аарона – суд постановил, что свидетельские показания моих однокурсников и некоторых родителей «привлекут лишнее внимание», – но почти два года назад они стали достоянием общественности и, по закону о свободе информации[3], доступны любому, кто сделает соответствующий запрос.

Парочка журналистов так и поступила. Я опять начала принимать «Клонопин», глотая его словно мятное драже всякий раз, когда проверяла гугл-оповещения. Опять ненадолго перестала есть.

Но ничего не случилось. Постепенно я пришла в себя.

Только вот Стеф знает, что делает. Она будет использовать цитаты из показаний – моих показаний, записанных сразу после случившегося, когда я была настолько глупа и недальновидна, что говорила без адвоката. Она привлечет целую команду людей, которые будут копаться в справках, словах очевидцев и фотографиях с тайм-кодом, выискивая сенсацию. И они ее найдут, если будут усердно искать.

Если – когда – они наткнутся на странные нестыковки, на детали, которые не сходятся, мне нужно будет знать больше, чем я знаю сейчас.

Сидя в вагоне, я думаю: зачем ждать?

ТОГДА

Без паники. Эти слова я повторяла как мантру.

– Я спрашиваю, – уставшим голосом повторил сотрудник пограничного патруля аэропорта Кеннеди, – какова цель вашего визита в Соединенные Штаты Америки?

Я будто онемела. Отчасти из-за массивного пистолета, торчащего из кобуры у него на бедре, отчасти потому, что надеялась на подсказку – от него или кого-нибудь другого.

– Обучение в магистратуре, сэр, – сказала я наконец.

– Да? – Он почесал лицо. – И где же?

Я все еще смотрела на пистолет.

– Школа журналистики университета Кэрролла. Сэр.

– Четыре пальца правой руки на сканер, – сказал сотрудник. – Всё. Подождите. Отличное место этот Кэрролл. Да ведь?

Школа журналистики Кэрролла – Гарвард среди факультетов журналистики, повод козырнуть дипломом, когда кто-то высокомерно спрашивает тебя об образовании. Я никогда не думала, что поступлю туда, никогда не думала даже о подаче документов. Но после неудачного свидания я неожиданно для себя села заполнять онлайн-формы – в голове звучали слова того парня: «Знаешь, если бы твоя писанина куда-нибудь годилась, тебе бы уже платили», – а потом поняла, как это глупо, и совсем забыла о своей заявке. Пока не пришло письмо.

Труднее всего мне дался разговор с сестрой. Фелисити уже исполнилось девять, она была болезненно худым ребенком с длинными, как у Бэмби, ресницами и собакой-помощником по кличке Пять. (Она выбрала это имя, потому что именно в пять лет получила пса в подарок. Тогда это казалось вполне логичным.) Когда годом ранее я окончила университет и вернулась в лондонский дом родителей, она очень обрадовалась. «Теперь мы настоящие сестры», – сказала она. Для Фелисити переезд в Америку был равноценен переезду на Луну. «Но ведь Чарли только вернулась», – растерянно сказала она маме.

Когда я пыталась найти свой кампус среди усыпанного листвой Вест-Виллиджа, я вспоминала тихий плач Фелисити в аэропорту, ее маленькую головку, прижавшуюся к моей груди. К тому моменту, как я увидела здание с большим оливковым флагом Кэрролла, я еле сдерживала слезы. Сонный консьерж всучил мне связку ключей с брелоком 4F и проводил до маленькой темной комнаты на четвертом этаже. Внутри были видавшая виды кровать с матрасом, шкаф, крошечная ванная и – это что? – лежащий на спине таракан. Господи. Пока я смотрела на него, одна из его лапок пошевелилась.

– Привет, а ты кто? – От неожиданности я подпрыгнула на месте. – Ой! Какой здоровенный.

Я обернулась и увидела в дверном проеме девушку примерно моего возраста. Нагнувшись, она сняла желтый пушистый тапочек и ткнула им таракана.

– Точно сдох, – заявила она.

Бросившись в ванную, она выскочила оттуда с клочком туалетной бумаги и подхватила им тараканью мумию. Затем открыла окно и выбросила ее на Третью улицу.

– Спасибо, – пробормотала я. (Что, если он упал на кого-нибудь?)

– Боже, так ты британка! – Девушка раскрыла окно еще шире. – Как-то здесь затхло, да? Знаешь, я целый семестр жила во Франции. В Бордо!

– Круто, – сказала я, не совсем улавливая ход ее мыслей.

– Я рада, что ты здесь. Я как раз шла в ванную. Это судьба! – Девушка плюхнулась на голый матрас и широко улыбнулась. У нее были красивые, добрые глаза в крапинку. – Ты новенькая? На третьем этаже студенты Школы бизнеса, с ними не очень весело общаться, я пробовала, а на втором – студенты-медики. Кстати, я Кейт. – Несмотря на всю ее уверенность, интонации девушки робко взлетали вверх в конце фраз, как будто она все время что-то спрашивала. – Кейт Андерсон. Я местная – ну, почти. Из Гринвича. Правда, никогда раньше не жила в городе. Я только вчера переехала.

Я не сразу поняла, что она закончила говорить.

– Я Чарли. Шарлотта. Лучше Чарли.

– Дай угадаю, – оживилась Кейт. – Ты из Лондона? Хочешь маффин?

Я и правда хотела маффин. Еще я хотела проспать следующие сорок восемь часов, но и маффин я бы съела.

– Да! И про Лондон тоже да.

Кейт исчезла и вернулась с маффином и салфеткой.

– Ты, наверное, еще и чай хочешь, – сказала она. У нее было одно из тех светлых, открытых лиц со следами от акне и восторженным румянцем. – Ну, Британия и все такое? У нашего учебного ассистента Ди – она тоже на этом этаже – есть электрический чайник, можешь попросить у нее. Тебе так повезло, что у тебя своя ванная, общая – это кошмар. А ты с какого потока?

– «Журналы», – сказала я, жуя маффин. Он был вполне неплох. Яблоко с корицей.

– Я тоже! И моя сестра, она живет напротив по коридору. Хотя мы не очень близки. Сама поймешь, когда с ней познакомишься. – Кейт внезапно замолчала и накрутила прядь мягких волос на палец. – Я слишком много болтаю, да? Извини. Ты, наверное, очень устала. – Она пристально посмотрела на меня. – В смысле выглядишь очень устало.

– Все нормально, – сказала я. На удивление, маффин вернул меня к жизни. – Не переживай.

– Нет-нет, тебе нужно отдохнуть! – Она вскочила на ноги. – У тебя есть типа одеяло, да? И подушка?

– Эм-м. Нет. Но у меня с собой одежда. Я могу укрыться ею, все в порядке.

– Ну уж нет, подруга. – Кейт рванула из комнаты и вернулась с плюшевым пледом и подушкой. – На, возьми. Плед цвета Кэрролла! Папа купил в сувенирном, он у меня такой чудик.

– Спасибо, – неловко сказала я.

– Как классно! – Выбегая из комнаты, она помахала мне рукой. Ее ногти были выкрашены в разные цвета, выглядело это ярко и неаккуратно. – Кстати, я в 4D.

Так Кейт Андерсон ворвалась в мою жизнь.

Вот она, красивая история о том, как я взяла и переехала в Америку, потому что неожиданно для себя подала документы в университет совсем не моего уровня. Но на самом деле не все было так просто, и об этом мало кто знает. Например: я понимала, что смогу оплатить учебу, потому что бабушка завещала мне часть денег, оставшихся от вложений в одну французскую кондитерскую фабрику, – «сладкие деньги», как говорят у нас в семье. А еще по утрам я лежала в своей детской спальне, смотрела на потолочный плинтус и думала: я больше не могу здесь жить.

Дело не в принципе, мне нравилось жить дома. Но у нас повсюду висят фотографии Адама. Я смотрела, как он лежит в своей кроватке, когда ела хлопья на завтрак, проходила мимо его удивленного личика, собираясь на смену в бар. И каждый раз при виде его слюнявой улыбки – Адам умер до того, как у него прорезались молочные зубы, – я вспоминала, что трачу свою драгоценную жизнь на тесный, грязный бар, в котором подаю джин-тоник посетителям. Вспоминала, что я на двадцать лет старше своего умершего брата, но до сих пор сплю на кровати с балдахином, которую выклянчила у родителей еще в детском саду.

Родители. Они тоже есть на этих фотографиях. Их счастливые, полные надежды лица еще хуже улыбки Адама. Их сын утыкан трубками, но они все равно выглядят такими радостными, какими я их никогда не видела. А еще они кажутся гораздо моложе, хотя Адам умер всего за год до моего рождения. Мама и папа никогда не говорили, что я должна стать их гордостью, что я должна прожить яркую жизнь за Адама, но из-за фотографий, на которые я смотрела изо дня в день, мне становилось стыдно. Я понимала, что не могу и дальше их подводить.

Однажды вечером, где-то через год после моего выпуска, я сидела в ресторане с шотландцем, банковским стажером, с которым меня свела Оливия и у которого было чертовски самодовольное лицо. Внезапно он спросил:

– Чем бы ты хотела заниматься?

– Я хочу писать.

И это было правдой. В течение нескольких недель после возвращения домой я подавала резюме куда только можно: в крупные газеты, модные журналы, на разные сайты. «Когда у вас будет больше опыта», – отвечали одни. «Когда у нас будет больше вакансий», – утверждали другие. В итоге друг моего отца предложил мне работу в одном из своих пабов, и на этом все закончилось.

Шотландец спросил:

– Ну и как, ты хороша в этом?

– Надеюсь, что да, – ответила я, делая глоток вина.

– Но если бы твоя писанина хоть на что-то годилась, тебе бы уже платили за нее, а? – Его водянистые глаза впились в мои. – Ну то есть ты понимаешь?

Это было больно, но не больнее пореза бумагой. Ничего нового он мне не сказал. И все же через час, когда я прикончила большую часть бутылки вина, во мне кипел праведный гнев. Черт возьми, да кем он себя возомнил? Некоторым недостаточно просто зарабатывать деньги! А голос в моей голове твердил: Чарли, ты даже этого не делаешь.

И вот я холодно попрощалась с ним, пошла домой и легла спать, а на следующий день выпила три таблетки ибупрофена и подала документы в Школу журналистики Кэрролла. Конечно же, не для того, чтобы поступить туда. Просто мне хотелось доказать тому парню, да и себе самой тоже, что я куда-то двигаюсь. Через тернии к звездам, и прочая философская хрень.

Я и не думала, что у меня все получится.

В своем эссе я написала о Фелисити. О том, как сначала меня испугал ее синдром Дауна. Как я старалась избегать ее, а она, совсем еще ребенок, ходила вокруг, раскинув ручонки. Как я впервые разрешила ей забраться ко мне в постель, тогда Фелисити было пять. В тот год я очень сильно привязалась к сестре, я лежала рядом, пока она что-то лепетала, и расчесывала пальцами ее золотистые волосы, веселила ее, корча глупые рожицы. Уехав в университет, я каждый вечер звонила домой, чтобы она могла рассказать мне, чем они с псом занимались. За три года не было ни одного вечера, когда бы я не позвонила.

Я писала это эссе и плакала. Я впервые так остро осознала, что без Фелисити моя жизнь была бы совсем другой, осознала, сколько радости она принесла всем нам. Поняла, что никогда не смогу уехать от нее. Но я подавала документы в Кэрролл, в чертов Кэрролл, поэтому и не собиралась уезжать от сестры.

А потом я поступила. И прежде чем хоть немного подумать, я поделилась этим с родителями.

– Это довольно дорого, – сказала я.

– «Сладкие деньги», – тихо напомнил папа.

– Фелисити, – продолжила я.

– Будешь звонить ей, – ответила мама. – Когда и сколько захочешь.

– Малышка, мы так гордимся тобой, – подбодрил меня папа.

Правду я сказала только Ди. Правду о том, что, если бы не слезы отца и благоговейный взгляд мамы, я бы никуда не поехала. Никакой смелости и целеустремленности не было, просто я боялась подвести их. Мне казалось, Ди поймет. Сейчас я содрогаюсь от этой мысли. Я должна была понимать, еще тогда, в двадцать три, что мечты моих вечно скорбящих родителей не совпадают с мечтами отца Ди, американца индийского происхождения.

Отец Ди. Хунар. Я видела его всего один раз. Сначала я его не узнала: Ди показывала мне фотографии доброго великана, рассказывала о его громком смехе и шутках, но мужчина на похоронах был сгорбленным и безучастным, его глаза смотрели в никуда, пока он пел вместе со священником. Я хотела сказать ему правду. Но в итоге подумала – и до сих пор так думаю, – что Хунару лучше верить в официальную версию событий. Вдобавок уже тогда, стоя в белом платье и представляя, как Ди превращается в пепел, я знала. Знала, что мне нет прощения.

СЕЙЧАС

Я не могу… я должна…

Двери вагона закрываются, но я бросаюсь между ними и почти падаю на платформу, с трудом пытаюсь вдохнуть, мне не хватает воздуха…

Поезд уходит, а я так близко к краю. Чарли, твою мать, не смей отключаться, но вдруг кто-то хватает меня за локоть – Боже, благослови ньюйоркцев – и оттаскивает от путей:

– Дамочка, вы с ума сошли? Вставайте!

– Простите. – Я еле дышу. – Простите меня…

Воздух наполняет мои легкие, пульс замедляется, и я – господи, я все еще держусь за лохматого незнакомца.

– Простите, – повторяю я и, пошатываясь, иду к выходу.

В безопасной и доверительной обстановке, – говорила Нур.

А не в чертовом поезде, Чарли. Даже не пытайся сделать это снова.

4

СЕЙЧАС

Когда я возвращаюсь в наш таунхаус, на часах уже почти девять. Я торопливо вешаю пальто в прихожей, отодвигая ветви пальмы. Господи, пальма. В моей первой нью-йоркской квартире рядом с духовкой был душ, а между кроватью и мусорным ведром постоянно сновали муравьи, теперь же у меня в прихожей стоит чертова пальма.

– Привет, детка! – кричит мне Трипп из кухни.

Я не осознавала, насколько он богат, пока не увидела его дом. Вообще-то я чуть не порвала с ним в ту ночь. Пианино, горящий камин, желание в глазах Триппа, когда он протягивал мне хрустальный бокал с одному-только-богу-известно-насколько-дорогим бурбоном, – это было уже чересчур. «Чарли, ты стала для меня такой особенной», – сказал он в ту ночь, через месяц после нашего первого свидания, а мне хотелось плакать, хотелось встать и уйти, но я не сделала ни того ни другого.

Мы познакомились благодаря Тео, сестре Оливии. Тео, для меня тогда еще Теодора, приехала в Нью-Йорк на ежегодную встречу сотрудников в головном офисе «Гудмен-Уэст» в Сохо. Она работала – и до сих пор работает – в небольшом лондонском подразделении «Гудмен-Уэст», нью-йоркского печатного гиганта, основанного в тысяча девятьсот шестом году прадедом Триппа. Тео говорила, что эта встреча – ее самое любимое мероприятие: издательство оплачивает всем бизнес-класс и номера в шикарном отеле в центре.

У Тео был парный пригласительный на коктейльную вечеринку «Гудмен-Уэст», и она позвала меня с собой. На самом деле он предназначался для супругов, но Тео настояла на том, чтобы с ней пошла именно я. Думаю, Оливия попросила сестру присмотреть за мной, хотя прошло уже два года с момента выхода книги Аарона, спровоцировавшей то, что мы с Нур называем эпизодом. Тем не менее благодаря «Кей» я часто посещала подобные мероприятия и знала, что при желании там можно наесться до отвала, а я в то время была помощником редактора и жила на китайской лапше, так что муки выбора терзали меня недолго.

Вечеринка проходила в банкетном зале «Марриотт» в Файненшел-дистрикт. Я быстро потеряла Тео из вида, но это меня не расстроило. В зале был бесплатный бар и гора закусок, поэтому я уселась за стойку с бокалом шампанского и стала пробовать все, что проносили мимо официанты. Работа ужасно выматывала – тогда я изо всех сил карабкалась вверх по карьерной лестнице, приходила в офис в шесть, уходила около девяти, – так что спокойно посидеть в одиночестве было очень приятно. Мне нравилось наблюдать, как гости собираются в шумные стайки, порхают от одного кружка к другому. Видимо, я уже была немного пьяна.

Меня вернул к реальности тяжелый вздох типа-такого-несчастного мужчины, сидящего рядом со мной. Он заказал «Виски сауэр», и бармен, как мне показалось, со всех ног бросился обслуживать его – ну конечно, мне же шампанского больше не надо, – а затем сделал такой громкий глоток, будто хотел, чтобы его заметили. Потом он повернулся на стуле, чтобы, как и я, сидеть лицом к залу. Я не обращала на него внимания и уплетала свою крабовую котлетку.

– Выглядит неплохо, – сказал он бодрым голосом.

– И на вкус ничего, – ответила я, не пытаясь скрыть свой британский выговор, и откусила еще кусочек.

– Так вы британка.

– Ага.

– Давно в Штатах?

– Как сказать.

Я даже не посмотрела в его сторону. Этим вечером меня интересовало лишь одно – еда.

– Работаете в «Гудмен-Уэст»?

– Нет.

– Вот как. Тогда почему вы здесь?

Да уж, проигнорировать его у меня не вышло.

Я на минуту повернулась к нему. Довольно привлекательный для тех, кому по душе широкая улыбка и редкие веснушки.

– На самом деле я оказалась тут случайно. Никому не говорите.

Казалось, он удивился.

– Вы серьезно?

– Да. – Официант предложил мне что-то розовое, завернутое в прошутто, и я взяла. – Я журналистка.

– Пишете о «Гудмен-Уэст»?

– Ну уж нет, – сказала я. – Ужасно скучная тема. Без обид.

Мужчина рассмеялся немного громче, чем следовало бы.

– Все в порядке.

– Вы из Нью-Йорка? – спросила я.

Говорят, что люди, родившиеся и выросшие в этом городе, слегка не в себе.

– Да, – сказал он. В уголках его добрых глаз виднелись морщинки. – Но не из самого Нью-Йорка, а из пригорода. Из Уэстчестера.

– У нас в Англии тоже есть разные Честеры, – сказала я ему, кусая завернутое в прошутто… нечто. Шампанское ударило мне в голову. – И вообще, я часто слышу здесь названия типа «Манчестер», «Рочестер», «Кембридж». Почти как дома.

– Это все английские поселенцы, – ответил мой собеседник.

Мне понравилось, что он не стал углубляться в тему. Мужчины, пытающиеся пересказать мне всю американскую историю, были – и остаются – моим проклятьем.

Повисла пауза, а затем он сказал:

– Кстати, я Трипп.

– Шарлотта. – Я заметила другого официанта. – А это случайно не ребрышки?

Он прищурился.

– Думаю, там жареная спаржа. Извините, что обманул ваши надежды.

Мы еще немного поговорили. Официантов тянуло к нему, как к магниту, и я смогла попробовать все: жареных кальмаров, ананасы на шпажках, бургеры размером с большой палец. Я видела, что он флиртовал со мной, но мне было наплевать. Меня уже давно никто не интересовал.

В тот вечер Трипп позвал меня на свидание. Почему бы и нет, сказала я (к сожалению, это прямая цитата, я не стала включать ее в объявление о помолвке для «Таймс»). Разумеется, серым кардиналом была Оливия, под ее началом Тео настаивала на том, чтобы я «двигалась дальше». Я надеялась, что они отстанут от меня.

Так оно и вышло. Тем же вечером Тео назвала мне полное имя Триппа: Уильям Гудмен-Уэст III.

Я захожу на кухню и вижу его: рукава рубашки закатаны, лицо напряжено. Трипп нарезает сладкий перец: хрясь-хрясь-хрясь.

– Ужин через двадцать минут, – говорит он.

От одной мысли о еде мне становится не по себе.

– Отлично, – тихо отвечаю я.

– Иди ко мне, – говорит он, вытирая руки кухонным полотенцем. Я позволяю ему прикоснуться губами к моим губам, позволяю обхватить свою талию сильной рукой. Позволяю себе выдохнуть, но лишь на секунду. Уткнувшись лицом мне в волосы, он жалуется: – Не день, а чертов кошмар. Снова Тоби и Трент.

Тоби и Трент тоже Гудмен-Уэсты, второй и третий в очереди на трон. В зависимости от настроения ленивые и заносчивые братья по очереди пытаются подорвать авторитет Триппа как главы компании или же убедить его назначить их вице-президентами.

– Что случилось? – выдавливаю я из себя.

– Вытащили меня на ланч, угощали вином за счет фирмы, пытались убедить, что не стоило покупать «Локтон». – Он драматично высыпает нарезанный перец в сковородку. – Все как обычно. Два часа пропали впустую. Завтра мне придется раньше вставать. В самую рань.

Он преувеличивает. Несмотря на все его разговоры о том, что из всех Гудмен-Уэстов о трудовой этике знает лишь он один, Трипп никогда не встает раньше восьми. Бонус наследника компании. Я молчу и наливаю себе бокал красного.

Трипп продолжает:

– Как прошла встреча с Уолтером?

Он делает быстрый глоток вина. Я тоже довела до совершенства этот «глоток богатого человека»: едва касаешься губами края бокала, почти незаметно глотаешь. С тех пор как мы стали жить вместе, я еще потихоньку научилась правильно есть пасту (накручиваешь макароны на вилку, отправляешь их в рот, затем промокаешь уголки рта салфеткой) и готовить кофе (измельчаешь зерна, аккуратно опускаешь поршень во френч-прессе).

– Ты знаешь, отлично.

– Давай вечером что-нибудь посмотрим. – Он выкладывает стейки на сковороду, посыпает их солью и перцем, затем переворачивает. Стейки начинают шипеть, из них слегка сочится кровь. – Мне нужно отвлечься, – говорит он, но я все еще сама не своя из-за паники в метро, воспоминаний о Кейт и Хунаре, и, наверное, именно поэтому я делаю едва заметный шаг назад, поэтому сердце, желудок, все внутри меня сжимается.

Черт.

Что, говорила Нур, нужно делать в таких случаях? Фиксировать свои чувства, вот что. Перечислять их про себя. Не сопротивляться им.

Я чувствую, как бешено стучит сердце. Чувствую, как покалывает кончики пальцев. Чувствую, как учащается дыхание.

Нур спросила бы, насколько мне плохо, по шкале от одного до десяти.

Четыре. Ну, может, пять. Я еще пока дышу.

– Разве твои сеансы не по вторникам? – спрашивает Трипп.

– Мы отменили, – слышу я свой голос.

Я не могу даже спокойно думать о Кейт или Ди. Что же со мной будет, когда я увижу их на сорокафутовом экране, увижу детальную пародию на ту самую ночь? Когда актрисы, накрашенные и одетые как мои подруги, будут подмигивать мне с рекламных щитов?

Я чувствую, что мои нервы раскалены до предела, будто я на самом верху американских горок.

– Может, посмотрим документалку? – Трипп проверяет стейки. – Начнем хотя бы. Просто мне могут позвонить…

Трипп не видит, что я выхожу из своего тела и испытываю дежавю наоборот. Будто бы я была в этой комнате раньше, но все вокруг такое незнакомое. Трипп не замечает происходящего со мной, никогда не замечал, и я благодарна ему за это. Он думает, что я занята мыслями о работе, о своих планах. Он никогда не спрашивает, в порядке ли я, – и слава богу, иначе я бы, наверное, не выдержала.

– Давай посмотрим ту, про китов, – говорю я.

У меня такое чувство, что вместо меня говорит кто-то другой.

– Да, можно.

Подобные моменты просто ужасны, но мне хотя бы не приходится говорить о них с Триппом. Наконец я прихожу в чувство, снова узнаю все вокруг. Трипп по-прежнему стоит у плиты и возится со стейками.

– Милый, позови меня, когда будет готово, – говорю я и целую его в щеку.

В нашей домашней библиотеке я достаю из-под дивана свой видавший виды макбук. Я редко им пользуюсь – он тупит и гудит, ведь он у меня еще с Кэрролла, – но как-то не хочется делать это на моем рабочем компьютере или на компьютере Триппа. Конечно, я всегда могу сказать, что подбираю материал для статьи. Но – как бы странно это ни звучало – я не люблю врать просто так.

Быстро забиваю в поисковик: «Стефани Андерсон».

Появляются результаты поиска. Из всех нас только Стеф избежала того, что я называю гугл-проклятием. Когда вы вбиваете имя Гуннара или мое, всплывает множество ссылок о Багровом Рождестве: полицейские отчеты, фотографии с вечеринки «Пузырьки и кандалы». Еще один снимок все видели сотни раз, первое фото «выжившей»: меня то ли выводят, то ли выносят на улицу, волосы свисают на лицо. Я смотрю прямо в камеру, как бы говоря: Что?

Но к результатам на имя Стеф не подкопаешься. Страница в Википедии, профайл на сайте «Кей-би-си», статья в «Вог», аккаунты в «Твиттере» и «Инстаграме»[4]. Интересно, мог ли кто-нибудь с ее канала все подчистить? Когда вы гуглите меня – как это сделали после нашей встречи Джуд и Гудмен-Уэст-старший, родители Триппа, – первое, что вы видите: «Шарлотта Колберт, пережившая Багровое Рождество, заняла высокий пост в „Кей“». Взглянув на заголовок, они в ужасе позвонили Триппу.

Я знаю, что ищу, и это не статья в «Вог». Я открываю страницу Стеф в Википедии и прокручиваю до раздела «Карьера», пока не нахожу то, что искала, строчку в самом конце: В 2019 году Андерсон основала продюсерскую компанию «С. Андерсон медиа». Она отказалась комментировать как сферу деятельности компании, так и ее будущие проекты.

Не то чтобы я думала, что Джордан мне солгал. Но ощущение реальности происходящего наполняет меня смесью адреналина, тошноты и безнадежности: нет, пожалуйста, нет, только не это.

Закрой ноутбук, сказала бы Нур. Прислушайся к себе. Дыши.

Я забиваю в поиске: «Стефани Андерсон Багровое Рождество».

Теперь результатов меньше. Стеф там не было – на самом деле была, но она ничего не видела, – и ее имя не упоминалось в новостях. На самом верху поиска – блоги. Такого поворота я не ожидал! – написал кто-то. Дальше отрывок из книги Аарона «Падение», в котором упоминается Стеф. Видео под названием: «Стефани Андерсон РЕЗКО ОТВЕЧАЕТ Оттоману о БАГРОВОМ РОЖДЕСТВЕ!»

Мне становится все тяжелее и тяжелее дышать, будто меня забинтовывают как египетскую м

Продолжить чтение