Страсть за решёткой

Глава 1

Ротвейлер видел её ненависть. Она обжигала его изнутри. Он видел, как она не хочет его ребёнка. Он знал, что она смотрит на него, как на чудовище, как на воплощение зла. Но он не мог иначе. Привязать её к себе, сделать своей, зачать с ней этого ребёнка стало его одержимостью. Не только местью за смерть брата, но и… чем-то большим. Он хотел её. Хотел не только тело, но и душу. Он хотел, чтобы она смотрела на него с любовью, а не с ненавистью.

И сейчас… видя её ненависть, его сердце ушло в пятки… Он, привыкший к власти и повиновению, вдруг ощутил, как внутри него что-то ломается. Он понимал, что завоевать сердце Дианы будет не просто, особенно после всего, что он с ней сделал. Но он не думал никогда, что ему самому от этого станет так… больно? Давно ли он чувствовал душевную боль? Он – наркобарон, безжалостный убийца, по чьей вине погибли сотни людей, вдруг… захотел любви от дочери врага. Он сам себя не узнавал, но это было так, горькой правдой. И эта правда разрывала его изнутри. Он понимал, что заставил её страдать, и это знание было невыносимым. Но он не мог отступить. Он уже слишком далеко зашёл. Он должен был добиться своего, чего бы ему это ни стоило. Даже если это будет стоить ему его собственной души.

Диана дрожала. Он видел, как мелко вздрагивают её плечи, как отвращение искажает её лицо. Её взгляд был прикован к тестам с двумя полосками, которые он держал в руках, словно трофей. Губы её подрагивали, пытаясь вымолвить хоть слово. Она была бледна, как полотно, и выглядела такой хрупкой, что Ротвейлеру на мгновение захотелось защитить её от всего мира, даже от самого себя. Но он быстро отбросил эту мысль. Защищать? После всего, что он с ней сделал? Это было смешно.

Он смотрел на неё в ответ, стараясь скрыть свои истинные чувства за маской непроницаемости. Он не хотел, чтобы она увидела его слабость, его зависимость от неё, его маниакальную одержимость ею, хотя и понимал, что она и так об этом догадывается. Он чувствовал, как её ненависть проникает в него ледяными иглами. Он хотел, чтобы она боялась его, уважала, любила, в конце концов, но не ненавидела. Но он понимал, что любовь и ненависть – это две стороны одной медали. И он выбрал ненависть. Или она выбрала её для него?

Диана наконец пришла в себя и тихо прошептала, словно боясь нарушить тишину:

– Может… это какая-то ошибка, и я… не беременна?

Взгляд его помрачнел. Внутри него поднялась волна ярости, смешанная со страхом. Он хотел, отчаянно хотел её беременности. Он поклялся, что она будет только его, и теперь… она будет носить его ребёнка. Его кровь. Его продолжение. Это было его правом, его долгом, его местью.

– Диана, – его голос был хриплым и напряжённым, – ты беременна, от меня. В тебе будет расти мой ребёнок, мой, Диана… это… подтверждено.

Диана отчаянно замотала головой, пытаясь отгородиться от его слов. В её глазах, полных отчаяния, заблестели слёзы, обжигая кожу. Она смотрела на Ротвейлера, на этого человека, превратившего её жизнь в кошмар, и прошептала, с трудом разлепляя пересохшие губы:

– Отпусти меня… пожалуйста…

Слова давались ей с огромным трудом, словно каждое из них вырывалось из самой глубины измученной души.

– Я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь… Ты же знаешь, что я не Карина, а твоего врага… этого политика… что убил твоего брата… я даже не знаю! – Голос Дианы сорвался на всхлип, а по щекам потекли дорожки слез. – И ты знаешь это… Хватит мстить… прошу… просто отпусти, зачем я тебе?

С каждым словом в её голосе звучало всё больше мольбы, надежды, смешанной с безысходностью. Она готова была на всё, лишь бы вырваться из этой золотой клетки, где её держали в заложниках ненависти и одержимости.

Ротвейлер снова помрачнел. Его взгляд стал жёстче, непроницаемее. Как он мог её отпустить… если он отчаянно нуждался в ней? Да, он схватил не ту дочь, ошибся с местью, но он… привязался. Это чувство, незнакомое и пугающее, проросло в его сердце, как сорняк, пустив глубокие корни. Как он может отпустить Диану и своего ребёнка? Да это просто невозможно… Он никогда не отпустит свою женщину, тем более, он уже заявил на неё свои права, и не собирался останавливаться, нет. Если он её отпустит… то единственный луч света покинет эти стены и его душу. Может… это было слишком эгоистично… но он нуждался в ней… отчаянно нуждался.

Он молчал, собираясь с мыслями, пытаясь унять бурю, разыгравшуюся внутри. Он боролся с самим собой, с теми демонами, которые терзали его душу.

Наконец, он ответил, его голос был низким и хриплым, полным какой-то неприкрытой, болезненной искренности:

– Я не могу тебя отпустить, никогда…

Диана вздрогнула от его слов, как от удара.

– Я хочу, чтобы ты всегда была со мной… И дело не в мести, я просто хочу, чтобы ты была моей женщиной, чтобы ты была со мной… всю жизнь.

В его словах слышалась отчаянная мольба, почти умоляющий тон. Он, привыкший к повиновению и власти, сейчас словно просил её о милости. Он открывал перед ней частичку своей души, показывая ту бездну, которая зияла внутри него, и в которой он отчаянно нуждался в её свете. Но было ли это любовью, или же просто маниакальной одержимостью, желанием обладать тем, что ему не принадлежало? Он и сам не знал, и знать сейчас не хотел.

Волна ярости захлестнула Диану, не оставляя места ничему, кроме жгучей, всепоглощающей ненависти. Она ненавидела его каждой клеточкой своего тела, каждой мыслью, за то, что он сотворил с ней, за то, что отнял её свободу, за то, что заставил вынашивать его ребёнка – живое напоминание о его жестокости и её собственном бессилии. Эта беременность – не победа, а клеймо, выжженное на её душе, вечный укор.

Она провела тыльной стороной ладони по щекам, стирая слёзы, и сквозь стиснутые зубы, полные презрения, процедила:

– Я превращу твою жизнь в ад. Ты ещё пожалеешь, что схватил меня тогда… Ты думаешь, что выиграл? Ничего подобного… в итоге, победителем останусь я!

В каждом слове звучала неприкрытая угроза, клятва мести, пропитанная отчаянием. Она понимала, что сейчас слаба, но в её сердце тлел огонь, который, рано или поздно, разгорится в пламя, способное испепелить его мир дотла.

С высоко поднятой головой, стараясь не выдать ни капли страха, Диана попыталась пройти мимо него, чтобы покинуть отделанную мрамором ванную и добраться до его спальни. Она помнила, что на прикроватной тумбочке он хранил целую пачку тестов на беременность – доказательство его безумной одержимости. Она хотела убедиться, что это не ошибка, что кошмар действительно реален.

Но он преградил ей путь, схватив за руку и грубо прижав к своему сильному телу. Его глаза метали молнии, в них клубилась ярость, смешанная с животной страстью. Он впился в неё взглядом, будто выжигая в ней дыру, и прошипел сквозь стиснутые зубы:

– Ты – моя. Моя навеки, мой волчонок. И ребёнок в тебе – мой! Ты примешь это, Диана… или я заставлю!

Его хватка была железной, не позволяющей вырваться. Он словно пытался силой воли подчинить её, сломить её сопротивление. Она вспыхнула, чувствуя, как его взгляд прожигает её насквозь. От его прикосновения по коже пробежали мурашки отвращения и… этого чёртового желания, которое невозможно было ничем подавить. С её губ сорвалось проклятие, сорвалось против воли, не до конца сформировавшись.

– Да чтоб ты провали…

Он не дал словам сорваться с губ. Он впился в её губы неистовым, жадным поцелуем, сразу проникая языком в рот. Диана застонала – не то от отчаяния, не то от обжигающего желания: она сама не знала, что руководило ею в этот момент. Она ненавидела его всей душой, каждой клеточкой своего существа, но… её тело, раз за разом предавало её, отчаянно его хотело, и волна влаги, предательски выдавая её желание, уже затопила низ живота, приветствуя его вторжение, моля о его прикосновениях.

А он продолжал её целовать, не давая ей ни секунды на передышку, словно стремясь выпить её до дна. Его руки блуждали по её телу, сжимали упругие ягодицы, обжигали грудь сквозь тонкую ткань лёгкого платья, проводили по спине, вычерчивая каждый изгиб, будто пытались запечатлеть её в памяти навечно. Он оторвался от её губ, оставив за собой след из влажных поцелуев, и стал покрывать ими лицо, будто стремясь искупить свою вину или же просто поглотить её целиком, завладеть ею без остатка.

Диана, обессиленная и запутавшаяся в противоречивых чувствах, отчаянно сопротивляясь и в то же время сдаваясь, схватилась за его шею, притягивая ближе к себе. Она снова тонула в омуте его власти, растворяясь в нём.

Покрывая её лицо короткими, прерывистыми поцелуями, обжигая горячим дыханием её кожу, он прошептал, выплёвывая слова с надрывом:

– Как ты представляешь себе брать тебя… без возможности забеременеть тебя, Диана? Рано или поздно наша связь привела бы к беременности, ты не маленькая, чтобы понимать, что секс приводит к беременности… Тем более, я этого хотел. Отчаянно хотел.

Он продолжал осыпать её лицо, шею, ключицы поцелуями, спускаясь всё ниже и ниже, будто поклоняясь каждому изгибу её тела. Диана, запрокинула голову в сладостной муке застонала, но собравшись с мыслями смогла выдавить из себя:

– Ты мог бы надевать презерватив, к примеру… не обязательно было обрекать меня на роль матери твоего ребёнка… это не "награда", а проклятие…

Он оторвался от её шеи тяжело дыша, и поднял на неё свои пронзительные гетерохромные глаза.

Выгнув бровь, глядя на неё сверху вниз с тенью насмешки и нескрываемого торжества в глазах, он произнёс:

– Презерватив? Ты серьёзно говоришь об этом сейчас? Я хочу чувствовать тебя… кожей, каждой клеточкой. Я хочу… кончать в тебя… чтобы ты навсегда стала моей, не только телом, но и душой, чтобы ты носила моё дитя, частичку меня.

Диана побагровела от ярости, её глаза вспыхнули, а на щеках проступил яркий румянец. Она прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Так найди себе другую… которая будет рожать тебе детей один за другим, бесконечно… Я не согласна…

Ротвейлер усмехнулся, ещё теснее сжимая её в своих объятиях. Его взгляд, горящий нескрываемым торжеством, буравил её насквозь.

– Это невозможно, Диана.

Она впилась в него взглядом, пытаясь прорваться сквозь его броню непроницаемости.

– Почему это? В мире много женщин…

Он хмыкнул, не отрывая от неё своего пристального, изучающего взгляда.

– Да, много, Диана, но я уже нашёл свою… и это ты…

Её затопила волна ненависти и отчаяния. Он действительно её заклеймил, и не хотел отпускать. Собрав в кулак остатки самообладания, она прошипела сквозь зубы:

– Ты знаешь, что такое согласие, знаешь?

Он снова посмотрел на неё сверху вниз, будто оценивая, словно взвешивая её слова на невидимых весах. В его взгляде вспыхнул хищный огонь, который заставил её вздрогнуть.

– Да, я знаю, я согласен, Диана… абсолютно…

Яростно вырвавшись из его объятий, Диана напоследок бросила ему в лицо:

– Ты просто кретин…

Развернувшись, она направилась прочь из ванной комнаты, в спальню, где на прикроватной тумбочке лежали другие тесты на беременность. Ей необходимо было убедиться наверняка правда это или нет. Её шаги были порывистыми, почти бегом. Внутри всё клокотало от ярости и бессилия. Она не могла, не хотела верить, что это правда.

Когда она добралась до прикроватной тумбочки, сердце бешено колотилось в груди готовое вырваться наружу. Дрожащими пальцами она схватила все тесты на беременность, что лежали на тумбочке, словно от этого зависела её жизнь. В груди теплилась слабая, почти угасшая надежда, что всё это – чудовищная ошибка, болезненный сон, от которого она вот-вот проснётся.

Сжимая тесты в руке, она, как приговорённая к казни, вернулась в ванную комнату. Ротвейлер неподвижно стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за ней. В его гетерохромных глазах читалось нескрываемое торжество, граничащее с безумием. Диана чувствовала, как его взгляд прожигает её насквозь, но старалась не обращать на него внимания. Сейчас её волновал лишь один вопрос: она действительно беременна?

Не говоря ни слова, она достала из пачки обычные тесты, те, что нужно окунать в мочу. С дрожью в руках она выполнила все необходимые процедуры, стараясь не смотреть на Ротвейлера, который, казалось, наслаждался её мучениями. Она опустила тесты на раковину и, задержав дыхание, посмотрела на результат. Один… два… три… Четыре… пять… Десять тестов, и на каждом – предательская вторая полоска, яркая и недвусмысленная.

– Проклятье… – выдохнула Диана, буравя взглядом эти злополучные полоски. Внутри неё бушевала буря, смешанная из отчаяния, ярости и бессилия.

Затем она достала струйные тесты, более современные и точные. Подняв взгляд на Ротвейлера, она с вызовом произнесла:

– И долго ты будешь наблюдать за мной?

Он усмехнулся, скрестив руки на груди и спокойно проговорил:

– Тестируй, Диана… а я посмотрю…

Она прожгла его взглядом, полным ненависти. Как же он ей надоел, этот самодовольный тиран! Ладно, она не даст ему увидеть свою слабость.

Диана задрала подол платья и, усевшись на унитаз, принялась испытывать струйные тесты. Удалось испытать всего пять, но результат… был неизменным. На белом фоне каждого из них чётко была видна надпись: «Беременность 2-3 недели».

Мир вокруг неё поплыл. Диана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она беременна. Это не кошмар, не ошибка, а жестокая реальность. Она носит под сердцем ребёнка от человека, которого ненавидит больше всего на свете. Её жизнь превратилась в ад, и выхода из него, казалось, не было.

Глава 2

Диана отложила все злополучные тесты, усеянные предательскими полосками и надписями, и просто рухнула обратно на крышку унитаза. Её охватила ледяная волна, которая парализовала волю и оставила лишь пустоту. Тошнота подкатила к горлу – то ли токсикоз, то ли просто реакция на этот абсурд, на эту нелепую, трагичную ситуацию. Она чувствовала себя загнанной в угол, как мышь, попавшая в капкан.

Заметив её состояние, Ротвейлер, до этого молча наблюдавший за её агонией, приблизился. Он опустился на колени прямо перед ней и попытался заглянуть ей в глаза. Диана отвернулась, не желая показывать свою слабость, не желая, чтобы он видел её сломленной. Её взгляд скользнул по кафельному полу, избегая его лица, губы дрожали.

– Чего ты хочешь? – устало выдохнула она.

Всё уже было решено, и спорить, ненавидеть, выплёскивать эмоции не имело смысла. Она беременна. Точка. Теперь нужно успокоиться, собраться с мыслями и найти способ вырваться из этой золотой клетки, когда он меньше всего этого ожидает.

Превозмогая себя, она глухо прошептала:

– Я… я действительно беременна… Все тесты… они положительные… две или три недели…

Он склонился ещё ближе, его рука коснулась её бедра. Диана вздрогнула. Как бы она ни ненавидела его, как бы ни противилась, его прикосновения, его близость пробуждали в ней странную, противоречивую реакцию. Обжигающую, волнующую, вызывающую в её теле трепет и томление. Этот дьявол знал, как зажечь в ней пламя желания, и на каком-то первобытном инстинкте она отдавалась ему, как победителю… совершенно забывая о предосторожностях, о возможной беременности… Это было так абсурдно.

Она посмотрела на него сверху вниз и увидела тень беспокойства в его гетерохромных глазах. Уголки его губ слегка дёрнулись, будто он пытался скрыть непрошеную эмоцию. Он прошептал, неотрывно глядя на неё:

– Я знаю, Диана… Я сделал всё для этого…

Диана смотрела в его глаза, словно пытаясь прочесть его душу, заглянуть в эту бездну безумия. Его гетерохромные глаза, один цвета янтаря, другой – льдисто-голубой, казались двумя окнами в разные миры, как два разных человека, борющихся друг с другом.

– Почему я? – этот вопрос эхом отозвался в её голове. Он мучил её с тех пор, как она попала в его сети, с того момента, как её жизнь переплелась с его. Она была пешкой в его сложной игре, оружием против его врага, но что-то пошло не по плану. Она видела это в его взгляде, в его прикосновениях, в той безумной страсти, которая вспыхивала между ними.

– Что ты имеешь в виду? – прозвучал его голос, хриплый и неуверенный, словно он сам не знал ответа. Он нахмурился, на переносице пролегла глубокая складка.

Диана чуть наклонилась вперёд, её дыхание опалило его лицо.

– Почему ты выбрал меня, Ротвейлер? Ты же хотел сломить меня, вырвать душу, уничтожить. Я вторая дочь твоего врага, та, что росла вдали от него… но всё же, дочь. А значит, ты должен меня ненавидеть всей душой. А ты… спишь со мной, ты… наслаждаешься мной, я это чувствую. Ты не хочешь меня отпускать. Почему? Что ты чувствуешь ко мне?

Её взгляд был прикован к его лицу, она жадно ловила каждое его изменение, каждую микроскопическую реакцию.

Его лицо исказилось, словно она нанесла ему удар под дых. Он прикрыл глаза на мгновение, будто от физической боли. Кровь отлила от лица, оставив на скулах болезненный румянец. Когда его глаза распахнулись в них читалась ярость смешанная с… чем-то ещё, чего она не могла понять. Он отвернулся, провёл рукой по своим буйным тёмно-каштановым кудрям, нервно взъерошивая их. Его челюсть напряглась, выдавая внутреннюю борьбу.

– Ты ничего не понимаешь, Диана, – прорычал он. – Всё гораздо сложнее, чем ты думаешь.

– Тогда объясни мне! – потребовала она, хватая его за подбородок и заставляя смотреть ей в глаза. – Я устала быть марионеткой в твоей игре. Я хочу знать правду. Почему я? Почему ты не можешь просто ненавидеть меня, как должен был?

В его взгляде вспыхнула искра, и он резко оттолкнулся от неё, вскочив на ноги. Он начал метаться по ванной комнате, наматывая круги. Его движения были резкими, нервными, как у загнанного зверя.

– Ненависть… ненависть – это слишком просто, – выплюнул он, не глядя на неё. – Я хотел отомстить, хотел ударить по самому больному месту его, твоего отца. Уничтожить его наследие, сломить его дочь. Я мечтал увидеть Карину, эту надменную, разбалованную девчонку, уверенную в своей власти и безнаказанности. Ту, что легко сломать, легко подчинить, превратить в послушную куклу… и отдать её Корнееву, сломленную, полностью уничтоженную личность. Представить его лицо, когда он увидит, во что превратилась его любимая дочь… Это был бы мой триумф.

Он замолчал, и в тишине повисла тягучая атмосфера безумия. Диана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Его план был чудовищным в своей жестокости.

«Корнеев… значит, это и есть имя моего отца», – промелькнуло у неё в голове.

Ротвейлер тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

– Но всё пошло не так… Корнеев будто предвидел мою атаку и спрятал Карину, как самую ценную реликвию. – Он скривился в презрительной усмешке. – И тогда я нашёл тебя, её близнеца… Сначала я даже не мог поверить, что такое возможно. Я думал, что ты и она – это одно и то же лицо, играющее в какую-то сложную игру. Вообще… мне отвратительны такие женщины, как Карина, – он поморщился, словно от физического контакта с чем-то грязным. – Она вольная, привыкла к вниманию мужчин, к их восхищению… это мерзко… Но ты… ты не Карина. Ты другая.

Он остановился, повернулся к ней лицом. В его глазах бушевал шторм противоречивых эмоций.

– Ты сильная, Диана. Умная, красивая… Ты не сломалась, ты сражалась. Ты бросала мне вызов, ты заставляла меня чувствовать то, чего я никогда не чувствовал раньше. Я ненавидел это, я боялся этого… но я не мог остановиться. Ты стала моей одержимостью, моей слабостью, моим проклятием и моим спасением.

В его словах слышалось признание в слабости, в зависимости, в том, что она, Диана, стала его самым большим кошмаром и самым желанным избавлением от него. Его взгляд, обычно острый и пронизывающий, сейчас был полон смятения, мольбы и какой-то тёмной, почти безумной страсти. На его лбу выступили капельки пота, губы слегка дрожали, выдавая бурю эмоций, рвущихся наружу. Он словно стоял на краю пропасти, готовый прыгнуть в неизвестность, лишь бы быть рядом с ней.

Этот взгляд был липким, обжигающим, проникающим сквозь кожу и кости. Её глаза расширились, улавливая безумие, плескавшееся на дне его зрачков. Руки задрожали так сильно, что она едва могла их контролировать. Губы приоткрылись в немом вопросе, а в горле образовался сухой ком.

Она чувствовала себя в ловушке, понимая, что он никогда не отпустит её. Никогда. Мысль о побеге казалась нелепой, а сопротивление – бесполезным. Но вместе со страхом в её сердце зародилось и странное, извращённое удовольствие от его признания. Ей льстило, что именно она смогла вырвать такого опасного и непредсказуемого мужчину из привычной колеи, сломать его планы и пробудить в нём столь сильные, противоречивые чувства.

Прочистив горло, дрожащим от переполняемых эмоций голосом Диана спросила:

– Когда… когда ты первый раз хотел взять меня, ты думал, что я – Карина, а не Диана, думал, что я лгала… даже в твоих движениях и действиях была ненависть и злоба, словно я тебя обманывала. И… – Диана сделала паузу, её взгляд стал более пристальным, и она почти не дышала. – Ты мне поверил только тогда, когда ты взял мою девственность, когда неоспоримое доказательство стало перед твоими глазами, ведь так? Ты всё это время не верил мне…

Он смотрел на неё не мигая и глухо ответил:

– Да… я тогда думал, что ты – Карина… только твоя девственность спасла тебя от моей лютой злобы…. только тогда я поверил…

Диана замолчала, переваривая слова. На её глазах вдруг блеснули слёзы, она сама не понимала, почему, но дрожащим голосом спросила:

– Это значит, что ты бы сделал ребёнка и Карине, ведь так? Если бы это приблизило тебя к твоей жажде мести? Раз ты принял меня за неё?

Он неотрывно смотрел на неё, понимая, что это всё правда, он хотел бы сказать нет… но не мог солгать, даже ей:

– Да… я бы это сделал…

Но после недолгой паузы он добавил:

– После того, как я первый раз притронулся к тебе, сделать тебе ребёнка стало не просто местью, а какой-то… потребностью…

Диана подняла на него взгляд, поражённая его откровенностью. Даже несмотря на брезгливость, ненависть к Карине, он готов был пойти на такое. А сейчас… он рассказывает, что она… стала ему чем-то большим, и он думает, что она ему верит? Он просто чудовище. В голове пульсировало только одно: бежать. Но она… сидела на крышке унитаза, как приклеенная, и не могла сдвинуться с места, будто оглушённая его признанием.

– О чём ты говоришь? – наконец спросила она, встречая его взгляд. – И сейчас этот ребёнок, лишь ребёнок твоей мести, не больше…

– Нет, Диана, – с каким-то жаром ответил он, она аж содрогнулась от того, как заблестели его глаза, – Этот ребёнок… сокровище…

Диана смотрела на него и видела в его глазах что-то… больное… болезненное… то, что самому ему причиняло боль. В них отражалась тёмная бездна, в которой переплелись одержимость, похоть и… что-то похожее на отчаянную надежду. По коже пробежали мурашки, её сердце бешено колотилось, а в горле застрял ком.

На мгновение ей показалось, что она видит его душу, обнажённую и израненную, и это зрелище пугало её больше всего. Его взгляд словно прожигал её насквозь, заставляя заглянуть в самые потаённые уголки своей души. Она видела, как его губы дрогнули, как в уголках глаз залегли глубокие тени, выдавая его внутреннюю борьбу. Его руки были сжаты в кулаки, а плечи напряжены, словно он пытался удержать себя от какого-то безумного поступка.

Он сделал шаг к ней, и его голос стал тише, почти умоляющим.

– Я знаю, что это звучит безумно, что это всё неправильно. Но когда я смотрю на тебя, я вижу не дочь моего врага, я вижу… тебя. Я вижу женщину, которую я хочу, которую я должен иметь. И я сделаю всё, чтобы ты была моей, Диана, даже если это разрушит нас обоих.

Он протянул руку, чтобы коснуться её, но Диана отшатнулась. Она была потрясена его признанием, его откровенностью. Она не знала, что чувствовать, чему верить. Он был чудовищем, манипулятором, но в его словах звучала искренность, которая пугала её ещё больше.

– Ты болен, – прошептала она, а лицо её стало бледным, как полотно, глаза расширились от ужаса. – Ты одержим мной. Это не любовь, это безумие.

– Может быть, – согласился он, а его взгляд был прикован к её губам, и по его лицу пробежала тень голода. – Но разве ты не чувствуешь этого, Диана? Разве тебя не тянет ко мне, как магнитом? Разве ты не желаешь меня так же сильно, как и ненавидишь?

Она молчала. Он был прав. Она чувствовала эту странную, мучительную связь между ними, эту первобытную страсть, которая сжигала её изнутри. Она ненавидела его, презирала его, но она не могла отрицать, что он зажигал в ней пламя, которое никто другой не мог разжечь.

– Но ты же понимаешь, что это не любовь… это… болезнь? – прошептала она, и слова эти прозвучали как приговор, вынесенный обоим. Уголки её губ опустились, а в глазах застыла боль.

Он подошёл к ней, хищно и неотвратимо, снова склонился на корточки, и его руки коснулись её ног. Лёгкое прикосновение прошлось по её коже, вызывая мурашки и одновременно пугающую истому. Пальцы медленно поползли вверх, дразняще скользя вдоль бёдер, останавливаясь в такой опасной близости от кружевной ткани трусиков. По его лицу пробежала дрожь вожделения, а зрачки расширились, поглощая свет.

Каждое движение, каждая искра, пробежавшая по коже, отдавалась мучительным томлением во всём её существе. Она чувствовала, как предательская волна влаги прокатилась между бёдер, готовя её тело к его вторжению, к этой неизбежной капитуляции. Диана закусила губу, до боли впиваясь зубами в нежную плоть, отчаянно пытаясь не застонать под его напором, не выдать себя. По её щекам пробежал румянец, а дыхание стало прерывистым и неровным.

– И что? Какая разница, что это? – проговорил он, его голос хрипел от сдерживаемого желания. Он облизнул пересохшие губы, словно испытывая жажду. Он продолжал исследовать её бёдра, вычерчивая каждый изгиб, каждую впадинку. – Я просто хочу, чтобы ты была моей… всегда…

Диана вздрогнула. По её телу пробежала дрожь от его прикосновений.

– Ты понимаешь, что всё, что ты со мной делаешь, это всё происходит без моего прямого согласия? Ты либо манипулируешь моим влечением к себе, либо принуждаешь…

Его взгляд потемнел, в нём плескалась опасная тьма. Его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку гнева.

– А тебе было бы легче, если бы я притворялся кем-то другим, да, Диана? Чтобы я был таким же добрым и понимающим юнцом, как твой Андрей, которому ты хотела отдать свою невинность? – Он усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме горькой иронии. – Только твой Андрей не получил тебя… не смог зажечь в тебе тот огонь, а я – получил… и не только…

В его словах сквозила откровенная ревность, просто испепеляющая ревность, которая опалила её сознание. А слова его вырывали её самые сокровенные секреты, раскрывая их перед ней безжалостно и бесцеремонно.

Глаза Ротвейлера потемнели ещё больше, голос стал хриплым от желания.

– Иди ко мне, Диана… – прошептал он, приподнимаясь и потягивая её на себя с неумолимой силой. Он стиснул её бедра в своих руках, словно боясь, что она сбежит и оторвал её от холодного фарфора унитаза. Мир вокруг неё поплыл, теряя очертания.

Диана ошарашено распахнула глаза, пытаясь отстраниться, найти опору в этой внезапной близости. Её взгляд был растерянным и испуганным.

– Нет… – пролепетала она, будто заклинание, пытаясь отвратить неминуемое.

– Хочу тебя… сейчас, Диана… – ответил он и в его голосе звучала неприкрытая похоть, первобытная и властная.

Она упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, но он прижал её ещё ближе к себе, лишая возможности дышать. Диана почувствовала, как его твёрдая плоть упирается ей в живот сквозь тонкую ткань платья, вызывая мурашки по коже, вспышку жара и новую, обжигающую волну влаги внутри. Это предательское желание подрывало её волю, заставляя забыть о здравом смысле и гордости.

– Ты разве… ты разве не добился ребёнка? – прошептала она, пытаясь уцепиться хоть за какой-то аргумент. – Ты уже сделал своё дело… тебе не к чему…

Но он перебил её, грубо прервав жалкую попытку сопротивления. В его глазах горел неистовый огонь.

– Ты думаешь, что дело только в ребёнке? – его голос стал грубым и требовательным. – Мне нравится проникать в тебя, брать тебя, чувствовать тебя… и ребёнок тут вовсе не при чём.

Его слова хлестнули её, сердце бешено заколотилось в груди. Он не просто признавался в своём желании, он утверждал свою власть над ней, над её телом, над её волей. Диана отчаянно пыталась найти оправдание, уцепиться за соломинку надежды, ведь знала, что если она позволит ему брать её бесчисленное количество раз, если она поддастся этой сладострастной зависимости, то сама станет одержимой их близостью, сама станет такой же сломленной, как и он.

Она попыталась вспомнить лицо Андрея, его добрую улыбку, тепло его рук, но эти воспоминания казались такими далёкими, такими блёклыми по сравнению с той бурей, что бушевала между ней и Ротвейлером. Он выжег его образ из её сердца, оставив лишь пепел.

– Ты… ты используешь меня, – прошептала она, и в её голосе звучало отчаяние. Её губы дрожали.

– Да, – ответил он без тени раскаяния. На его лице появилась циничная усмешка. – И ты используешь меня, Диана. Ты используешь мою слабость к тебе, чтобы выжить, чтобы получить то, что ты хочешь. Мы оба используем друг друга. В этом вся суть нашей игры.

Он опустил руку и снял бретельку с платья позволяя ему скользнуть по её коже, открывая грудь. Его взгляд загорелся жадным огнём. Его пальцы сначала робко дотронулись до торчащего соска, а потом ладонью властно накрыли одну из них.

Сосок мгновенно затвердел под его прикосновением. Диана вздрогнула, стон удовольствия вырвался из её груди, она хотела бы его оттолкнуть, но не сделала этого. Хоть и знала, что если она сейчас не остановится, то проиграет. Она станет такой же одержимой от него, как и он. Она должна бороться, должна найти способ вырваться из этой клетки, пока он полностью не сломал её. Но разум уже давно отключился, а тело предательски отвечало на его прикосновения.

– Я ненавижу тебя, – прошептала она, и в её голосе звучала вся её ненависть, вся её боль, вся её безысходность.

Ротвейлер усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тёмный огонь.

– Может быть, – прошептал он в ответ. – Но ты всё равно моя, Диана.

Глава 3

Его слова прозвучали как клеймо, выжженное на её коже, как неоспоримая правда, от которой не укрыться. Внутри поднялась волна отчаяния, смешанная с какой-то странной, пугающей покорностью. Она чувствовала, как его слова проникают в неё, опутывают её сознание, лишая воли и сопротивления.

Диана смотрела в его гетерохромные, бездонные глаза, и видела там отражение собственной сломленности. В них плескалась такая жажда обладания, такая болезненная потребность в ней, что она невольно затрепетала. Что сделало его таким? Какая трагедия исковеркала его душу? Она знала, что для того, чтобы обрести свободу, она должна понять его, должна найти ключ к его безумию, к его одержимости ею.

Её разум лихорадочно пытался найти выход, зацепиться за хоть какую-то надежду на спасение. Она осознавала, что он не умеет любить, что все его чувства искажены и поломаны. Его любовь – это болезненная одержимость, это стремление к полному контролю и подчинению. Но где-то в глубине её души на эту одержимость откликалось что-то странное, что-то болезненное, будто отражение его сломленности в ней самой.

Ненависть – это единственное чувство, которое она могла безоговорочно испытывать к нему. Но что, если эта ненависть – лишь другая сторона медали? Что, если она является лишь реакцией на то, кем он стал и что он сделал с ней? Что, если бы он был другим, не таким поломанным и жестоким, она могла бы испытывать к нему другие чувства, не менее сильные, чем эта всепоглощающая ненависть? Но эти мысли были опасными, они могли разрушить её, заставить сдаться.

Однако он не дал ей времени на размышления. Его взгляд, словно пригвоздённый к её губам, не предвещал ничего хорошего. Он наклонился к ней, и её сердце забилось с бешеной скоростью, отсчитывая последние секунды до неизбежного. Она попыталась отвернуться, избежать его прикосновения, но он был слишком силён, слишком настойчив. Он – хищник, который настиг свою жертву и не намерен её отпускать.

Его губы коснулись её губ, и в её сознании вспыхнул пожар. Это был не нежный, трепетный поцелуй, а грубый, властный, требующий. Он целовал её так, словно пытался вырвать из неё душу, словно хотел доказать, что она принадлежит ему, и только ему.

В её голове промелькнула мысль:

«Это неправильно, так не должно быть».

Но её тело преданно отвечало на его прикосновения, предавая все её принципы и убеждения. Она чувствовала, как волна возбуждения пронзает её насквозь, заставляя забыть обо всём на свете, кроме него и этого безумного поцелуя.

Не разрывая поцелуй, он подхватил её на руки, и понёс в свою спальню, в их уже общую спальню, смежную с ванной комнатой. Поцелуй стал нежнее, трепетнее. Диана задыхалась от ощущений, в груди словно лопнул воздушный шар. Он опустил её на кровать, и она закрыла глаза, чувствуя, как его руки скользят по её телу, срывая остатки одежды. Шёлк ткани обжигал кожу, когда он стягивал платье.

Он рывком избавился от своей одежды под её пристальным взглядом. Он был красив, чертовски красив и силён. Мышцы играли под кожей, в нём чувствовалась дикая сила, мощь, отточенная тренировками грация. Его тело было идеальным. И эти слегка отросшие, тёмно-каштановые кудри, чуть тронутые беспорядком, лишь усиливали впечатление падшего ангела – соблазнительного и опасного.

Когда он сбросил с себя брюки, она увидела его восставшую плоть и невольно облизала пересохшие губы. Сколько раз он проникал в её тело, даря наслаждение и пытку? Она ненавидела себя за то, что её тело так яростно откликается на эту страсть, но ничего не могла с собой поделать. Тело жаждало его, хотело.

Он навис над ней, обжигая кожу горячим дыханием. Его взгляд, полный невысказанной жажды, скользил по её телу, словно лаская, раздевая донага одним прикосновением. Он нежно взял в руки её грудь, большим пальцем очерчивая ареолу, пока она задыхалась от предвкушения.

Когда он обхватил сосок губами, сквозь её тело прошла волна дрожи, заставив выгнуться в спине. Диана застонала, не в силах сдержать вырвавшийся из груди звук, и запустила пальцы в его уже слегка отросшие тёмно-каштановые кудри, чувствуя, как его хватка становится крепче.

Он словно пил её кожу поцелуями, оставляя влажные дорожки на плечах, ключицах, спускаясь всё ниже. Каждый его поцелуй был как искра, воспламеняющая её изнутри, заставляя забыть обо всём на свете.

Его зубы нежно покусывали грудь, сминали её в своих руках, и она чувствовала, как внизу живота зарождается тугое, сладостное томление. Когда он наклонился к её животу, она затаила дыхание. Его трепетный поцелуй опалил её кожу, и Диана невольно прижалась к нему ближе, ища большего.

Каждое его прикосновение стирало из памяти ненависть, страх, желание бежать. Оставался только он, его тело, его запах, его власть над ней. Она тонула в этом океане ощущений, теряя себя, растворяясь в нём без остатка. В этот момент она принадлежала только ему, всецело и безраздельно.

Его лицо приблизилось, и она почувствовала его горячее, сбившееся дыхание на своих губах. Её грудь часто вздымалась, а её собственное возбуждение от этого только нарастало.

– Скажи… что нуждаешься во мне так же, как и я в тебе, Диана… скажи… – прошептал он.

Его рука снова накрыла её грудь, нежно сжимая. Кожа под его ладонью горела, сосок затвердел, пронзая волной удовольствия.

«Манипулятор, сраный… манипулятор,» – пронеслось в её голове.

Он провёл кончиком пальца по её губам, усмехаясь, видя борьбу в её глазах. Она сжала губы в тонкую линию. Да, она нуждалась в его близости, в его теле, в его твёрдости, заполняющей её. Жажда разливалась по венам, толкая кровь к самым интимным местам.

Он опустил голову и облизал мочку её уха. Кожа покрылась мурашками. Его зубы слегка прикусили нежную плоть, и она невольно вздрогнула.

– Не упрямься, Диана, – прошептал он у её виска. – Просто скажи это.

Его рука переместилась ниже, скользнув по животу к ложбинке между ног. Пальцы коснулись влажной ткани трусиков, вызывая новый взрыв ощущений. Она почувствовала, как бёдра непроизвольно подались навстречу.

– Я… – начала она, но голос дрогнул.

Он усмехнулся, почувствовав её колебания. Пальцы слегка надавили на клитор, и она невольно выдохнула.

– Давай, Диана. Я жду.

Удовольствие нарастало, затопляя разум. Она чувствовала, как всё её тело становится тяжёлым и расслабленным. Её губы приоткрылись, и она прошептала:

– Я… нуждаюсь… в тебе.

Услышав её признание, хитрый триумф вспыхнул в его гетерохромных глазах. Он жадно накрыл её губы своими, будто выпивая до дна всю её волю и сопротивление. Поцелуй стал ещё более требовательным, обжигающим. Он чувствовал, как её тело расслабляется под его напором, как она, хоть и на миг, забывает о ненависти и боли, отдаваясь во власть ощущений.

Не отрываясь от губ Дианы, он резко отодвинул край её кружевных трусиков. Ткань предательски скользнула вниз, и он коснулся её… влажной, горячей, трепещущей от желания. Он прильнул к её губам ещё сильнее, углубляя поцелуй, а пальцы, дразня, обводили контуры её клитора, заставляя её извиваться под ним.

В одно мгновение он отстранился, оставляя её с болезненным томлением. Он смотрел на неё сверху вниз, видя в её глазах отражение собственной жажды. Она была прекрасна в своей покорности, в своей слабости.

Захватив её бёдра в свои руки, он приподнял её, направляя её навстречу своей плоти. Диана судорожно выдохнула, когда он вошёл в неё одним уверенным движением. Боль, смешанная с удовольствием, пронзила её насквозь. Она почувствовала, как его тело заполняет её изнутри, распирает, обволакивает.

Вместе они застонали – он от нестерпимого удовольствия быть внутри неё, она – от ощущения полноты, от болезненного блаженства, которое он ей дарил. Он не отпускал её губ, продолжая целовать, проникая всё глубже и глубже в её податливое тело.

Каждый толчок отдавался волной дрожи по всему её телу. Он двигался размеренно, уверенно, словно выбивая из неё остатки сопротивления. Кожа её горела, мышцы напряглись до предела, а внизу живота разгорался пожар. Она чувствовала, как её сознание тонет в этом безумии, как реальность размывается, оставляя только его, его прикосновения, его вкус на своих губах.

Его дыхание участилось, стало прерывистым. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело отвечает на его ласки. Он знал, что она близка к пределу.

Он оторвался от её губ, глядя в глаза, полные похоти и отчаяния. Диана дрожала в его руках, не в силах сдержать рвущиеся из груди стоны. Он ускорился, наращивая темп внутри неё, болезненный и восхитительный. Она обвила его ногами, прижимая к себе, словно боясь, что он исчезнет. Ярость его движений нарастала, подхватывая её в водоворот страсти.

Внезапно её тело пронзила волна судорог. Она закричала, запрокинув голову назад, чувствуя, как оргазм разрывает её на части. Он продолжал двигаться, не давая ей передышки, пока и его не накрыло безумие. Его тело напряглось, а потом обмякло, из него вырвался хриплый стон. Он изверг в неё свою сперму, обжигая её своим жаром.

Они замерли, слившись в единое целое, тяжело дыша. Лишь спустя несколько минут он медленно отстранился, но не выпустил её из своих объятий, продолжая обвивать руками её тело, и глядя на неё с непонятным выражением в глазах. Диана прижалась лбом к его груди, обессиленная, и закрыла глаза. Она чувствовала себя опустошённой, словно из неё высосали все соки.

Он провёл рукой по её волосам, перебирая шелковистые прядки и поцеловал в макушку, сильнее сжимая в своих объятьях. Кожа к коже, каждый изгиб её тела отпечатался в его памяти. Он чувствовал её слабость, её уязвимость, и это вызывало в нём странную, противоречивую смесь чувств: желание защитить и потребность властвовать.

– Поспи, мой волчонок, сегодня у тебя был трудный день… – прошептал он, и его дыхание опалило её висок, а слова, казалось, противоречили всей жестокости, что он ей причинил. Его голос, обычно такой властный и уверенный, сейчас звучал приглушённо, почти нежно.

Диана вздрогнула, и вскинула голову, посмотрев в его глаза. Гетерохромные, как всегда, они были похожи на бушующий шторм, в котором невозможно было разглядеть дно. Но сейчас, сквозь эту бурю, ей почудилось что-то похожее на… вину? Сожаление? Бред.

– Ну да… не каждый день узнаёшь о своей беременности от человека, которого ненавидишь… это правда… – Она вздохнула, и слова эти болезненно впились в его кожу. В них была горечь, отчаяние, и неумолимая правда.

Он ничего не ответил. Лишь сильнее прижал её к себе, словно пытаясь заглушить эту правду, заставить её замолчать. Она чувствовала жар его тела, твёрдость мышц, и эта физическая близость вызывала в ней тошноту. С одной стороны – отвращение, с другой – странное, болезненное влечение, которое она не могла контролировать.

Ненависть клокотала в ней, но она была смешана с безысходностью, с осознанием того, что теперь они связаны навсегда, нитью, которую ей не разорвать. Она вздохнула, и, вопреки голосу разума, вопреки ненависти, вопреки желанию вырваться и бежать, прижалась к его твёрдой, горячей груди ещё сильнее. Словно в этом безумии, в этом заточении единственной нитью, связывающей её с реальностью, была их близость, физическая связь, которая не давала ей окончательно сойти с ума.

Когда Диана, наконец, уснула, прижавшись к нему всем телом, Максим почувствовал, как тяжесть уходит из его плеч. Он смотрел на неё с нежностью, смешанной с виной. Его пальцы осторожно коснулись её щеки, ощущая под кожей тепло и мягкость. Хотелось запомнить каждое прикосновение, каждую чёрточку её лица.

Он попытался тихо встать, освободить её из своих объятий, но Диана лишь сильнее прижалась к нему, закинув ногу на его бедро. Максим выдохнул, ощущая её вес, её тепло. Она была словно привязана к нему, не желая отпускать. Он замер, боясь разбудить её. Осторожно, медленно, он высвободился из её объятий.

Несколько минут он просто стоял и смотрел на неё. Она казалась такой хрупкой, беззащитной, но он знал, какая сила скрывается под этой маской. Дикая, непокорная, она заводила его одним своим взглядом. Его волчица.

Он любовался её длинными, светло-русыми волосами, рассыпавшимися по подушке. Её белая кожа казалась нереальной в полумраке комнаты. Под закрытыми веками подрагивали ресницы, а маленький, вздёрнутый носик делал её лицо по-детски трогательным.

Внутри разливалось странное чувство – смесь вины и собственничества. Он причинил ей боль, он видел отчаяние в её глазах, но сейчас она была здесь, в его постели, носит его ребёнка. Мысль об этом обжигала, наполняла каким-то первобытным триумфом.

Она его. Навсегда.

Он провёл взглядом по её телу, запоминая каждый изгиб, каждый оттенок кожи. Грудь, чуть вздымающаяся в такт дыханию, плоский живот, где уже зародилась новая жизнь, изящные бедра. Желание вспыхнуло с новой силой, но он сдержался. Сейчас ей нужен отдых.

Он наклонился, коснулся губами её виска, вдыхая тонкий аромат её волос – смесь ванили и чего-то дикого, неуловимого. Этот запах сводил его с ума.

Нужно было дать ей время. Время, чтобы смириться, время, чтобы принять. Он сделает всё, чтобы она полюбила его. Или хотя бы привыкла к мысли, что они теперь вместе, навсегда.

Максим продолжал смотреть, пока внутренний голос не приказал действовать. Медлить было нельзя. Он ощутил, как мышцы напрягаются, готовясь к движению. Поднялся, чувствуя, как воздух касается кожи, где только что было её тепло. Шаг за шагом, бесшумно, словно тень, он направился к гардеробной.

Там его ждала привычная броня – строгий костюм. Надел рубашку, чувствуя, как крахмальный воротник слегка сдавливает шею. Галстук затянул тугим узлом, словно ставя точку в разговоре с самим собой. Пиджак идеально сидел в плечах, возвращая ощущение контроля.

В коридоре его ждали ротвейлеры. Он чувствовал их мощное присутствие, их преданность, готовность подчиниться. Взгляд, короткий и жёсткий, – и они поняли.

– Охраняйте, – приказ прозвучал тихо, но в нём была сталь.

Закрывая дверь спальни, он ощутил лёгкий толчок – словно отрывал часть себя. Щелчок замка отрезал его от неё, но не от ответственности. Он вышел, зная, что каждое его действие теперь имеет последствия. Он должен быть готов.

Глава 4

Тяжёлые шаги Максима гулко отдавались в тишине особняка, когда он спускался по мраморной лестнице с второго этажа на первый. Каждый звук словно подчёркивал его одиночество, несмотря на присутствие Дианы где-то наверху. Миновав просторный зал-столовую с панорамными окнами, он вошёл в кабинет, расположенный в дальнем углу первого этажа. Там, как всегда, царил полумрак, лишь слабый отблеск от мониторов и едва заметное сияние хромированной кофемашины. Он подошёл к бару, привычным движением достал гранёный стакан и плеснул в него янтарную жидкость. Виски обожгло горло, разливаясь теплом по венам, но не принесло облегчения.

Впервые за долгое время захотелось курить. Он давно бросил эту пагубную привычку… Но сейчас… Сейчас горечь во рту казалась недостаточной. Он открыл ящик стола, нашарил зажигалку и пачку сигарет, оставшуюся с каких-то старых времён. Пальцы дрожали, когда он прикуривал, поднося огонь к кончику сигареты. Первый затяг обжёг лёгкие, вызвал приступ кашля, но он не остановился, жадно вдыхая дым. Никотин бил в голову, слегка притупляя остроту ощущений.

Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Конец ноября размазывал краски за окном: серый день, мокрый снег, унылые силуэты сосен. Московский коттеджный посёлок утопал в предзимней тоске. Он смотрел на падающие хлопья, ощущая их отстранённость, их безразличие к его жизни.

Диана беременна… Мысль пульсировала в голове, обжигая своим жаром. Он, конечно, всё рассчитал, предусмотрел, но не ожидал, что это произойдёт так быстро. Слишком быстро. Слишком… реально. Это было невероятно. Почти непостижимо. В животе Дианы зреет новая жизнь, их жизнь.

Ему вдруг захотелось увидеть его, их будущего ребёнка. Представить, каким он будет. На кого будет похож? На него, с его жёстким взглядом и упрямым подбородком? Или на неё, с её дикой грацией и бездонными, зелёными глазами? Или… Нет, вряд ли зелёные. Скорее, его глаза. Гетерохромия – не просто особенность, а словно метка, передающаяся по наследству. Что она принесёт этому ребёнку – проклятие или дар? Мальчик или девочка… Не важно. Важно только одно: мать этого ребёнка – Диана. И он будет любить его всем сердцем, просто за то, что он – их дитя.

То, что начиналось как месть, как холодный расчёт, вдруг обрело какой-то болезненный смысл. Его семья давно мертва. Мать погибла. Билла нет. Отец… он не считал его семьёй. Но Диана… Теперь она стала для него семьёй. Сама того не подозревая. И не желая.

Он усмехнулся, но эта улыбка была какой-то болезненной, безрадостной. В уголках губ залегла горечь, во взгляде – безнадёжность. Она не хотела. А на что он надеялся? Что она бросится ему в объятия, прощая всё? Глупо. Она ненавидит его. За то, что он с ней сделал. За то, что он сломал её жизнь. Но он не мог иначе. Не мог позволить себе слабость. Не мог отступить.

Дым сигареты застилал ему глаза, въедался в кожу. Он докурил, бросил окурок в пепельницу и снова плеснул себе виски. Алкоголь лишь усиливал контраст между теплом в животе и холодом в сердце. Он стоял у окна, один, в своём кабинете, среди своих трофеев, и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

Он должен был что-то делать. Планировать. Действовать. Но мысли путались, чувства боролись друг с другом. Желание владеть, защищать, уживалось с виной и страхом. Страхом потерять то, что ещё не успел обрести.

Максим прикрыл глаза, и в голове, словно вспышка, возникло лицо матери, Виктории. Тонкие черты, обрамленные мягкими, тёмно-каштановыми кудрями, такими же, как у него. И глаза… Гетерохромные, как у него, один – осколок застывшего льда, голубой, второй – тёплый, янтарный, словно капля виски. Даже улыбка – светлая, немного грустная – отзеркаливала её. Он помнил прикосновение её рук – нежных, но сильных, пахнущих ландышами и свежей выпечкой. В памяти всплыл вкус её пирогов с яблоками, тающих во рту, и запах её духов, заполнявший весь дом уютом и безопасностью.

Но его мать была другой. Не такой сломленной, не такой жестокой… как он. Она всегда стремилась к добру, к свету. В её голосе звучала надежда, даже когда мир вокруг рушился. А он… Даже до её убийства он чувствовал в себе силу, тёмную, неумолимую. Желание доминировать, подчинять, контролировать – оно жило в нём всегда… наследие отца.

И сейчас… Это стало просто одержимостью. После её смерти. После всего, что отец сделал с ним, чтобы сломать его, вывернуть наизнанку… Он чувствовал, как эта тьма пропитала каждую клеточку его тела, как яд, отравляющий душу. Он стал худшей версией себя.

В его голове эхом раздался её тихий голос, зовущий его по имени. Он ощутил фантомное прикосновение её ладони к щеке, нежное и любящее. Но этот образ тут же рассыпался в прах, сменяясь картиной её лица застывшего навеки – полным ужаса и боли. Вина сдавила горло, не давая дышать. Он чувствовал себя грязным, оскверненным, недостойным её любви.

И он понимал, что сломать себя заново он не сможет. Слишком много боли, слишком много тьмы. Он словно завяз в липкой паутине ненависти и мести, и выбраться из неё уже не было сил. Каждый его поступок, каждое его решение были пропитаны этой тьмой, отравляя всё вокруг. Он был обречён на вечное одиночество, на вечное проклятие. Он чувствовал холод внутри себя, леденящий до костей. Этот холод был сильнее виски, сильнее никотина, сильнее всего на свете. Он был его сущностью, его проклятием, его вечным спутником. И теперь, когда в жизни появилась надежда, крохотная искра света в лице Дианы и будущего ребёнка, он боялся, что этот холод поглотит и их.

Он стремительно подошёл к барной стойке, словно его преследовал невидимый демон. Руки дрожали крупной, нервной дрожью, пальцы не слушались, когда он пытался достать сигарету из пачки. Ему снова необходимо было затянуться, до одури, до забытья, будто это могло бы хоть на миг спасти от этого едкого, разъедающего чувства внутри. Он судорожно чиркнул зажигалкой, и пламя опалило кончики пальцев, но он не почувствовал боли.

Он не мог забыть окаменевшее лицо матери. Её глаза, широко распахнутые в беззвучном крике, навсегда отпечатались в его памяти. Он видел их даже сейчас, в полумраке кабинета, преследующие его, укоряющие. Он помнил вкус её крови на своих руках, липкий, солёный, отвратительный. Он пытался отмыть её, но этот запах преследовал его повсюду, проникал в одежду, в волосы, в кожу. Ему казалось, что он пропитан ею насквозь.

В голове, как заезженная пластинка, снова и снова прокручивалась картина того дня. Он видел, как его ротвейлер, Рэкс, их верный защитник, лежал в луже собственной крови, хрипя и дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Из пасти текла кровь, обильная, густая, перемешанная со слюной. Шерсть, обычно блестящая и ухоженная, слиплась в грязные, кровавые комья. Везде, повсюду эта гребанная кровь… Она была на стенах, на полу, на его одежде, в его волосах. Она была повсюду, как символ его сломанной жизни, его утраченной семьи, его вечного проклятия.

Сердце колотилось в груди готовое вырваться наружу. Он ощущал острую, колющую боль в висках, словно кто-то вбивал гвозди в его череп. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, словно он задыхался. Он чувствовал, как пот проступает на лбу, стекая по вискам, смешиваясь с солёными дорожками слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Руки покрылись испариной и он с силой сжал кулаки, до побеления костяшек, пытаясь удержать себя от крика, от истерики, от безумия, которое подступало к горлу, готовое вырваться наружу. Он чувствовал, как внутри него разгорается огонь, обжигающий, испепеляющий, пожирающий его изнутри. Это была боль, вина, ненависть, страх – коктейль разрушительных эмоций, который грозил уничтожить его окончательно.

Максим стоял, тяжело дыша. Во рту пересохло, язык стал шершавым, словно наждачная бумага. Он ощущал покалывание в кончиках пальцев, а в коленях появилась слабость. Желудок скрутило в тугой узел, подташнивало. Он судорожно хватал ртом воздух, будто ему не хватало кислорода. В глазах потемнело, и перед собой он видел лишь расплывчатые силуэты.

Ему казалось, что он сейчас потеряет сознание. Нужно было срочно взять себя в руки. Он вцепился руками в край барной стойки, чувствуя, как холодный металл обжигает его кожу. Нужно успокоиться. Ради Дианы. Ради ребёнка. Он не должен позволить прошлому уничтожить их. Он сделал глубокий вдох, затем медленный выдох. Ещё один. И ещё. Постепенно дыхание стало ровнее, сердцебиение немного замедлилось.

Он резко запрокинул голову и издал громкий, хриплый смех. Горло саднило, в глазах защипало от слёз. Смех звучал неестественно, как будто его вырывали изнутри. Он смеялся над собой, над своей жизнью, над тем, как он запутался в собственных интригах. Он ведь хотел сломить Диану, отомстить за смерть брата. Хотел причинить боль её отцу. А что получилось? Теперь он сам не хотел её ломать. Он хотел её защитить. Как же это всё было абсурдно.

Лёгкие Максима горели огнём, словно он вновь выкурил пачку сигарет залпом. Он тяжело дышал, продолжая хвататься за край барной стойки, чтобы удержаться на ногах. Этот приступ слабости, этот наплыв воспоминаний чуть не сломали его.

Дверь в кабинет распахнулась, как от пинка, и в проёме возник Виктор. Лицо его, как всегда, было непроницаемым, будто высеченным из гранита. Серые глаза, острые, как лезвия, скользнули по беспорядку: окурок в пепельнице, мутное дно стакана виски.

– А чего это ты тут смеёшься, Макс? – прозвучал голос Виктора, в котором угадывалась насмешливая заинтересованность. – Куришь? Решил предаться вредным привычкам? Не знал, что ты у нас такой сентиментальный… Или это новая стратегия «выкурить» свои проблемы?

Максим, пойманный с поличным, попытался скрыть бурю эмоций, бушевавшую внутри. Свет от лампы безжалостно высветил его лицо: бледное, осунувшееся, с тенями глубоко посаженных глаз. Он попробовал выдавить из себя что-то похожее на улыбку, но вышло лишь кривое подобие гримасы.

– Просто… захотелось, – прохрипел он, словно слова обжигали горло. – Вспомнил, как раньше… отвлекался.

Виктор хмыкнул, скрестив руки на груди. В его взгляде мелькнула тень иронии, смешанной с беспокойством.

– Что, месть дала сбой? Не смог заставить её плясать под свою дудку? Или, может, "расплата" оказалась не такой уж и сладкой, как ты предполагал? Уж не влюбился ли наш хладнокровный мститель?

Максим резко выпрямился, вцепившись руками в край барной стойки. В глазах его мелькнула вспышка гнева, но он тут же подавил её, пытаясь сохранить остатки самообладания. Он не хотел открывать душу этому цинику, особенно сейчас. Но слова вырвались помимо воли, словно откровение:

– Диана… беременна…

В его голосе сквозила не только болезненная любовь, но и какая-то одержимость, граничащая с безумием. Он произнёс эти слова, словно молился.

Лицо Виктора дрогнуло, как от неожиданного удара. На мгновение в его глазах промелькнуло лёгкое замешательство, но он быстро взял себя в руки, вернув привычную маску непроницаемости. Подойдя к Максиму, он грубо хлопнул его по плечу, как бы возвращая к реальности.

– Ну что ж, поздравляю, будущий папаша. Месть свершилась? – в голосе Виктора сквозило торжество, но в то же время угадывалась тревога. – Идеальный план? Или ты всё же позволил себе заиграться? Только помни, Макс, чем больше ты к ней привязываешься, тем больнее будет падать. И поверь, падать придётся.

Максим опустил взгляд, словно признавая своё поражение.

– Я уже упал, Виктор. Давно упал. И Диана… она стала моей одержимостью.

В глазах Виктора вспыхнул холодный огонь понимания. Он медленно покачал головой, и на его лице снова появилась фирменная циничная усмешка.

– А я знал, что ты в неё влюбился. С самого начала знал. Твой гениальный план мести… превратился в какой-то больной фарс. А как же Корнеев? Ты обещал растоптать его гордость, унизить до конца. Неужели ты отказываешься от этого? Неужели ты не отправишь ему доказательство того, что в чреве Дианы растёт твой ребёнок, его внук?

Максим поднял голову, устремив на Виктора пристальный, тяжёлый взгляд. В его глазах плескалась буря – смесь вины, страсти и решимости.

– Я свяжусь с ним. И я предоставлю ему доказательство. Но только для того, чтобы заявить свои права на Диану. Безоговорочные права. Чтобы он знал, что она теперь моя. Он её никогда не увидит, Виктор. Никогда. Она и ребёнок – только мои. И если Корнеев попытается что-нибудь сделать, я уничтожу его. И на этот раз, я не буду церемониться. Я буду действовать по-настоящему.

Глава 5

В полумраке кабинета, будто высеченного из самой тьмы, возвышался Волков Сергей Александрович, человек, чьё имя всегда шептали с опаской – Шрам. Время оставило на нём свои отметины, превратив некогда моложавого мужчину в сурового волка-одиночку, но не смогло сломить его дух. Около шестидесяти лет – возраст, когда многие ищут покоя, для него стал лишь новой отправной точкой в долгой и кровавой войне.

Острые, хищные черты лица, будто выточенные из гранита, выражали невозмутимость и безжалостность. Глубоко посаженные карие глаза, как два тлеющих уголька, хранили в себе бездну боли и неутолимую жажду возмездия. Чёрные, гладкие волосы, тронутые благородной сединой, обрамляли его лицо, подобно нимбу тёмного ангела. Каждая морщина, каждая складка на его лице рассказывала свою историю – историю потерь, предательства и неукротимой воли к выживанию.

Шрам сидел за массивным столом из красного дерева, цвета застывшей крови, отполированного до блеска. В его сильных, жилистых пальцах дымилась дорогая сигара, терпкий аромат которой смешивался с запахом старой кожи и дорогих духов. Он постукивал пальцами по столешнице, отсчитывая секунды, приближающие его к цели. Ритм был ровным, спокойным, но за ним скрывалась буря, готовая вырваться наружу.

Его тело, несмотря на возраст, оставалось подтянутым и сильным. Широкие плечи, крепкие руки, узкие бёдра – в нём чувствовалась порода воина, человека, привыкшего к физическим нагрузкам и опасностям. Под дорогим костюмом чувствовались стальные мышцы, закалённые годами тренировок и беспощадной борьбы за выживание.

Мысли Шрама были сосредоточены на одном – мести. Она стала его навязчивой идеей, смыслом существования, религией, которой он поклонялся с фанатизмом. После смерти жены, после того рокового дня, когда какой-то ублюдок ворвался в его дом и отнял самое дорогое, что у него было, он переродился. Из Сергея Александровича Волкова он превратился в Шрама – воплощение мести, безжалостного палача, вершащего свой суд.

Он стал тем, кто вершит судьбы, кто решает, кому жить, а кому умереть. Его влияние простиралось далеко за пределы его кабинета, проникая в самые тёмные уголки города, в мир криминала и коррупции. Он дёргал за ниточки, манипулировал людьми, устраивал ловушки, и его враги один за другим падали в эту бездну, исчезая навсегда.

И он не отступит. Не только потому, что месть – его религия. Ему это нравилось. Ему нравилось чувствовать власть над жизнью и смертью, нравилось видеть страх в глазах своих врагов, нравилось ощущать, как их жизни угасают в его руках. Это было отвратительно, бесчеловечно, но он не мог остановиться. Месть стала его наркотиком, его проклятием и его спасением.

Шрам выпустил клуб дыма, который медленно растворился в полумраке кабинета. Он поднялся из-за стола, и его силуэт, освещённый лишь слабым светом настольной лампы, казался ещё более зловещим. Он подошёл к окну и устремил свой взгляд на ночной город, раскинувшийся у его ног. В его глазах горел огонь – огонь мести, который никогда не погаснет. Война продолжается.

Полумрак кабинета, казалось, сгустился вокруг Шрама, когда в дверь постучали.

– Войдите, – прозвучал его низкий, хриплый голос, и в комнату, словно тень, проскользнул Давид.

Давид был человеком контрастов. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся, сейчас горело каким-то фанатичным огнём. Редкая бородка, тщательно подстриженная, делала его похожим на средневекового аскета, а глубоко посаженные глаза, блестевшие лихорадочным блеском, выдавали неуравновешенность. На его лице, испещрённом мелкими морщинками, читалась преданность, граничащая с одержимостью. Он двигался легко и бесшумно. Его тонкие, нервные пальцы постоянно теребили чётки, висевшие на поясе, словно ища утешения в молитве. В его облике чувствовалась какая-то внутренняя борьба, вечное противостояние между набожностью и жестокостью.

– Сергей Александрович, – произнёс Давид тихим, почти благоговейным голосом, его взгляд был прикован к Шраму, словно тот был иконой. – Вы звали.