CoolReader
Стихи и поэзия
Геннадий Ганичев
Шарль Бодлер. Цветы зла. Перевод на русский Геннадия Ганичева.
Читать онлайн бесплатно

Шарль Бодлер. Цветы зла. Перевод на русский Геннадия Ганичева.

Размер шрифта: 13

Читателю

Нелепость и незнанье, грех и скупость
И наши души, и тела заели.
Вот угрызения совести и холим —
Впрямь как бомжи своих клопов.

В грехах упорствуем, в раскаяньях трусливы.
А коль раскаялись, так согрешить скорей.
Вернемся с радостью на путь греха позорный.
Раскаянье с души не смоет гадость.

Сам Сатана зло мягко подаёт,
Подолгу нашу душу колыбелит.
Сей демон злато нашей воли
(Алхимик то, ученый) испаряет.

На ниточках сам дьявол держит нас, —
Нам гадости приятны потому.
И в ад мы сходим с каждым шагом,
Всяк день спускаемся в зловонный ужас.

Как нищий полубомж, что грудь грызет
Истасканной и одряхлевшей проститутки,
Так мы грешить всё норовим тайком.
Хоть выжат апельсин, да нас он всё влечёт.

И демонов у нас в мозгу кишат мильоны!
Вот где освоились, как скопище глистов.
Когда мы дышим, Смерть в нас уже входит
Невидимой рекой – там жалобы слышны.

Поджог, убийство, отравленье и насилье
В статьи газетные случайно не попали.
Исход печальных судеб столь банален!
По счастью, недостаточно мы смелы.

Среди гиен, шакалов, змей и скорпионов,
Стервятников и обезьян, львов и лисиц,
Сих монстров воющих, рычащих и скользящих —
Ужасный зоопарк то наших душ порочных —

Средь них есть самый гадкий, самый мерзкий.
И пусть не воет он, не движется с угрозой,
Но мир охотно превратил бы в мусор,
Он мир бы проглотил одним зевком.

То – Скука! Невольно на очах ее слеза блеснёт.
И курит трубочку, хоть мир взорвать готова.
О, нежный монстр! Читатель, и тебе она знакома.
Ты – брат по мыслям мой, читатель лицемерный.

Сплин и идеал

Благословление

Когда согласно предписанью высших сил
Поэт явился в мир, мир скучный сей,
Мать, ужаснувшись, и полна проклятий, возопила.
На Бога с кулаками прёт (о, Боже милосердный!):

– «Ах! Лучше бы гадюк я ворох нарожала,
Чем вы́носить такого вот ублюдка.
Будь проклята та ночь, то ложе,
Где искупление моё я зачала.

Но раз уж ты меня среди всех женщин выбрал,
Чтоб мужу грустному тем больше досадить,
Я выродка сего не брошу в печки пламя,
Как если б бальным был любви билетом.

Возненавидь меня, о, Боже! Захлебнусь
В презрении к рожденному отродью, орудью
Твоей злости. Я выкорчую это злое семя,
Клянусь, клянусь, ему не дам я прорасти!».

Так в ненависти мать заходится до воя,
Не понимая вечности высокий смысл,
В Геенне для себя костер готовя:
Костер для преступлений материнских.

Но Ангел сам хранит дитя незримо,
Дитя отверженное нежится под солнцем.
Воды вместо простой – нектар ему,
Простая корка – та амброзией младенцу.

Играет с ветром он, болтает с облаками;
Пускаясь в крестный путь, со всеми он поёт.
Так светел, радостен ребенок тот, паломник,
Что Дух, услышав пение его, умильно плачет.

Хотел бы он любить, но вызывает страх,
Его спокойствие трактуют как надменность,
Всё ждут-пождут, когда ж он загрустит,
При случае они всегда жестоки.

В вино и хлеб его то просто грязно плюнут,
А то и подмешают хитро пепла, —
А сами лицемерно в грязи упрекают.
Бог знает, в чём клеймит его толпа.

Жена его давай орать, где ни придётся:
«Раз ты меня красивою находишь, обожай!
В богини нынче я античные подамся,
Как их, ты золотом меня прилежно украшай;

Упьюсь я миррой, ладаном и нардом.
Стоят пусть на коленях, мяса, вина пусть несут.
Со смехом в его сердце свой алтарь воздвигну,
Присвою я себе божественный статут!

Когда же нечестивый фарс и мне осточертеет,
Я твердо, нежно руку положу ему на грудь,
И ноготки мои, как гарпии, прочертят
До сердца, сердца самого свой путь.

Я вырву сердце из груди его. И кровоточит,
Трепещет и дрожит оно в руке моей, как птица.
С презреньем брошу я его моей собачке милой —
«А что ж, собаченька, тебе не подкормиться?»».

Но к трону Вышнему поэт свой взор вздымает.
Туда, в молитве, безмятежный, простирает руки.
И дух, как молнья, вдохновенье озаряет —
И что ему толпы безумной крик и поруганье?

«Благословен, Господь, за то, что дал страданья
Как средство неба от всех наших нечистот.
Да причастятся те к святым тем сладострастьям,
Страданья кто и глубину, и сущность познаёт.

Я знаю, Ты хранишь местечко для поэта
В рядах блаженных всех небесных легионов,
И приглашаешь Ты его на вечный праздник
Господств и добродетелей, престолов.

Я знаю, что страдание дарует благородство,
Что неподвластно ни земле, ни аду.
Мне вечность создает корону первородства.
Признают все миры величие страданья.

Возьми хоть все Пальмиры украшенья,
Металлы дивные и жемчуга морей, —
Да разве что-то выдержит сравненье
С сияющей красой, с короною моей?

Свет чистый ту корону создавал,
Очаг священный выковал её лучи,
И рядом с ней глаза людей – как зеркала,
Что тёмны, жалки и пусты в ночи».

Альбатрос

Матросы часто – так томимы скукой, —
Огромных альбатросов приручают.
Беспечно те летят за судном,
Пока корабль над бездною качает.

Едва на палубу он приземлится,
Сей царь лазури, как неловок он и жалок!
И тащатся по доскам крылья птицы,
Огромны и белы. А сам идёт вразвалку.

Крылатый вояжёр, о, как же ты неловок!
Ты в небесах король, а тут-то ты смешон.
Матросам вот простор для шуток и издёвок:
Иной хромает, а другой обдаст из трубки дымом.

Вот так и ты, поэт! Как альбатрос,
Ты в облаках, ты любишь бурю,
А на земле унижен и освистан.
И крылья мощные тебе в обузу.

Полёт

Мой дух летит. Внизу поля, пруды,
Леса и горы, облака, моря,
Вот солнце, вот эфиров уж пределы,
Вот подо мной и звездные поля —

Фантазия несёт меня повсюду.
Вот так ликует и пловец в волне огромной:
Безбрежный океан он смело бороздит.
Он под волной, но радуется он.

Подальше, дух, лети от гнойника земного.
Туда! Очистись в высших сферах.
Пей чистый и божественный огонь
В другом очищенном пространстве.

Забыть, забыть все горести, невзгоды,
Что душу тяжестью своею придавили!
Как счастлив тот, чьи крылья столь мощны,
Чтоб вырваться в небесные долины.

Как счастлив тот, чьи мысли, словно птицы,
Уже с утра свободно в небеса взмывают,
Кто выше жизни сей и кто язык цветов,
Всего безмолвного в природе понимает.

Соответствия

Колонны живые храма Природы
Порой неясной обладают речью.
Сквозь лес сей символов проходит человек,
Они бросают на него живые взгляды.

Так эхо долгие смешалися вдали
В глубокое и тёмное единство,
Где ночи, ясности – сродство,
И запахи, цвета и звуки там близки.

И запахи свежи, как пахнет лишь дитя,
Как степи зелены, нежны же, как гобой.
Другие запахи и наглы, и развратны,

А эти запахи простерты в бесконечность.
И муксус, и янтарь, бензой и ладан
Про соответствия и душ, и чувств поют нам.

Как сладко вспомнить мне те времена нагие,
Когда и статуи богов сам Аполлон златил,
А люди легкостью своею наслаждались,
Ни лжи не ведали, ни горя, ни тоски.
Любило небо их. Любило и ласкало,
Здоровье им и счастие давало.
Кибела изобильная выращивала их,
Любила, холила своих детей земных.
И нежностью волчица всех дарила,
Ее сосцы кормили целый мир.
Мужчина был изящен и силён, имел он право
Гордиться красотой своею, и звался «наш король».
Плодами чудными природы он кормился,
Чья кожура чиста, гладка и просит укусить.

А нынче же, поэт, попробуй воссоздать
Величье красоты, – что ты увидишь?
Раздетый человек – так это ужасает!
Увидишь – в этот миг душа охладевает.
Картина монстров напугает навсегда.
Скорей, скорей оденьтесь, господа!
Такое тело, чтоб над ним лишь посмеяться:
И скрючено оно, и худо, плоско и пузато.
Тут, видно, Пользы бог немало поработал:
В младенчестве их пеленал бездумно и жестоко.
А женщины, увы, те бледны, словно свечи.
Уж видно, что готовы разгуляться вечерком.
Свободны нравы матерей – и дочки их туда же.
И деток эта девушка таких же нарожает.

Сейчас, увы, развращены народы,
И нет в них красоты античной и природной.
Сейчас в ином лице мы красоту увидим —
Печали красота! Ее так грустен вид.
Такая красота – муз наших порожденье.
Так пусть не помешает нам ее болезнь —
Нам перед юностию нынешней склониться:
Пред юностью простой, и нежной, и святой,
Перед ясным, как вода в ручье, и светлым взором,
Что, беззаботный, увлечёт вас разговором.
Он – как небесная лазурь, как птицы, как цветы.
Как пахнет он! Как много песен в нем и нежной теплоты.

Маяки

Река забвенья – Рубенс! О, расслабленья сад.
К подушке свежей плоти, поэт, ты равнодушен.
Но жизнь тут бьёт ключом, и столько красок!
В морской стихии красочен так воздух.

Ты, Винчи, – зеркало. Бездонно и угрюмо,
Но ангелы, что обитают там, чудесны и нежны.
Таинственна улыбка дамы – как все милы
В закрытом царстве ледников и сосен.

Печальный госпиталь, он шепотом наполнен,
А на стене – распятье. Вот и всё. То Рембрандт.
Из мусора, почудилось, растет молитва, её стон —
Нежданно он зимы лучом косым прорезан.

О, Микеланджело, неясен ты! Тут Геркулесы
И Христы смешались – и вот фантомы мощные
Вытягивают пальцы к саванам своим и в сумерках
Их рвут… Встают они – так оживают мощи!

Боксеров злость, бесстыдство фавна,
Ты, кто сумел воспеть и мужиков.
Сердечен, но презрением душа полна,
Пюже, печальный царь бандитов.

Ватто! О, карнавал прославленных сердец!
Как бабочки, они порхают, пламенея.
И люстры свет там льют на свежесть декораций,
А бал всё кружится, безумеет, шалеет.

О, Гойя, ты кошмар, неведомого полный!
Там варят плод, из чрева матери изъятый!
Старухи, девочки – все голы, похоти полны.
Ждут демонов, чтоб броситься в объятья.

То крови озеро – Делакруа! Его взлюбили бесы.
Оно в тени, вечнозеленый лес над ним,
Странны оркестры духовые, и печальны небеса,
И приглушенное дыханье Вебера хранимо.

И жалобы сии, проклятья, богохульства,
Экстазы, крики, плач и похвала
Несутся бурей в сотне лабиринтов!
То зов людских сердец. Наркоз то божества!

О, что за крик, тысячекратно повторенный!
Приказ, что вырвался из тысяч глоток!
То тыщи маяков, на скалах водружённых,
То вопли тех, кто и кричать уж изнемог.

Так, Господи, ты светочи восславил!
Их страстное рыдание мы слышим.
Достоинство кто наше сохранил,
И вечности твоей кто отдал душу.

Больная муза

О, муза бедная! Да что с тобой сегодня?
Твои глаза полны кошмаров полуночных,
А на лице твоем читаю я виденья —
Они безумны, хладны, молчаливы.

Какие ведьмы и какие силы
Излили на тебя свои шальные страхи?
Ужели их кошмары столь всесильны
И погубил тебя тех сил разгульный шабаш?

О, муза, я прошу, отринь ты все болезни!
И мысли здравые верни, и радость жизни.
Кровь христианская твоя пускай звучит

В такт милой строфике поэзии античной.
Пусть там царят и Феб, отец всех песен,
И бог великий плодородья и природы – Пан.

О, Муза сердца моего, любовница дворцов,
Как в январе с цепи сорвутся все бореи,
Накатит болью скука снежных вечеров, —
Как мне бы ноженьки твои продрогшие согреть?

Ты плечи мраморные сможешь оживить
В лучах луны, что через ставни светят?
Иль будешь золото с лазурных сводов собирать?
И твой дворец пустой, и кошелёк твой пуст.

Чтоб зарабатывать себе на хлеб насущный,
Подобно служке, надоевший ты поешь Te Deum,
Как мальчику, тебе приходится служить.

Иль акробат ты в ярмарке воскресной,
И плач за смехом всем не виден твой,
Толпу вульгарную тебе судьба смешить.

Дурной монах

Святая Истина на стенах монастырских
Во всем величии, бывало, представала!
Величье образов нашло сердца людские,
Душ хо́лодность и строгость умеряла.

В те времена, когда цветы Христа всходили,
Монах известный, нынче уж почти забытый
(А душу не одну он в рай сопроводил), —
Он возвеличил Смерть с сердечной простотой.

– Моя душа – какая-то могила, где я, дурной монах,
Живу, скитаюсь, обречён на вечность.
Ужасен монастырь, его пустые стены!

Ленивый я монах! Как превратить печаль
И ужас этих стен (их горечь жалит) —
В любовь? То было бы бесценно.

Враг

А юность-то моя была лишь бурей мрачной,
Которую пронзали вспышки солнца.
И гром, и дождь – мой сад разрушили они,
Уж мало там плодов, безжалостно все вырваны цветы.

Вот осени идей душа моя коснулась.
Давай, берись за грабли, за лопату,
Восстанови, преобрази свой сад!
Работай и переживи свои утраты.

Кто знает, может, и взойдут цветы моих надежд,
О коих я мечтал, которых столько жду.
Им тайна вырасти и расцвести поможет.

О боль! О, мука! Время пожирает жизнь,
Враг скрытый моё сердце гложет.
Да обновись же, кровь! Душа, восстановись!

Вечный неудачник

Сизиф, а мне б твою бы храбрость!
Ведь тяжесть творчества невыносима.
Работа для поэта столь любима,
Но творчеству ужасна жизни краткость.

Подальше от гробниц известных
К простому сельскому кладбищу
Душа стремится, трепеща,
Под жалостный оркестрик местный.

Сокровища лежат подальше от толпы,
В неведомой земле погребены,
До них не доберётся алчный.

Цветы роняют слёзы сожаленья,
Их нежен запах, – и томленье,
И одиночество в тех глубина́х земных.

Досуществование

В тех портиках огромных столь долго я живал!
О, тысячи огней, о, жар тех солнц морских!
Колонн огромность тех и величавость их
Мне блеск пещер базальтовых напоминали.

А в беге волн небес сияли отраженья,
Их музыка была торжественною тайной,
Аккорды мощные лились необычайно,
Мои глаза ловили красок измененья.

Вот так я жил себе в спокойных негах,
Средь волн, великолепья, средь лазури,
Средь опахал рабов, что умащёны миррой,

Что мне прохладу нежно навевали.
Но в глубине души печаль всё лишь росла —
Страданье тайное и боль мне принесла.

Цыгане в пути

Горящие зрачки! Пророческое племя
Вчера рвануло в путь, забрав своих детей,
Их водрузив на спины, свесив груди,
Чтоб по нужде кормить их молоком.

Мужчины, те пешком, с сверкающим оружьем,
Повозок вдоль, где вся семья ютится,
Идут – и очи их полны тоски и грусти,
Несбыточной мечты и сожаленья.

Завидя их толпу, и полевой сверчок,
Глядишь, всё веселей заверещит.
Кибела, их любя, готовит зеленя,

И воду им готовит, и питанье.
Помочь так важно этим детям таинств.
Их таборам открыта вся земля.

Человек и Море

Бесценно море для тебя, свободный человек!
Как в зеркало своё, в него ты всё глядишься,
А в бесконечности его ты познаёшь себя.
И дух твой – бездна, чей вкус тоже горек.

И нравится тебе бросаться в эту бездну!
И в ней ты целиком, огромное ты обнял!
В неукротимой бездне диких жалоб
И ропот собственной души так нравится тебе.

И Ты, и человек – все скрытны и темны.
И человек, он бездн своих не знает,
И Море тайн своих не открывает:
Ревнивы слишком вы открыть все глубины́.

И протекли века неисчислимы.
Вы – и враги, и братья. Вы – в резне!
Ни сожалений нет, ни угрызений.
У вас борьба и смерть необоримы!

Дон Жуан в аду

Когда же Дон Жуан спустился в мрак ко Стиксу,
А после отдал свой обол Харону,
Сей мрачный нищий с гордым взором Антисфена
Руками мощными за каждое весло схватился.

За лодкой женщины с обвислыми грудями,
Полураздетые, под небом черным бесновались.
Когда огромное животных стадо на убой ведут, —
Такой протяжный вой над Стиксом раздавался.

Смеялся Сганарель и требовал зарплаты!
Указывал отец своим дрожащим пальцем
На сына дерзкого, взывал он к душам мертвых.
А дон Луис свой белый лоб при этом морщил.

Невинная и тощая Эльвира, в мантилье траурной,
Прощаяся с супругом, который изменил ее любви,
Ждала всё от него улыбки необычной:
Ждала, что засияет там вся сладость первой клятвы.

Плывут! Прямой и каменный, в своих доспехах,
Тот рыцарь у руля и разрезает волны.
Взор в волны опустив, всё дон Жуан при шпаге.
На струи смотрит он. Всё смотрит он спокойно.

Кара за гордыню

В чудесны времена священное ученье
Блистало и плодами, и энергьей —
Тогда-то богослов из самых умных,
Что к вере приводил и самых неразумных
(И в темных душах их откапывал он веру,
К небесной славе звал чрез темноту неверья,
И путь особенный он к Богу открывал:
Такой, что праведный не всякий его знал), —
И вот, так высоко поднявшись, завопил,
Как будто Сатана в него вселился:
«Исусишка, тебя вознес я так высо́ко!
Но слава вся твоя на деле – звук пустой.
И стоит мне сказать, кто ты на самом деле, —
И мир тебя, ничтожество, тотчас забудет!».

И точно, навсегда его покинул разум.
Сияло солнце, но, увы, погасло разом.
И хаос вот уже в его душе царит.
Давно ли то был горделивый храм,
Любовью созданный, усилием взращенный?
Молчание и ночь царят отныне в нём.
Закрыт он навсегда – и нет ключа к нему.
Теолог же с тех пор псу улицы подобен.
Когда, не видя ничего, бредёт он наугад,
Чужой всей жизни и не зная время года,
Противен, грязен он, и никому не нужен!
И только дети вслед ему смеются дружно.

Красота

Прекрасна я, как сон из камня чуден.
О грудь мою немало ушибалось.
Но сделана она, чтоб вдохновлять!
Получится любовь немой и вечной.

Как сфинкс таинственный, царю в лазури.
Я сердцем холодна, а белизна – лебяжья.
Движенье линии сдвигает – ненавижу!
Не плачу никогда. Не засмеюсь ни разу.

Поэты предо мной – все в вечном восхищенье,
Ведь статуй красота во мне воплощена.
Я вечно в их умах, я в вечном изученье.

Покорны вы, любовники мои! Я – красота сама.
Сиянье вечности в моих очах огромных.
Такого не найти среди красот земных.

Идеал

Как неприятны мне красотки из журналов!
Все – порождение испорченного века.
И кастаньеты, и сапожки их не новы,
Все пошлые они, и не в моём все вкусе.

Пусть Гаварни живописует анемии,
Красоток стайки, обитательниц больниц —
Средь этих бледных роз полуживых
Нет красного цветка, что идеал напомнит.

Что нужно сердцу моему, глубокому, как пропасть,
Так это вы, Леди Макбет, и ваша мощь паденья.
Так бурные ветра рождают сны Эсхила!

Иль Ты! Да, Ты, та «Ночь» Буонаротти,
Что мощь Титанов пламенно пророчит —
И чары слово их таит в себе, и силу.

Великанша

В те дни, когда Природа, обуяна́ порывом пылким,
Рождала, что ни день, огромных монстров,
Я жить бы предпочел у юной великанши:
Пристроился б у ног ее котишкой сладострастным.

Любил бы я смотреть, как тело расцветает,
Свободно как растет оно в ужасных играх,
Как пламя темное в ее гнездится сердце,
Туманы влажные плывут в ее очах.

Побегать вволю бы по формам расчудесным!
К коленям доползти мне по костям огромным!
А летом, когда солнце слишком сильно жарит,

На пару с ней мы растянулись бы на воле в поле!
Расслабясь, задремал бы я в тени ее груди,
Как деревенька мирная в горы подножье.

Маска. Аллегорическая статуя в духе Ренессанса

Пред нами чудо флорентийских граций.
Трепещут мускулы на этом теле.
Два божества слились: изящество и сила.
А женщина, – ну, чудо в самом деле —
Божественно мощна, стройна неотразимо,
Как будто создана, чтоб возлежать в постели
И благосклонностью дарить аж принца самого.

– Смотри, улыбка сладострастна и тонка:
Самодовольство в ней победно расцвело.
Коварный взгляд – и томный, и с насмешкой,
А личико жеманно в дымке флера.
А каждая черта на что нам намекает?
«Любовь меня венчает! Да, сладострастна я!».
Но в ней вы без труда величие найдёте!
И вместе с тем она чарующе любезна.
А коль приблизимся мы к этой красоте?!

Тут роковой сюрприз, поругано искусство!
То божество, что обещает счастье,
Вдруг предстает нам бицефалом, монстром!

– Увы! То маска лишь, что обольщает.
Лицо озарено изящною гримасой,
О, как мучительно оно искажено, —
Но неподдельна всё же голова, и истинна
Она. Лицо? А что лицо? Лицо же лжёт.
О, красота! Нища ты и вели́ка! Чудесен слез твоих
Поток, тревожно в сердце мне он проникает.
А ложь твоя поэта опьяняет: душа в потоках
Слёз, что Боль твоя из сердца исторгает.

– А плачет-то с чего? Она же совершенна.
Казалось бы, людской весь род ты покорила!
Какое втайне зло грызет твой бок спортсмена?

А плачет, глупая, с того, что пожила.
И – продолжает жить! Оплакивает факт —
Заходится от слёз, что аж дрожат колени, —
Что завтра снова жить. О, жить и жить опять!
Жить завтра и всегда! Людских вдоль поколений.

Гимн Красоте

Откуда Ты, скажи! Из неба ли глубин, из бездны?
Во взоре божество, но адский пламень в нём.
Взор добрые дела и зло перемешал для нас.
За это можно и сравнить тебя с вином.

Твой взор! О, в нём закаты и рассветы.
Твой аромат – вечерней бури. А поцелуи —
Дьявольское зелье: от них герой труслив, —
А юноша – хоть в бой тотчас: так разволнуют.

Из черной бездны Ты, со звёзд ли снизошла?
За юбкою твоей, как верный пес, сама Судьба влачится.
И радость сеешь Ты, и – наугад – печаль,
Над всем ты царствуешь, за зло ты не ответишь.

Идёшь по трупам Ты, над жизнями смеясь.
И Ужас твой красив: как бриллиант, чарует.
На животе твоем в безумном танце,
Надменно и любя, Убийство торжествует.

Так мотылёк, что ослеплён, летит к свече, к огню —
И вот, сгорая, он твердит: «Благословляю, пламя!».
Трепещут так любовники: к возлюбленной склонясь,
В печали приступе, как будто бы они свой гроб ласкают.

Не важно, с неба иль из ада к нам грядешь Ты!
О, монстр огромный, устрашающий, наивный!
О, если б, Красота, ты мне бы дверь открыла
В Огромное, что так люблю, куда стремлюсь давно.

Сирена, Ангел, Дьявол, Бог – мне всё равно!
Мне важно, что тепло от бархатного взгляда.
Твой ритм, твой запах, свет! О, королева!
Жизнь отвратительна. Ты в ней – моя отрада.

Необыкновенный аромат

Осенний вечер тёпл. С закрытыми глазами
Вдыхаю запах я твоей груди горячей,
И вижу берег я счастливый, и я зрю,
Как солнца залит он слепящими огнями.

На острове разлита лень. Природа мне дарит
Деревья чудные, чьи фрукты расчудесны.
Кругом мужчины, крепки и стройны,
Взор женщин прям и откровения сулит.

Так запах твой ведет меня в страну красот:
Я вижу порт, весь в мачтах, в парусах.
Они еще утомлены недавними штормами.

Чудесен аромат огромных тамариндов,
Меня наполнил он, повсюду он царит,
Смешался он во мне с напевами матросов.

Водопад твоих волос

Развился водопад твоих волос, упал на плечи.
О, локоны! Беспечности в вас чудный запах!
Экстазом воздух напоён нам в этот вечер.
Воспоминанья спят в сей дивной шевелюре,
Так хочется играть такими волосами!

И африканский жар, и Азии томленье —
Весь мир далёкий – есть ли он на свете? —
В твоих он ожил волосах, в их глубине.
Такое в музыке найдешь, в её ты тайне.
Любовь моя! Плыви в свой запах и в мечты поэта.

О, расцветает всё лишь в том краю: древа и люди.
Проводят дни все в неге: чудный климат.
Да, запах тех волос умчит нас в моря дали,
В то море черное, где нас мечта слепит,
Где мачты, паруса царят, где солнце, лодки.

Порт шумом напоён, моя душа в восторге,
Я в ярких красках весь, я в запахах и звуках.
И корабли скользят, все в золоте, в муаре —
Объятья их и слава их огромны,
И вечная там в небесах дрожит жара.

Влюбленный, погружусь в моря твоих волос —
Безбрежностей таких огромно опьяненье —
Мой дух возвышенный начнет волна ласкать.
Как плодотворна, как приятна праздность
Тут, в колыхание нег, в покое благовонном!

Волос голубизна средь раскаленной тьмы,
Лазурь небес огромных ты даришь.
Пушисты как края у закругленных прядей!
Я страстно опьянён среди объятий:
Кокос, гудрон, жасмин – тут все перемешались.

Надолго ль? Навсегда в тяжелой гриве сею
И жемчуг я, алмазы и рубины, —
И, как хочу, с тобой я всё посмею!
Оазис мой желанный! Он пахнет как смола!
О, памяти вино! Зови в свои глубины!

Обожаю тебя, как ночной небосвод,
За огромность печали, молчанья сосуд.
Избегаешь меня – я люблю же всё больше.
Знала б ты, как ты ночи мои украшаешь!
Да, насмешница ты! Как мы тонем с тобой
В этой выси небес, тут, в лазури ночной.

Я к атаке готов, я на приступ бросаюсь!
Так армады червей все на труп наступают.
Я лелею тебя, беспощадного зверя!
Холодна ты, но тем ты ещё мне милее.

Тебе б в свою постель весь мир бы уложить,
Отродье грязное! От скуки ты жестока!
Всяк день тебе б сердца глодать —
Не знаешь ты других занятий.
Глаза горят, как магазинные витрины!
Так улицы расцвечивают в праздник.
У мира целого позаняла ты силы,
Но ты не ведаешь законов красоты.

Жестокости плодишь, машина! Ты глуха, слепа.
Вампир, по сути, хоть прикинешься невинной.
Не стыдно ли тебе? Тебе не надоело
Смотреться в зеркало? Ведь чары побледнели.
Ты зло творишь – и зло твоё огромно.
Опомнись! Отступись от собственной ты тьмы!
Природа, столь великая в своих стремленьях скрытных, —
Что ж выбрала тебя?! Тебя, сосуд греховный.
Зверь мерзкий! Думала, что гения творишь?

Величье бросила ты в грязь, тобой позор возвышен.

Но ненасытившаяся

Ты странно, божество! Ты смуглое, как ночи,
И мускуса в тебе есть аромат, и табака.
Творенье черной ведьмы ты, и Фауста ты саван!
Та ведьма в полночь ворожит, и бок у неё чёрный.

Привычкам прежним предпочту твоё очарованье,
Напиток губ твоих – страстей больших осанна —
Моих желаний утоляешь караваны,
От скуки меня спас очей твоих пожар.

Глаза огромные черны – и пышат адом!
О, демон! Не сжигай меня ты взглядом!
Не Стикс я, чтобы девять раз тебя обнять.

Распутница! Я не могу стать Прозерпиной,
Всей ненасытной похоти твоей противостать:
Тебя насытит только жар богини.

Ее одежды в жемчугах струятся.
Когда она идёт, то, кажется, танцует.
Так ритму покоряется змея,
Коль заклинатель ту змею колдует.

Что женщина, что змей, не знают состраданья.
Лазурь пустыни такова, ее песок суровый.
Как зыби вод морских тихи и равнодушны,
Качается змея в заклятия оковах.

Глаза блестящи их, из минералов чудных,
Природа сразу и странна, и символична:
Пречистый ангел, но и сфинкс античный:

Там золото, и свет, и сталь, и бриллианты.
Сияют вечно, но сияют столь ненужно!
Холодное величье женщины бесплодно.

Танцующая змея

Лентяечка, когда полураздета,
Неотразима.
Чудесно кожа засверкает:
Со всею силой.

Копна твоих волос
Так остро пахнет,
Как моря синего простор,
Что в сине-черных волнах.

Корабль проснётся как
На утреннем ветру,
Моя мечта умчится
В далёкую лазурь.

Но что таишь в твоих глазах?
Мне не понять.
Сверкают эти два алмаза,
В них золото и сталь.

Змея послушна заклинанью!
Так ты плывёшь.
Прекрасна ты с своею ленью,
Твой шаг поёт.

Есть тяжесть медленного такта.
Качаешь головой.
Так держит равновесье мягко
И слоник молодой.

Склоняется и вьётся тело,
Подобно кораблю:
Плывёт сначала неумело,
Но вот – в струю.

Вот так поток, что, с гор стекая,
Всё лишь растет,
Вот так и ты, в объятьях тая,
Ко мне прильнёшь,

Тебя: вино богемское я пью!
И в горечи – победа.
Слетелись звезды в грудь мою.
Я небеса изведал.

Падаль

Душа моя! Что видели мы летом, тебе напомню я.
Одним прекрасным нежным утром,
Там, где тропинка вбок идёт, – там падаль гнусная
Лежала – и мы застыли перед трупом.

Бесстыдно лошадь задирала ноги, как путана.
Вся ядом жгла и пахла.
Живот ее цинично и беспечно был разорван,
Гниль падаль источала.

Распад роскошно солнцем освещался:
Чтоб падаль сжечь дотла, —
Тем самым то Природе возвращая,
Что некогда единым приняла.

И небо зрело сей каркас роскошный,
Как будто распускается цветок.
А вонь стояла – просто невозможно!
Не грохнуться бы в обморок.

Жужжали мухи над гниющим чревом,
Внутри орава черная личинок
Лилась огромным и густым потоком
Среди костей и жилок.

И волны мух, сходя, вновь возносились,
они трещали в мощном рое.
Труп лошади, казалось, расширялся,
Он рос в своем объёме.

И этот труп был полон музыки столь странной!
Иль как бежит вода, иль веет ветер.
Ритмично веяльщик махнет своей лопатой?
Так веялка зерно провеет?

Пред нами исчезали трупа формы, сном становясь,
К наброску приближаясь.
Так холст забыт, но вот художник, за него берясь,
По памяти его кончает.

Кобель в тревоге за кустом таился,
Сердито он смотрел на нас:
Мешали мы ему кусище оттащить,
Что он до нас припас.

– Любимая, и вы, вы будете похожи на нее!
На эту непотребную заразу.
О, глаз моих звезда! О, солнышко моё!
Вы, ангел мой и страсть.

И вы, вы будете такой, царица благодати,
Последнее причастие пройдя.
Цветы, трава над вами пышно разрастутся,
И плесень расцветет костей.

Тогда, красавица моя, скажи червям, Что поцелуями съедать начнут,

Что я, поэт, храню твои и суть, и форму,

Хоть ты, любимая, уж сгинула во тьму.

Из бездны взываю

Тебя я одного люблю, Тебя молю я о пощаде.
Тебя зову из бездны, куда упало сердце.
И пропасть столь страшна, и горизонт свинцов,
И ужас, богохульство в той ночи воцарились.

Не греет солнце здесь во первые полгода,
Вторые же здесь ночь, ночь без конца.
Тут нет зверей, ручьев, тут нет ни деревца.
На полюсе – и то не так гола природа.

Нет в мире ужаса, который превзошёл б
Тот страшный солнца хлад: так он огромен, —
И ночь огромная царит, сродни Хаосу.

О, стать бы низкой тварью мне, уснуть,
И погрузиться в глупый сон звериный,
Чтоб времени клубок не жал с такою силой!

Вампир

И в стонущее мое сердце,
Ты, как удар ножа, вонзилась.
Сильна, как демонов стада,
Пьянишь, нарядна и безумна.

О, как мой дух тобой унижен!
Позорно ты меня поработила.
О, подлая! Тобой я посрамлён.
Как раб, я пред тобой бессилен.

Я как игрок, в упорстве глупый;
Как пьяница не может без стакана;
Так земляные черви атакуют падаль…
– Будь проклята! Меня ты губишь.

Я меч молил
Меня освободить,
Я яд просил,
Чтобы помог не струсить.

Увы! И яд, и меч меня
Запрезирали, так сказав:
– «Ты недостоин участи иной:
Ты по своей природе раб.

Глупец! Тебя освободить?
Спасти тебя из рабства?
Но поцелуи возродят
Труп твоего вампира».

Однажды ночью я застал себя с еврейкой.
О, как она ужасна! Мы лежим, два трупа,
И вдруг мечтаю я, – но не об этой: о путане, —
Но женщине другой: что с грустной красотой.

Представил я себе врожденное величье,
И полный силы взгляд, и грации тепло,
Раскинутых волос душистую копну —
И весь предался я моей большой мечте.

Как нежен был бы я с ее любимым телом!
Я б всей бы ей от головы до свежих ножек
Безумно, страстно отдал мою нежность —

Однажды б у неё, когда она – вся в море
моего тепла —
Слеза скатилась из очей жестоких.
И затемнилась б гордая краса их.

Угрызения совести после смерти

Когда же ты уснёшь, прекрасна и мрачна,
На глубине, под памятником чёрным,
Не будет у тебя алькова, как и дома,
Но только и всего, что ров, сырая яма.

И камень сдавит грудь пугливую твою,
Твои бока, что в неге расслаблялись.
Не биться сердцу вновь и вновь не полюбить,
Не бегать ножкам уж по авантюрам.

Могила безграничную мечту поэта сохраняет
(Могила-то, она всегда поймёт поэта),
Она в ночах огромных и бессонных тебе скажет:

«Ну, как теперь тебе, поганая путана?
Плачь, плачь и здесь!». Тебя и там червь
будет грызть,
И там ты совести узнаешь угрызенья!

Кот

Котяшка дорогой! Ложись на любящее сердце!
Царапаться не надо, милый.
На глазки чудные твои ты дай мне засмотреться.

Продолжить чтение