Договор с князем тьмы
Глава 1 Слова, которые не должны быть произнесены
Библиотека старого университета тонула в предвечерней тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов над дубовыми стеллажами. Лена перебирала пальцами корешки книг на самой верхней полке, стоя на шаткой деревянной лестнице. Пыль серебрилась в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь высокие стрельчатые окна.
– Сомерс, «История литургических текстов», – бормотала она, считывая названия. – Не то… А где же этот чертов сборник по средневековой палеографии?
Её взгляд скользнул вглубь полки, туда, куда, казалось, не заглядывали десятилетиями. Там, в тени, стояла книга, явно не входившая в университетский каталог. Она была тоньше остальных, переплетённая в потёртую, почти чёрную кожу, без каких-либо опознавательных знаков на корешке.
Лена наклонилась, протянула руку. Книга поддалась с тихим скрипом, будто нехотя расставаясь с соседками. Она была удивительно тяжёлой для своего размера. Спустившись с лестницы, Лена положила находку на читательский стол. Под слабым светом зелёной лампы проступили детали: тончайший, почти стёршийся тиснёный узор на обложке, напоминающий переплетённые шипы. Застёжки не было.
Она осторожно открыла книгу. Страницы были из плотного, пожелтевшего пергамента, испещрённые ровными, геометрически точными строками символов. Это не был ни латинский алфавит, ни кириллица, ни греческий. Знаки казались одновременно угловатыми и плавными, с завитками, заканчивающимися острыми точками, с лигатурами, похожими на оковы. Чернила, тёмно-коричневые, местами почти чёрные, даже спустя столетия выглядели странно живыми, будто в них застыли капли чего-то большего, чем просто краска.
– Что за язык? – прошептала Лена, проводя подушечкой пальца по строке. Кожа на её руке покрылась мурашками. Воздух вокруг стал гуще, холоднее. Ей показалось, или тиканье часов на секунду замедлилось?
Она захлопнула книгу, резко оглянувшись. Читальный зал был пуст. Только длинные тени от стеллажей ложились на паркет, будто чёрные решётки. Шелест страниц из дальнего угла заставил её вздрогнуть, но это был лишь старый библиотекарь, мистер Элбрук, расставлявший возвращённые фолианты.
– Находка, мисс Воронцова? – его голос, тихий и скрипучий, прозвучал прямо за её спиной.
Лена едва не вскрикнула.
– Боже, вы меня напугали! Да, книга… странная. На ней нет ни шифра, ни названия. Вы не знаете, что это?
Старик приблизился, его очки блеснули в свете лампы. Он посмотрел на переплёт, и его морщинистое лицо стало непроницаемым.
– Не знаю. Не из нашего фонда. Вероятно, чья-то личная вещь, забытая. – Он потянулся, чтобы взять книгу. – Лучше оставьте её. Выглядит… старой.
Но Лена инстинктивно прижала находку к себе.
– Я… я просто посмотрю. Мне интересно. Я занимаюсь сравнительной лингвистикой, это может быть полезно.
Мистер Элбрук замер, его пальцы всё ещё были вытянуты. Он пристально посмотрел на Лену, и в его взгляде было что-то, чего она не могла расшифровать. Не страх, нет. Предостережение?
– Некоторые вещи, мисс Воронцова, лучше оставлять непрочитанными, – медленно проговорил он. – Особенно по ночам. Библиотека закрывается через пятнадцать минут.
Он развернулся и зашаркал прочь, растворившись между стеллажами.
Лена осталась одна с тяжёлой книгой в руках. Любопытство жгло её изнутри. Она достала телефон и сделала несколько снимков странных символов, затем бережно, как драгоценность, упаковала книгу в свою холщовую сумку. Звук закрывающихся на ключ тяжёлых дверей библиотеки отозвался в тишине зала эхом.
Дорога до её маленькой квартирки в старом доме у университета прошла как в тумане. Она почти не заметила осеннего дождя, застучавшего по асфальту. Сумка с книгой жгла ей плечо, будто вместо кожи и пергамента внутри лежал кусок льда.
Квартира встретила её привычным беспорядком: стопки бумаг на столе, кружка с остатками утреннего кофе, разбросанные по дивану лингвистические журналы. Лена поставила сумку на стол, включила светильник и достала книгу. В свете тёплой лампочки она выглядела ещё загадочнее.
Она попробовала сравнить символы с известными алфавитами на компьютере: глаголица, эфиопское письмо, клинопись, даже вымершие варианты демотики. Ничего похожего. Символы были уникальны. Они не подчинялись логике известных ей языковых систем. И всё же… что-то в них было. Ритм. Как будто они не просто несли смысл, а были его физическим воплощением.
Часы пробили полночь. Лена почувствовала усталость, сдавившую виски. Но она не могла оторваться. Она взяла книгу, устроилась в кресле у окна, за которым хлестал дождь. Небо было чёрным, беззвёздным.
Её пальцы скользнули по первой строке на первой странице. Значки казались выпуклыми. Она начала вслух, медленно, пытаясь угадать фонетику, построить звучание на основе смутных аналогий.
Первый звук вышел шёпотом, больше похожим на выдох. Воздух в комнате замер. Второй слог, гортанный, непривычный для её связок, отозвался странной вибрацией в груди. Это были не просто слова. Это был ключ.
Она произнесла первую строчку целиком, дважды.
Звуки повисли в тишине, тяжёлые и плотные. Лампочка светильника моргнула, затем погасла, погрузив комнату в темноту, нарушаемую лишь тусклым светом уличного фонаря за окном. Стало холодно. Ледяной, пронизывающий холод, исходивший не с улицы, а из самой комнаты, из её центра.
Лена замерла, книга выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол.
Тень в углу комнаты сгустилась, отделилась от общей темноты, обрела форму. Высокую, могучую, с очертаниями человеческого тела, но лишённую всякой человечности. Он вышел на полоску света от фонаря.
Это был не кошмар из детских сказок. Не рогатое чудовище с копытами. Он был прекрасен и ужасен одновременно. Высокий, почти до потолка, с плечами, которые казались бы широкими даже на дверном косяке. Чёрные, будто вороново крыло, волосы падали на лоб, обрамляя лицо с резкими, безупречными чертами. Кожа бледная, как мрамор, подчёркивала губы тёмно-багрового оттенка. Но глаза… Глаза были абсолютно чёрными. Без белка, без радужки. Две бездны, в которых плясали отсветы далёкого, адского пламени.
Он был одет в одежду, которая не принадлежала ни одной эпохе: что-то среднее между длинным лаконичным кафтаном из чёрной ткани и доспехами, но доспехами из тени, а не металла.
Лена не могла пошевелиться, не могла вскрикнуть. Горло сжалось ледяным обручем.
Он сделал шаг вперёд. Пол под его ногами не скрипнул. Он парил в сантиметре от деревянных досок. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, упал на неё, затем на книгу у её ног.
– Так, – его голос был низким, бархатным, и в нём звенели тысячи заглушённых стонов. Он говорил на русском, но с едва уловимым, древним акцентом. – Призыв был… слаб. Детский лепет. Но достаточен.
Лена попыталась отодвинуться, сползти с кресла, но её тело не слушалось.
– Кто… что ты? – выдавила она шёпотом.
Он усмехнулся. Это выражение не имело ничего общего с теплом.
– Ты знаешь, кто я. Ты прочитала Имена. Ты позвала. Разве ты не чувствуешь?
Он медленно протянул руку. Длинные, идеальные пальцы с острыми, темными ногтями приблизились к её лицу. Лена зажмурилась, ожидая прикосновения, боли, смерти.
Но он лишь провёл кончиком ногтя по её щеке, едва касаясь кожи. По телу пробежала волна леденящего огня, смесь невыносимого ужаса и какого-то извращённого, запретного наслаждения.
– Страх, – прошептал он, и его дыхание пахло дымом, ладаном и медью. – Страх и… любопытство. Интересная смесь.
Он отступил на шаг, осматривая её жалкое жилище с видом владельца, впервые входящего в новое, скромное владение.
– Я – Азазель. Хранитель Равновесия. Судья. Палач. – Он повернул к ней своё адское лицо. – И теперь, маленький лингвист, ты моя дверь. Моя проводница в этот слой реальности. Ты привязала меня к себе этими словами. До конца твоей жалкой, мимолётной жизни… или до тех пор, пока я не решу иначе.
Лена наконец нашла в себе силы упасть с кресла на пол. Она отползала от него, спиной натыкаясь на стену.
– Уходи… – хрипло прошептала она. – Уходи, я… я не хотела…
– Хотела, – перебил он резко. Его голос стал твёрдым, как сталь. – Ты жаждала знания. Жаждала прикоснуться к запретному. Ты получила его. И теперь будешь пожинать плоды.
Он наклонился, поднял книгу с пола одним движением. Казалось, тени сами потянулись к нему, отдавая фолиант.
– Это не учебник. Это договор. Твоя душа поставила подпись, когда твой язык произнёс звуки.
– Я не понимала, что читаю!
– Незнание не освобождает от последствий, девочка, – в его тоне прозвучала ледяная насмешка. – Особенно в делах, касающихся нас.
Он подошёл к окну, глядя на спящий город, залитый дождём.
– Много греха. Много шума. Много… работы. – Он обернулся. Его чёрные глаза, казалось, поглощали весь слабый свет в комнате. – Ты будешь видеть то, что вижу я. Слышать то, что слышу. Ты будешь моим свидетельством. А я… я буду наводить порядок. Начинаем с завтрашнего дня. А сейчас… – он сделал шаг, и пространство вокруг него затрепетало, – …спи. Завтра тебе понадобятся силы.
Он не сделал ни одного жеста, но непреодолимая тяжесть навалилась на веки Лены. Сознание поплыло, погружаясь в тёмные, бездонные воды. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила её, – его силуэт, растворяющийся в тенях комнаты, и два горящих угля глаз, наполненных холодной, безжалостной властью.
А последнее, что она услышала, был его голос, звучавший уже не в ушах, а прямо в её сознании:
– Добро пожаловать в настоящий мир, Лена Воронцова. Тот, что скрыт под слоем ваших жалких иллюзий. Потеряй надежду.
Глава 2 Первое свидетельство
Солнце било Лене прямо в лицо. Она застонала, отвернулась, пытаясь укрыться в подушке, но тело будто налилось свинцом. Каждая мышца болела, голова раскалывалась, как после тяжелейшего гриппа. Она лежала, не открывая глаз, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей.
Библиотека. Книга. Странные символы. Ночь… Чтение вслух.
И он.
Лена резко открыла глаза. Комната была залита утренним светом. Всё стояло на своих местах: книги, кружка, упавшая на пол тетрадь. Не было никаких следов присутствия, никакого сгустка тьмы в углу.
«Кошмар, – подумала она с отчаянной надеждой. – Напряглась, уснула за книгой. Галлюцинация».
Она села на кровати, и мир поплыл. В висках застучало. И тогда она почувствовала – не увидела, а именно почувствовала – холодное, чуждое присутствие где-то на периферии сознания. Будто кто-то стоял у неё за спиной, дыша ледяным воздухом на шею. Она обернулась. Никого.
– Собирайся, – прозвучал голос. Низкий, бархатный, пронизывающий насквозь. Он звучал не снаружи, а внутри её черепа, яснее собственных мыслей. – Работа не ждёт.
Лена вскрикнула, прижала ладони к ушам, но это не помогало.
– Уйди! Ты не настоящий!
Последовало негромкое шипение, похожее на смех.
– Отрицание – первая стадия. Скучно. Одевайся. Идём.
– Куда? Я никуда не иду с тобой!
– У тебя нет выбора. Или ты выйдешь сама, или я вытащу тебя в том, в чём ты есть. Местным обитателям, думаю, будет интересно посмотреть на такое зрелище.
В его тоне не было угрозы. Была констатация факта. Лена поняла, что он сделает это. Без тени сомнения.
Дрожащими руками она натянула джинсы, свитер, наскоро убрала волосы в хвост. Всё это время она чувствовала на себе его взгляд – тяжёлый, оценивающий, лишённый всякого человеческого интереса. Как хищник смотрит на добычу, которую пока решил не трогать.
– Книгу, – напомнил голос, когда она уже тянулась к двери.
Та самая книга в кожаном переплёте лежала на её рабочем столе, как невинное украшение. Она казалась холоднее всего в комнате. Лена взяла её, сунула в рюкзак, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
Улица встретила её осенней свежестью и обыденностью. Люди шли на работу, студенты спешили на пары, кто-то выгуливал собак. Никто не смотрел на неё дважды. Никто не видел ледяной сгусток ужаса, который она тащила за собой на невидимой привязи.
– Направо, – скомандовал голос в её голове.
– Почему? – прошептала она, стараясь шевелить губами как можно меньше.
– Потому что там грех. Он кричит. Разве ты не слышишь?
Лена напряглась. Она слышала только гул машин, разговоры, смех. И потом… краем сознания, будто далёкий, неприятный звон, она уловила что-то ещё. Не звук, а скорее вибрацию. Отвратительную, маслянистую, исходившую из переулка между двумя старыми доходными домами.
– Идём.
Она сопротивлялась. Ноги стали ватными. Но какая-то внешняя сила, холодная и непреодолимая, буквально развернула её и потащила в сторону переулка.
Там пахло мусором и сыростью. В дальнем конце, спиной к ним, стоял мужчина в дорогом кашемировом пальто. Он о чём-то оживлённо и с улыбкой говорил по телефону. А перед ним, прижавшись к стене, стояла девочка. Лет пятнадцати. Лицо бледное, в синяках. Одежда потрёпанная, но чистая. В руках она сжимала свёрток с какими-то вещами.
– …да, конечно, дорогая, всё решим, – сладким голосом говорил мужчина в трубку. – Просто дела. Через час буду дома. Целую.
Он положил телефон в карман, и его улыбка исчезла, сменившись холодной, деловой жестокостью.
– Ну что, Настя, подумала? Твой папашка должен мне круглую сумму. Ты отработаешь. Это будет быстрее и… безболезненнее для него. И для тебя.
Девочка молчала, её плечи тряслись.
– Видишь? – голос Азазеля в голове Лены звучал почти удовлетворённо. – Грех намерения. Грех принуждения. Грех использования слабости. Его душа уже почернела, как старая рана.
– Надо… надо вызвать полицию, – прошептала Лена, нащупывая в кармане телефон.
– Полиция? – в его тоне прозвучало искреннее презрение. – Они приедут, составят бумаги. Он заплатит штраф или выйдет под залог. А потом найдёт её снова. Или другую. Нет. Суд уже вынесен.
Мужчина сделал шаг к девочке, протянул руку, чтобы схватить её за подбородок.
В этот момент свет в переулке угас. Небо не затянуло тучами – просто тени стали гуще, насыщеннее, будто сама реальность сжалась вокруг этого одного места. Воздух стал леденящим.
Мужчина остановился, почувствовав неладное. Он обернулся.
И увидел его.
Азазель стоял в трёх метрах, материализовавшись из клубка теней у стены. Он казался ещё выше, ещё массивнее в этом тесном пространстве. Его чёрные глаза были устремлены на мужчину.
Девочка Настя, похоже, его не видела. Она просто съёжилась, чувствуя новый, всесокрушающий ужас.
Мужчина отступил на шаг. Его самоуверенность испарилась.
– Кто… кто вы? – выдавил он. – Что вам надо? Деньги? Берите! – Он судорожно полез во внутренний карман.
– Мне не нужны твои бумажки, тлен, – голос Азазеля гремел в самом воздухе, заставляя вибрировать стены. Он говорил так, что его слышали все присутствующие. – Мне нужна твоя душа. Она гниёт, отравляя мир вокруг.
– Это… это шутка? Розыгрыш? – мужчина засмеялся истерично, продолжая отступать. – Я заплачу! Сколько?
Азазель сделал шаг вперёд. Просто шаг. Но пространство сжалось, и он оказался прямо перед мужчиной.
– Ты приговариваешь слабых к страданию. Теперь сам испытаешь меру этого страха.
Азазель протянул руку. Он не коснулся мужчины физически. Его длинные пальцы с темными ногтями сжались в воздухе, в нескольких сантиметрах от груди жертвы.
Мужчина вдруг замер. Его глаза расширились. Рот открылся в беззвучном крике. Он схватился за грудь, как будто у него случился сердечный приступ, но это было нечто иное. Лена видела, как из его рта, ушей, даже из пор кожи начало подниматься что-то тёмное, похожее на густой, чёрный дым. Дым греха. Страха. Вины.
– Нет… пожалуйста… – хрипел мужчина, медленно оседая на колени. – Я… я всё исправлю…
– Слишком поздно, – холодно произнёс Азазель. – Покаяние из страха – не покаяние. Это просто ещё одна ложь.
Тёмная субстанция вытягивалась из тела, становясь всё плотнее. Сам мужчина как будто усыхал на глазах, его кожа серела, обтягивая череп. Через несколько секунд от него осталось лишь бездыханное тело, скрюченное на асфальте, с выражением невыразимого ужаса на лице.
Чёрный дым закрутился вокруг руки Азазеля, а затем втянулся в его кожу, будто поглощённый. Он вздохнул, и в этом звуке было что-то похожее на… удовлетворение.
– Порядок, – произнёс он тихо.
Тени в переулке рассеялись. Снова зазвучали городские шумы. Девочка Настя, дрожа, выглянула из-за своего свёртка. Она увидела лежащее тело, вскрикнула, затем её взгляд упал на Лену, которая стояла в другом конце переулка, прислонившись к стене, чтобы не упасть.
– Вы… вы видели? Что с ним? – прошептала девочка.
Лена не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на Азазеля, который теперь был невидим для всех, кроме неё. Он стоял над телом, смотря на свою работу без тени эмоций.
– Скажи ей, что он умер. От сердца, – приказал он Лене, не отрывая взгляда от своего «творения». – Это даже будет правдой. От разрыва сердца. Душевного.
Лена заставила себя заговорить, голос её был хриплым.
– Он… ему стало плохо. Сердце. Уходи, вызывай скорую. И… и больше сюда не возвращайся. Забери отца и уезжай. Поняла?
Девочка кивнула, глаза полные слёз и недоумения, схватила свой свёрток и выбежала из переулка.
Когда они остались одни (если можно было назвать «одни» ситуацию, когда с тобой демон), Лена наконец рухнула на колени. Её вырвало прямо на асфальт.
– Слабо. Очень слабо, – раздался голос Азазеля над ней. – Это только начало. Ты станешь свидетелем множества таких моментов. Привыкнешь.
Она подняла на него заплаканные глаза.
– Ты убил его.
– Я исполнил приговор. Я восстановил равновесие. Его зло перестало отравлять этот мир. Теперь оно часть меня. Топливо.
– Ты монстр.
Он наклонился. Его бесстрастное лицо оказалось в сантиметрах от её.
– Да. И ты призвала монстра. Теперь живи с этим. Или умри. Выбор, в общем-то, есть. Но помни – твоя смерть не разорвёт договор. Твоя душа уже заложена. Она будет гореть, пока я не решу иначе.
Он выпрямился.
– А теперь встань. У нас сегодня ещё много дел. Город полон грешников. И их крики… – он прикрыл на мгновение свои бездонные глаза, будто прислушиваясь, – …они становятся музыкой.
Глава 3 Вкус греха и первые искры
Лена шла по улице, как автомат, не замечая людей вокруг. В ушах стоял гул, а в горле привкус желчи и чужого ужаса. Она зашла в первую попавшуюся кофейню, заказала двойной эспрессо и рухнула за столик у окна, спрятав лицо в ладонях.
– Сентиментальность – роскошь, которую ты не можешь себе позволить, – прорезал её мысли ледяной голос.
Она вздрогнула, но не подняла головы.
– Оставь меня в покое. Хотя бы на пять минут.
– Ты думаешь, что твои пять минут чего-то стоят? В это время где-то ломают жизнь. Где-то отравляют душу. Твоё «покой» – соучастие.
– Я ни в чём не соучастница! – прошептала она сквозь зубы, боясь, что окружающие примут её за сумасшедшую. – Ты сам явился. Сам всё сделал.
– По твоему зову. И ты наблюдала. Ты – необходимое условие. Без живого свидетеля из плоти, привязанного к этому миру, моё вмешательство было бы… грубее. Менее избирательным. Ты – фильтр. И ты будешь фильтровать.
Она наконец подняла на него взгляд. Он сидел напротив, в пустом, по мнению всех остальных посетителей, кресле. Откинувшись, одной рукой положив на стол, другой медленно проводя пальцем по краю сахарницы. Его прикосновение оставляло лёгкий иней на стекле.
– Почему я? – спросила она, и в её голосе была уже не истерика, а пустая, бездонная усталость. – Почему не какой-нибудь фанатик, который молится на такое? Почему не преступник?
Азазель склонил голову набок, изучая её. Его чёрные глаза казались бездонными колодцами.
– Фанатик верит. Он искажает волю своими догмами. Преступник жаждет власти для себя. Ты… ты просто любопытна. Чистый инструмент. Незамутнённый сосуд. И в тебе есть искра… сопротивления. Это делает процесс интереснее.
– Процесс? – она сглотнула. – Ты говоришь, как будто это эксперимент.
– Всё – эксперимент. Вечность длится долго. Надо себя как-то развлекать.
Он произнёс это с такой холодной, нечеловеческой отстранённостью, что по спине Лены побежали мурашки. Это было страшнее любой ярости.
– Что ты со мной сделаешь? – тихо спросила она.
– Сделаю? Я уже сделал. Я вошёл в твою жизнь. Теперь ты будешь видеть истинную суть этого мира. А я буду её… подрезать. Как садовник.
– Убийца.
– Санитар, – поправил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая нотка чего-то, похожего на раздражение. – Ты цепляешься за ваши хрупкие ярлыки. «Добро», «зло», «убийство». Примитивно. Есть порядок и хаос. Гармония и диссонанс. Я служу первому. Твоё общество порождает второе. Я привожу систему в равновесие.
Он вдруг замолчал, его взгляд стал отсутствующим, будто он прислушивался к чему-то далёкому.
– Он близко. Пойдём.
– Кто? Опять? – в голосе Лены прозвучал страх.
– Другой сорт греха. Более… личный. Более сладкий для искоренения.
Он встал, и Лена почувствовала знакомое ледяное давление, заставляющее её двигаться. Она бросила деньги на стол и вышла на улицу, следуя невидимому импульсу.
Он привёл её в дорогой жилой комплекс в центре города. Охрана, стекло, сталь. Они прошли через роскошный вестибюль – Лена шла, а Азазель просто растворялся в тенях и появлялся впереди, невидимый для камер и людей. Они поднялись на лифте на верхний этаж. Лена понимала, что должна выглядеть подозрительно, но охранник у лифта смотрел сквозь неё, будто находясь в лёгком трансе. Влияние демона.
Пентхаус занимал весь этаж. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились звуки фортепианной музыки, смех, звон бокалов. Лена замерла на пороге.
– Входи, – приказал Азазель. Он уже был внутри, его силуэт вырисовывался на фоне панорамных окон с видом на ночной город.
Лена вошла. Это был мир глянца и денег. Дорогая мебель, современное искусство на стенах, толпа красивых, ухоженных людей с бокалами в руках. Никто не обратил на неё внимания. Азазель стоял в центре комнаты, и люди просто обтекали его, не замечая, но инстинктивно отодвигаясь, как от сквозняка.
Его взгляд был прикован к мужчине лет сорока с пяти. Хозяин вечера. Он стоял у камина, рассказывая что-то с обаятельной улыбкой, обнимая за талию свою жену – изящную блондинку с печальными глазами. Рядом крутилась маленькая девочка лет шести, в пышном платьице, показывая гостям рисунок.
– Посмотри на него, – голос Азазеля зазвучал прямо в её уме, настойчиво и тихо. – Вглядись.
Лена посмотрела. И вдруг… увидела. Не глазами. Каким-то внутренним зрением, которое теперь было открыто. От мужчины исходило тусклое, грязное свечение. От его рук, которые так нежно лежали на жене, тянулись тонкие, липкие нити – нити лжи, предательства, манипуляции. А вокруг его ауры вились тени – смутные, искажённые образы других женщин, слёз, шантажа.
– Он изменяет жене, – прошептала Лена. – Обманывает.
– Не просто изменяет, – поправил Азазель. – Он ломает жизни. Использует своё положение, деньги, власть. Его жена знает. И молчит, потому что боится потерять этот мир. Его дочь чувствует холод между родителями. Это гниль. Она разъедает их изнутри. Он не убивает физически. Он убивает души. Медленно. И наслаждается своей безнаказанностью.
– Но это… это не смертный грех. Это не как тот…
– Грех не меряют литрами, девочка. Его меряют последствиями. И на его совести уже есть одна молодая жизнь, которая не выдержала его «игры». Она покончила с собой. Ты чувствуешь её призрак? Здесь, в углу?
Лена посмотрела в указанном направлении и содрогнулась. В тени у высокой вазы ей померещилось бледное лицо девушки с пустыми глазами.
– Что ты собираешься сделать? – голос её дрожал.
– То же, что и всегда. Восстановить равновесие.
Азазель двинулся сквозь толпу. Музыка вдруг стала приглушённой, фальшивой. Воздух сгустился. Только Лена видела, как он подошёл к мужчине.
Хозяин дома вдруг замолк в середине предложения. Его лицо побледнело. Он отпустил жену, схватился за сердце.
– Дмитрий? Что с тобой? – испугалась жена.
Но он не слышал её. Он смотрел прямо перед собой, туда, где для него одного теперь материализовался Азазель во всей своей ужасающей красоте.
– Дмитрий Волков, – произнёс демон, и его голос звучал только для двоих – для грешника и для Лены. – Твои игры в божество закончены.
– Кто… вы? – прохрипел Дмитрий, отступая, натыкаясь на каминную решётку. Гости замерли в недоумении.
– Суд. И возмездие.
Азазель не стал церемониться. Он поднял руку, и из груди Дмитрия потянулись те самые липкие, тёмные нити – весь его обман, его лицемерие, его жестокость, прикрытая маской добропорядочности. Они вытягивались с тихим, противным шелестом, будто отдирали от живого мяса.
Но было кое-что иное. Среди этой тьмы мелькали искорки чего-то светлого, но увядшего. Любовь к дочери? Искренняя, но задавленная его эгоизмом? Жалость к жене, тут же затоптанная презрением к её слабости?
Дмитрий не кричал. Он стоял, дрожа, с лицом, искажённым осознанием всего содеянного. Он видел всё. Всех, кого предал, сломал, использовал. Все слёзы, всю боль.
– Прости… – выдавил он шёпотом, и в этом слове была такая бездна отчаяния, что Лена почувствовала, как сжимается её собственное сердце.
– Прощения проси у них, – холодно бросил Азазель, кивнув в сторону призрака в углу и на его живую жену, которая в ужасе смотрела на мужа, не понимая, что происходит. – Я же даю лишь справедливость.
Нити оборвались. Тёмная субстанция втянулась в ладонь Азазеля. От Дмитрия не осталось безжизненного тела, как в прошлый раз. Он просто… опустошился. Рухнул на колени, смотря в никуду мутными, ничего не видящими глазами. Его разум, его личность – всё, что делало его тем, кем он был, – было вырвано с корнем. Осталась лишь оболочка.
В комнате воцарилась паника. Кто-то звонил в скорую, жена рыдала, прижимая к себе дочь, которая громко плакала.
Азазель вернулся к Лене, стоявшей в дверном проёме. На его лице не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была только… завершённость.
– Готово.
Он повернулся, чтобы уйти, но Лена, движимая внезапным порывом, схватила его за руку. Вернее, попыталась схватить. Её пальцы коснулись не плоти, а ледяной, плотной тьмы, обжигающей холодом. Она дёрнулась, но не отпустила.
– Подожди!
Он медленно обернулся, его чёрные глаза сузились.
– Ты смеешь прикасаться ко мне?
– Ты стёр его. Не убил… стёр. Что с ним теперь будет?
– Он будет жить. Растительным существом. Напоминанием о том, что случается, когда играешь с чужими душами. Его жена получит состояние и свободу. Дочь – шанс вырасти без лживого образца. Это – равновесие.
– Это жестоко!
– Это – правда, – он резко высвободил руку. Его движение было стремительным, и он оказался слишком близко. Его ледяное дыхание коснулось её губ. – И ты начинаешь меня утомлять своими человеческими сантиментами. Ты думаешь, мир справедлив? Добрых награждают, злых наказывают? – он горько усмехнулся, и в этой усмешке звучала тяжесть тысячелетий. – Я – единственная справедливость, которая у вас есть. И ты теперь часть этой машины. Прими это.
– Я не могу принять это! Я не хочу видеть… чувствовать это!
– Ты уже чувствуешь, – он прошептал, и его голос вдруг стал низким, почти ласковым, отчего стало ещё страшнее. – Я вижу, как ты дрожишь. Не только от страха. От возбуждения. От близости к силе. От того, что видишь истину, скрытую ото всех. Это темнит тебя, Лена. И это… интересно.
Он провёл пальцем по её щеке, и по телу пробежал разряд – леденящий и пьянящий одновременно.
– А теперь идём. Твой моральный кризис подождёт. В городе ещё столько греха, который требует очищения.
Он растворился в тени, оставив её одну на пороге пентхауса, в окружении чужих криков и плача, с губами, всё ещё обожжёнными холодом его присутствия, и с душой, в которой страх отчаянно боролся с чем-то новым, тёмным и запретным – с острой, непрошенной искрой любопытства к тому, что будет дальше.
Глава 4 Голод и невидимые узы
Последующие дни слились для Лены в череду кошмаров наяву. Азазель не давал ей покоя. Он будил её посреди ночи, заставлял бросать работу в библиотеке и следовать за ним в самые разные уголки города. Суды происходили везде: в тёмных подворотнях, в кабинетах с видом на город, в дешёвых мотелях и роскошных спа-салонах. Она видела, как он «забирал» насильника, преследовавшего свою жертву годами; как выжигал ложь из политика, продававшего интересы целого района; как обрывал нити манипуляций, опутавшие семью, где взрослые дети высасывали последние соки из престарелой матери.
Лена почти перестала спать. Ела на бегу. Перестала отвечать на звонки подруг и коллег. Она жила в постоянном напряжении, её нервы были натянуты до предела. И сквозь этот ужас всё сильнее пробивалось то самое, о чём он намекнул – странное, извращённое понимание. Она начинала «видеть» грех так же, как он. Тёмные пятна на душах, липкие нити, кривые ауры. Мир раскрывался перед ней как гниющее, но поразительно сложное полотно.
Однажды поздним вечером они вернулись в её квартиру после «дела» с ростовщиком, калечившим должников не физически, а психологически, доводя до самоубийств. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от энергии произошедшего. Лена стояла посреди гостиной, дрожа, обхватив себя руками. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли.
– Сегодня ты молчала, – раздался голос Азазеля. Он материализовался у окна, глядя на ночной город. Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из тёмного мрамора. – Не протестовала. Не пыталась отвернуться.
– Что толку? – её голос был хриплым, пустым. – Ты всё равно сделаешь по-своему. А они… они действительно были…
– Монстрами? – он закончил за неё, поворачивая голову. – Да. Но монстрами, которых взрастил ваш мир. Удобными, успешными, уважаемыми монстрами.
– Я не спорю, – прошептала она. И это была правда. Ужас этих дней стёр границы её прежней морали. Она чувствовала себя сбитой с толку, потерянной. – Я просто… устала.
– Голодна, – поправил он. Он оторвался от окна и медленно пошёл к ней. Его шаги были бесшумными. – Ты не ела нормально с момента нашего знакомства. Твое тело слабеет. А мне нужен крепкий проводник.
– Не заботься обо мне, – бросила она с горькой усмешкой.
– Это не забота. Это прагматизм. – Он остановился перед ней. Разница в росте заставляла её задирать голову. – Ты сейчас упадёшь в голодный обморок, и мне придётся таскать твоё беспомощное тело по городу. Это неэффективно. Ешь.
Он не приказывал. Он констатировал. Но в его тоне была железная воля, против которой невозможно было устоять.
– У меня… ничего нет. Я не покупала продукты.
Он вздохнул – звук, похожий на лёгкий ветер в пустой трубе.
– Примитивно. – Он сделал едва уловимый жест пальцами.
На кухонном столе, который секунду назад был пуст, появилась еда. Не домашняя, не простая. Изысканные блюда на серебряной посуде: сочный стейк с трюфельным соусом, рагу из молодых овощей, тёплый хлеб, фрукты, которые лоснились под светом лампы. И вино – тёмно-рубиновое, в хрустальном графине.
Лена уставилась на это изобилие.
– Это… откуда?
– Неважно. Ешь.
– Ты можешь… создавать вещи?
– Я могу переносить их. У кого-то из ресторана, что в двух кварталах отсюда, сейчас небольшой беспорядок на кухне и паника из-за пропавшего заказа для важного гостя, – он сказал это с лёгкой, зловещей усмешкой. – Ешь, пока я не передумал и не забрал это обратно.
Голод, наконец, прорвался сквозь онемение. Лена неловко опустилась на стул и начала есть. Сначала медленно, потом всё быстрее, почти жадно. Еда была невероятно вкусной, и тепло начало растекаться по её замёрзшему телу. Она налила себе вина, сделала большой глоток. Алкоголь ударил в голову, смягчив острые углы ужаса.
Азазель наблюдал за ней. Он не садился. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его чёрные глаза неотрывно следили за каждым её движением.
– Лучше? – спросил он, когда она отодвинула тарелку.
– Да, – выдохнула она, чувствуя тяжёлую сытость и лёгкое головокружение от вина. – Спасибо.
Слово сорвалось само собой, и она тут же пожалела. Благодарить демона за украденный ужин?
Он поднял бровь – единственная почти человеческая реакция, которую она у него видела.
– Благодарность? Интересно. Говоришь, что ненавидишь меня, боишься, называешь монстром… но «спасибо» вылетает само.
– Это была вежливость, – пробормотала она, отводя взгляд.
– Ложь, – он оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов в её сторону. – Ты начинаешь принимать ситуацию. Понимать необходимость. И… – он остановился прямо за её стулом. Она чувствовала ледяное сияние его близости на своей спине, – …тебя тянет к силе, которую я представляю. Ты видишь беспорядок, и ты видишь, как я этот беспорядок устраняю. Это возбуждает.
– Нет! – она резко обернулась на стуле, чтобы посмотреть на него. Вино ударило в голову, притупив осторожность. – Это отвратительно! То, что ты делаешь… как ты это делаешь…
– Но ты смотришь. И не отворачиваешься больше.
Его голос был низким, настойчивым, как физическое прикосновение. Он наклонился, оперся руками о спинку её стула, зажав её между своими руками. Его лицо оказалось в сантиметрах от её. Она могла разглядеть мельчайшие детали: идеальную линию бровей, длинные ресницы, оттеняющие бездонные глаза, тонкие, холодные губы.
– Ты дрожишь, – прошептал он. Его дыхание пахло холодным камнем и далёким дымом. – Но не только от страха. Скажи, Лена… когда я сегодня забирал того ростовщика, когда он молил о пощаде… что ты чувствовала? На самом деле? Глубоко внутри?
Она хотела крикнуть «отвращение!», «ужас!». Но слова застряли в горле. Потому что правда, прорывающаяся сквозь барьеры разума и морали, была иной. Было… облегчение. Чистое, холодное, безжалостное облегчение. И чувство справедливости. Уродливой, жестокой, но – справедливости.
– Я… – её голос сорвался. – Я рада, что он больше никому не навредит.
– Вот видишь, – его губы растянулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённой всякого тепла. – Ты учишься. Тёмная сторона правды открывается тебе. И она тебе нравится.
– Мне она не нравится! – попыталась она протестовать, но звучало это слабо, даже в её собственных ушах.
– Лжешь себе. Самый опасный вид лжи.
Он выпрямился, освободив её из ловушки своих рук. Лена почувствовала странное опустошение, как будто источник холода и силы вдруг отдалили.
– Мы сделали перерыв. Теперь – снова за работу.
– Сейчас? Но уже ночь… Я устала.
– Грех не спит, – сказал он просто. – Одевайся. На этот раз… это будет близко. Очень близко.
В его голосе прозвучала новая нота – некое предвкушение. Лена, всё ещё пьяная от вина и сытости, медленно поднялась.
– Кто? Где?
– В соседнем подъезде. Третий этаж. Муж и жена. – Его глаза метнули искры адского пламени. – Он регулярно избивает её. А она… покрывает его. Лжёт врачам, соседям, себе. Их грех переплетён, как ядовитые плющи. Интересный случай.
Лена похолодела. Это было здесь, в её доме. За стеной.
– Нет… – прошептала она. – Не заставляй меня…
– Тебя уже никто ни о чём не просит, – его голос стал твёрдым, как сталь. – Ты идешь. Или я пойду один, а потом вернусь и расскажу тебе каждую деталь. И ты будешь видеть это в своих снах. Выбирай.
Выбора, как всегда, не было. Она накинула куртку и вышла за ним в ночь, чувствуя, как стены её собственного дома, её убежища, рушатся, погребая под обломками последние остатки её прежней жизни. И где-то в глубине, под слоями страха и отвращения, копошилось жуткое, непрошенное понимание: он был прав. Она хотела видеть. Хотела знать, что будет дальше. Даже если это сожжёт её душу дотла.
Глава 5 За стеной
Лестничная клетка в соседнем подъезде пахла старой штукатуркой, варёной капустой и отчаянием. Лампочка на третьем этаже мигала, отбрасывая нервные тени. Лена стояла, прижавшись спиной к холодной стене, слушая.
Сначала доносился мужской голос – густой, хриплый, переполненный яростью.
– Я тебе сказал, курица бестолковая! Где деньги? Где мои деньги?!
Женский голос в ответ – тихий, плачущий, заикивающий:
– Витя, я не брала, клянусь… Может, ты сам…
Звук оплеухи был резким, влажным. Затем глухой удар о что-то мягкое – вероятно, о тело.
– Не ври мне! Ты всё врешь!
Азазель стоял рядом, невидимый для мира. Его профиль в полутьме казался вырезанным из чёрного льда. Он не смотрел на дверь, из-за которой доносились звуки. Он смотрел на Лену.
– Слышишь? – его мысленный голос был тише шепота, но отчётливей крика. – Не просто звуки. Слышишь разрыв? Её душа рвётся на части. От страха. От лжи, которую она вынуждена носить в себе. А его… его душа уже не рвётся. Она каменеет. Обрастает скорлупой самооправдания.
Лена сжала кулаки, ногти впились в ладони. Она хотела закричать, броситься туда, вызвать полицию… Но её тело не слушалось. Его воля держала её на месте, как в тисках.
– Почему мы просто стоим? – прошипела она, обращаясь к пустоте, в которой только она могла видеть его очертания. – Иди и… сделай что-нибудь! Как с теми!
– Нетерпение, – в его тоне прозвучала лёгкая насмешка. – Ситуация не столь однозначна. Он – агрессор. Но она – соучастница. Своей слабостью, своим молчанием она даёт ему право продолжать. Она связала себя с ним узами страха и искажённой любви. Это нужно разорвать. Обоим.
За дверью послышались рыдания, чередующиеся приглушёнными стонами.
– Пора, – сказал Азазель и сделал шаг к двери. Она отворилась сама собой, без звука, будто замки и защёлки просто перестали существовать.
Квартира была убогой. Запах немытой посуды, дешёвого алкоголя и страха. В центре комнаты, на засаленном ковре, стоял крупный мужчина в растянутой майке. Его лицо было красным от злости. Перед ним, прижавшись к дивану, сидела худая женщина с заплывшим от слёз лицом. На её щеке алел свежий синяк.
Они оба замерли, увидев в дверном проёме Лену. Удивление на секунду затмило гнев и страх.
– Ты кто? – рявкнул мужчина, делая шаг вперёд. – Как вломилась? Пошла вон!
Но его взгляд скользнул мимо Лены и ухватился за фигуру, которая вошла следом. Азазель материализовался во всей своей леденящей душу красе, заполнив собой убогое пространство.
Женщина вскрикнула и забилась в угол дивана. Мужчина отпрянул, его злость мгновенно сменилась животным ужасом.
– Ч… что? Кто вы?!
– Виктор, – произнёс Азазель. Его голос был тихим, но он резал слух, как стекло. – И Светлана. Два греха в одном гнезде.
– Убирайтесь! – закричал Виктор, но в его крике не было силы, только паника. – Я вызову полицию!
– Они не придут, – просто сказал демон. – Сегодня судят не они.
Азазель повернулся сначала к женщине.
– Светлана. Ты боишься боли. Боишься остаться одна. Боишься, что он уйдёт. И этот страх позволил тебе забыть, кто ты. Позволил тебе врать врачам, что ты упала. Позволил тебе оправдывать его перед соседями. Ты не жертва. Ты – сообщница в уничтожении собственной души.
Женщина зарыдала, закрывая лицо руками.
– Я не могу… он же…
– Ты можешь, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала не просто констатация, а нечто, похожее на давление. Не физическое, а волевое. – Посмотри на него. Не как на мужа. Не как на угрозу. Посмотри на него как на болезнь. Которая убивает тебя. И которой ты позволяешь убивать себя.
И Светлана посмотрела. И Лена, стоя в дверях, увидела, как в глазах женщины что-то меняется. Страх не исчез, но его сместило острое, болезненное осознание. Осознание всей правды, которую она годами хоронила в себе.
– Твой выбор сейчас, – продолжил Азазель. – Остаться в этом аду по своей воле, продолжая питать его своим страхом… или разорвать цепь.
– Я… я боюсь, – прошептала Светлана.
– Знаю. Но иногда единственный способ перестать бояться – сделать то, чего боишься больше всего.
Потом Азазель обернулся к Виктору. Тот уже был не тот самоуверенный тиран. Он дрожал, как осиновый лист, его взгляд бегал по комнате в поисках выхода, которого не было.
– А ты, Виктор. Ты ищешь силу в слабости других. Ты не мужчина. Ты – паразит, питающийся чужой болью. Твоя власть – иллюзия, построенная на страхе одной женщины. Посмотри, что останется, когда этот страх исчезнет.
И Виктор посмотрел на свою жену. И в её глазах он больше не увидел привычного страха. Он увидел… жалость. И решимость. И это было для него страшнее любого демона.
– Нет… Света, прости, я больше не буду, я… – он попытался подойти к ней, протянул руки.
Но Азазель снова вмешался.
– Слишком поздно для слов. Теперь – время расплаты.
Демон поднял руку. Но на этот раз он не стал вытягивать тёмную субстанцию. Вместо этого от его пальцев потянулись тонкие, почти невидимые нити света. Они обвили Виктора, не причиняя физической боли, но заставляя его застыть в неестественной позе.
– Ты так любил причинять боль, чувствовать власть? Теперь почувствуй это на себе. Но не физически. Ты будешь чувствовать каждую боль, каждую слезу, каждую секунду страха, которые причинил ей. Все сразу. И будешь чувствовать, пока не поймёшь. А поймёшь ли – зависит от тебя.
Глаза Виктора закатились. Он не кричал. Он просто издавал тихий, непрерывный стон, а по его лицу текли слёзы, но не от физического страдания, а от того внутреннего ада, в который его погрузили.
Потом Азазель повернулся к Светлане.
– Он будет в таком состоянии, пока не искупит свою вину перед тобой. А ты… ты свободна. Твоя связь с ним разорвана. Ты больше не боишься его. Теперь бойся за него, если захочешь. Или уйди и начни жизнь заново. Выбор твой.
Светлана медленно поднялась с дивана. Она не смотрела на своего мужа, который стоял, застывший в немом крике. Она посмотрела на Азазеля, затем на Лену. В её глазах была пустота, но пустота после бури, а не перед ней.
– Спасибо, – прошептала она и, не оглядываясь, вышла из квартиры, пройдя мимо Лены в полуобморочном состоянии.
Когда они остались одни, Азазель отпустил Виктора. Тот рухнул на пол, обхватив голову руками, и начал беззвучно рыдать.
– Пойдём, – сказал демон Лене, выходя в подъезд.
Она последовала за ним, её ноги подкашивались. На лестничной площадке она остановилась, облокотившись на перила.
– Что… что ты сделал? Ты не забрал его душу.
– Не всегда нужно забирать. Иногда нужно… переучить. Дать шанс. Его душа ещё не полностью окаменела. Была искра раскаяния, глубокая, под слоями гнева и оправданий. Я дал ему возможность эту искру раздуть. Или задохнуться в собственной вине.
– А она? Ты… помог ей.
Он обернулся. Его чёрные глаза в мигающем свете лампочки казались бездонными.
– Я восстановил равновесие. Она была в рабстве. Теперь свободна. Он был тираном. Теперь – узник собственной совести. Это более изощрённое наказание. И более действенное.
Он подошёл к ней. В тесном пространстве лестничной клетки его присутствие было почти физически ощутимым.
– Ты сегодня многое увидела. Не просто суд. Но и… милосердие, по-своему.
– Милосердие? – она фыркнула, но без прежней силы. – Ты сломал его разум!
– Я дал ему зеркало. Смотреть в него или разбить – его выбор. – Он пристально посмотрел на неё. – А ты? Что ты выбираешь, Лена? Продолжать дрожать от ужаса? Или начать видеть нюансы?
Он протянул руку, и его пальцы почти коснулись её подбородка. Она не отпрянула.
– Ты сильнее, чем думаешь. И темнее, чем надеешься. Мне начинает это… нравиться.
Его прикосновение так и не состоялось. Он опустил руку и растворился в тени, оставив её одну на лестнице, с эхом чужих рыданий за дверью и с новым, ещё более страшным вопросом в душе: что, если в его жестокости действительно есть своя, извращённая логика? И что, если её растущее понимание этой логики – это не предательство себя, а пробуждение чего-то нового?
Глава 6 Зеркало для души
На следующее утро Лена проснулась от оглушительной тишины. Не физической – за стеной бубнил телевизор, на улице гудели машины. Тишина была внутри. Тот привычный гул ужаса и паники, который сопровождал её последние дни, притих. Осталась только глухая, тяжёлая пустота и странная, звенящая ясность.
Она лежала, уставившись в потолок, и в голове, без его приказа, проигрывались вчерашние кадры. Не сам акт насилия, а моменты после. Взгляд Светланы. Не страх, а… освобождение. И Виктор, сломленный не физической силой, а грузом собственной вины.
«Милосердие, по-своему», – эхом отозвался в памяти его голос.
«Чушь», – тут же отрезала её рациональная часть. «Он сломал человека. Другого способа не было?»
Но был ли другой способ? Полиция? Соцслужбы? Она знала, как такие истории часто заканчиваются: бесконечные заявления, отпущение под подписку, возвращение домой и новая, усиленная волна ярости.
Она встала, её движения были медленными, автоматическими. Заварила кофе. Руки не дрожали. В этом и была странность – отсутствие привычной дрожи.
– Ты размышляешь, – его голос прозвучал у неё в голове так же естественно, как её собственные мысли. Он не материализовался. Просто был. Всегда.
Лена вздрогнула, но не от страха, а скорее от неожиданности. Она уже привыкла к этому внутреннему собеседнику.
– Разве я могу это остановить? – пробормотала она, садясь за стол с кружкой.
– Нет. И не надо. Рефлексия – признак работы сознания. Глупый инструмент мне не нужен.
– Спасибо за комплимент, – она с иронией сделала глоток горького кофе.
Последовала короткая пауза. Он, казалось, изучал её.
– Ты изменилась. За ночь. Страх отступил. На его месте… что? Любопытство? Принятие?
– Неприятие, – быстро ответила она. Но это была ложь, и они оба это знали. Неприятие боролось с чем-то другим. С пониманием.
– Лжешь, – констатировал он, и в его «голосе» прозвучало нечто похожее на удовлетворение. – Но это уже более сложная ложь. Не примитивный ужас, а попытка защитить остатки своей прежней морали. Это прогресс.
– Не называй это прогрессом, – резко сказала она вслух. – То, что я перестаю тебя бояться как монстра из сказки, не значит, что я начинаю тебе симпатизировать.
– А я и не монстр из сказки. Я – необходимость. И симпатия здесь ни при чём. Речь идёт о признании.
Он материализовался напротив, на пустом стуле. Сегодня он выглядел… менее осязаемым. Более как тень, на которую набросили форму. Возможно, он экономил силы. Или просто не считал нужным тратить их на полную материализацию.
– Меня зовут, – неожиданно сказал он.
Лена уставилась на него.
– Что?
– Меня. Зовут. Уже трижды за сегодняшнее утро. Не громко. Неуверенно. Но зовут. Ты не слышишь?
Она замолчала, прислушалась. К привычным звукам города. И потом… да, краем сознания. Слабый, дрожащий зов. Не словами. Чувством. Отчаянием, смешанным с крошечной, едва теплящейся надеждой.
– Кто? – спросила она.
– Девочка. Подросток. Её грех… необычен. Она просит помощи. У того, о ком слышала в древних книжках. У «Князя Возмездия». Это… один из моих титулов.
– Она… молится тебе? – Лена не могла скрыть изумления.
– Не молится. Взывает. Её душа в такой ловушке, что даже инстинктивно тянется к той силе, которая, как она смутно чувствует, может эту ловушку разбить. Любопытно.
– И что? Ты пойдёшь?
– Мы пойдём, – поправил он. – Такие дела… требуют деликатности. И человеческого… участия.
В его последних словах прозвучала лёгкая, язвительная нотка. Он встал.
– Она близко. В старом районе, у реки. Одевайся.
Район у реки был другим городом. Заброшенные фабричные корпуса, покосившиеся деревянные дома, горы мусора. Воздух пах ржавчиной и сыростью. Азазель шёл впереди, его тень, видимая только Лене, скользила по разбитому асфальту, не касаясь земли. Она шла следом, кутаясь в куртку, чувствуя, как тот зов, который он упомянул, становится всё сильнее. Теперь это было похоже на тихий, непрерывный плач.
Он остановился у одного из деревянных домов, больше похожего на сарай. Окна были заколочены, кроме одного на втором этаже – там горел тусклый свет.
– Здесь, – сказал Азазель. – Её ловушка – не снаружи. Внутри.
Он посмотрел на Лену, и его бездонные глаза казались особенно тёмными в сером свете дня.
– На этот раз ты войдёшь первая.
– Я? Почему?
– Потому что она позвала силу, но испугается её явления. Твоё лицо, твоя человечность… успокоят. Смягчат шок. А я… буду рядом.
В его словах была непоколебимая уверенность. И снова – не приказ, а констатация самого эффективного пути.
Лена глубоко вздохнула и постучала в покосившуюся дверь. Долгое молчание. Потом скрип шагов. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось бледное, исхудавшее лицо девочки лет шестнадцати. Глаза огромные, испуганные, с тёмными кругами.
– Чего? – голос был хриплым, безжизненным.
– Я… меня зовут Лена. Я… чувствую, что тебе плохо. Могу я войти?
Девочка уставилась на неё, изучая. Потом её взгляд скользнул за Лену, в пустоту, где стоял Азазель. И Лена увидела, как зрачки девочки расширились. Она почувствовала его. Не увидела, но почувствовала.
– Он… с тобой? – прошептала девочка.
– Да, – честно ответила Лена. – Но он не сделает тебе больно. Мы здесь, чтобы помочь.
Цепочка упала со скрежетом. Девочка отступила, впуская их в темноту.
Внутри было почти пусто. Матрас на полу, пара стопок книг – в основном, потрёпанные сборники по оккультизму и мифологии, – и тяжёлый, удушливый запах безысходности.
– Меня зовут Катя, – сказала девочка, садясь на матрас и обхватывая колени руками. Она не смотрела на них, её взгляд был устремлён внутрь себя. – Я… я сделала что-то ужасное.
– Расскажи, – мягко сказала Лена, присаживаясь рядом на корточки. Азазель остался стоять у двери, неподвижный, как статуя из тьмы.
Катя заговорила тихо, монотонно, как будто рассказывала не свою историю.
– Я хотела помочь маме. Она… она болеет. Рак. Денег на лечение нет. А папа… папа просто ушёл. Я нашла ритуал. В одной из этих книг. Призыв… существа. Которое исполняет желания. Я… я призвала его. Он явился. И я… я заплатила. Не своей душой, как в книгах. Он сказал, что душа – слишком ценный платёж за такое простое желание. Он взял… чувство. Мою способность любить. Чтобы мама выздоровела.
Она подняла на Лену глаза, и в них была такая пустота, что стало физически больно.
– Мама выздоровела. Чудом. Врачи не могли поверить. А я… я смотрю на неё и не чувствую ничего. Ни радости, ни облегчения. Ничего. Я знаю, что должна её любить. Но внутри – пустыня. И он… он иногда приходит. Наслаждается. Спрашивает, понравился ли мне наш «договор». А я не могу даже ненавидеть его. Нечем.
Лена замерла. История была настолько чудовищной и настолько… личной, что перекрыла все её собственные страхи. Она посмотрела на Азазеля.
Тот медленно кивнул. Его лицо оставалось бесстрастным, но в чёрных глазах вспыхнули огоньки – не гнева, а холодного, яростного узнавания.
– Мой… «коллега», – мысленно произнёс он, и в этом слове звучала такая бездна презрения, что Лена почувствовала озноб. – Один из тех, кто питается не грубым грехом, а изысканными душевными муками. Контрабандист душ. Спекулянт чувствами.
Он сделал шаг вперёд, и на этот раз позволил Кате увидеть себя полностью. Девочка вжалась в матрас, но не закричала. Её страх был уже слишком глубоким, чтобы выражаться в крике.
– Девочка, – произнёс Азазель вслух, и его голос в этой убогой комнате звучал как раскат грома под землёй. – Ты заключила сделку с вором. Он украл не «чувство». Он украл часть твоей души. Ту самую, что отвечает за связь с другими. И теперь держит её в заложниках, растравляя твою рану, питаясь твоим отчаянием.
– Можно… вернуть? – прошептала Катя, и в её голосе впервые зазвучала крошечная, хрупкая надежда.
Азазель посмотрел на Лену. Его взгляд был тяжёлым, вопрошающим.
– Тебе решать, – мысленно сказал он ей. – Это не чистый грешник. Это жертва, давшая себя обмануть. Но акт отчаяния – тоже грех. Он открыл дверь. И теперь этот паразит держит её душу в своих щупальцах. Я могу его найти. Вырвать украденное назад. Но это будет… болезненно. Для неё. И для тебя, потому что ты будешь видеть всё. Решай.
Лена посмотрела на Катю. На пустые глаза, в которых когда-то, наверное, светилась жизнь. Она думала о своей матери, которую безумно любила. Она представила, каково это – смотреть на неё и не чувствовать ничего.
– Сделай это, – тихо, но твёрдо сказала она. – Верни ей украденное.
Азазель медленно улыбнулся. Это была не улыбка радости. Это была улыбка охотника, получившего разрешение на охоту.
– Как прикажешь.
Глава 7 Охота на паразита
Комната сжалась, когда Азазель начал действовать. Воздух загустел, как перед грозой, но запахло не озоном, а холодным камнем и могильной сыростью. Катя замерла на матрасе, её взгляд приковался к демону. Страх в её глазах был старым, знакомым гостем, но теперь к нему примешивалось что-то новое – острый, болезненный интерес.
– Не двигайся, – сказал Азазель, не глядя на неё. Его внимание было сосредоточено на пустом пространстве перед Катей. – Он связан с тобой. Привязан нитью к украденному кусочку. Сейчас мы дадим дернуть за эту нить.
Он протянул руку, но не к девочке. Его пальцы с тёмными, отточенными ногтями сомкнулись в воздухе, будто вокруг невидимой нити. И начали медленно, с невероятным усилием тянуть.
Сначала ничего не происходило. Потом Катя вскрикнула – тихо, как будто её душили. Она схватилась за грудь, за область сердца.
– Болит… – прошептала она. – Так болит…
– Это не боль. Это воспоминание о боли. И о том, что у тебя украли, – голос Азазеля был ровным, но в нём слышалось напряжение. – Держись, девочка. Если сорвёшься, он утащит за собой и остальное.
Лена, стоя в стороне, чувствовала, как по её собственной душе ползают мурашки. Она видела не только физическое действие. Она видела тончайшую, ядовито-зелёную нить, вытягивающуюся из груди Кати. И на другом конце этой нити, в искажённом пространстве, начало вырисовываться что-то.
Оно было меньше Азазеля, гибкое, с кожей цвета запёкшейся глины. Его формы постоянно плыли, как будто существо состояло из жидкой лжи. Длинные, слишком тонкие пальцы с присосками цепко держались за светящийся, тёплый клубок – тот самый кусочек души Кати. У существа не было лица, только впадина, из которой доносился тихий, довольный смешок.
– Наконец-то вылез, червь, – произнёс Азазель, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме бесстрастия. Холодная, безличная ярость.
Паразит зашипел. Его форма сгустилась, стало виднее – гуманоидное, но с суставами, выгнутыми в противоестественных направлениях.
– Азазель, – проскрежетал оно голосом, похожим на скрип ржавых петель. – Старый пёс на цепи Равновесия. Какое тебе дело до моей… законной добычи?
– Ты нарушил договор. Не букву – дух. Ты взял плату, многократно превышающую услугу. Исказил сделку. Это – моя территория.
– Она сама согласилась! – паразит дёрнул за нить, и Катя застонала, бледнея. – Добровольно!
– Отчаяние – не добровольность. Это ловушка. А ты – падальщик, который кормится у края ловушек. – Азазель сделал шаг вперёд. Тени в комнате ожили, потянулись к нему, обвивая его руки, как чёрные поручи. – Отдай украденное. И уползай назад, в трещины, откуда выполз.
Паразит засмеялся – сухим, трескучим звуком.
– Или что? Ты убьёшь меня? У тебя нет на это права! Я не грешник в твоём понимании. Я – предприниматель!
– У меня есть право на защиту порядка. А ты – гнойник на его теле.
Азазель не стал больше разговаривать. Он рванул за нить, которую всё ещё держал в своей невидимой хватке. Паразит взвыл от неожиданности и боли. Ядовитая нить натянулась, затрещала. Катя закричала уже громко – физическая боль стала реальной. Из её носа и ушей выступили капельки крови.
Лена инстинктивно бросилась к ней, но Азазель резким движением свободной руки остановил её на месте. Ледяная сила сковала её.
– Стой. Она должна пройти через это. Это единственный способ разорвать связь.
– Она умрёт! – крикнула Лена.
– Нет. Она сильнее, чем кажется. И её душа хочет вернуться домой. Смотри.
Лена посмотрела на Катю. Девочка сжала зубы, её глаза были закатившимися, но губы шептали что-то. Сначала неслышно, потом громче.
– Мама… мама, прости… я люблю… я помню, я люблю…
И это были не просто слова. Это было заклинание. Молитва. Призыв к тому самому чувству, которое у неё украли. Из её груди, сквозь боль и зелёную нить паразита, стал пробиваться слабый, золотистый свет.
Паразит взвыл уже от настоящей паники. Свет обжигал его.
– Нет! Это моё! Моё!
– Ничего твоего нет, – прогремел Азазель. Он с силой дёрнул нить в последний раз.
Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Ядовито-зелёная нить порвалась. Золотистый клубок чувств рванулся из щупалец паразита и, как выпущенная из лука стрела, вонзился обратно в грудь Кати.
Девочка ахнула, её тело выгнулось в неестественной судороге, а затем обмякло на матрасе. Но на её лице, впервые за долгие месяцы, появилось выражение – чистое, безудержное облегчение, смешанное с возвращающейся болью утраченного времени.
Паразит, лишённый добычи, зашипел и начал быстро расплываться, пытаясь раствориться в воздухе.
– О нет, не так быстро, – прошептал Азазель.
Тени, обвивавшие его руки, взметнулись вперёд, как чёрные кнуты. Они впились в расплывающуюся форму, сжали её, остановив распад.
– Ты думал, я позволю тебе просто уйти? Ты нанёс ущерб душе. Загрязнил ткань этого места. За это – расплата.
Паразит завизжал, пытаясь вырваться, но тени Азазеля были неумолимы. Они не убивали его. Они… сжимали. Выдавливали из него всё то, что он накопил за века – не грубую энергию греха, а изощрённую, отточенную горечь чужих страданий, вкус украденных эмоций, эссенцию предательства надежды.