Падение: Естественный отбор

Вы звали ад? — но в вас он был всегда,

Я только снял последнюю преграду.

Теперь, где Вы — там мрак и пустота,

И души падшие достанутся в награду.

Глава 1. Насильники

Хруст. Сухой, короткий — такой, который не спутаешь ни с чем. Удар битой был сильный и внезапный. Он не отбросил — он выключил. Тело дёрнулось и сползло с девушки тяжело, безвольно, будто из него разом вынули всё, что это тело держало. Насильник уткнулся лицом вниз рядом со своей жертвой.

Почти сразу за звуком проломленного черепа раздался рык — низкий, грудной, угрожающий. Немецкая овчарка выступила вперёд, не дожидаясь команды, не суетясь, держа в поле зрения тех, кто сейчас представлял угрозу. Вся её пружинистая стойка говорила яснее любого рыка: ещё одно резкое движение — и клыки вопьются в шею, туда, где под кожей пульсирует вена.

Двое других, державшие жертву, среагировали одновременно. Они подскочили почти синхронно, резко, не глядя на неё, а разворачиваясь к источнику удара.

Все трое были в балаклавах. У того, кто принял удар, ткань на голове мгновенно потемнела. Сквозь неё проступила кровь — сначала пятном, потом тонкими струйками. Красная, живая, она сочилась из-под маски и тёмной струйкой ползла по асфальту в сторону лежащей девушки. Несчастная дёрнулась, пытаясь приподняться, но тело, скованное страхом, не слушалось. Она замерла, задержав дыхание, не в силах отвести глаз от этого ужасного зрелища. Затем, справившись с оцепенением, девушка повернула голову и увидела собаку. Большую, чёрную, стоящую совсем близко. Та не лаяла, просто смотрела — жёстко и неподвижно. Это было первое, что бедняга действительно зафиксировала. Потом — мужчину. Пожилого, грязного, с битой в руке. Он не суетился и не кричал. Стоял спокойно, как человек, который знает, что делать дальше.

Девушка не испытала ни облегчения, ни благодарности. Только растерянность и страх — ситуация уже изменилась, но угроза ещё не миновала. Она продолжала лежать и ждать, что будет дальше.

Воздух изменился. Он потяжелел. К смраду мусорных контейнеров и к перегару дешёвого алкоголя вперемежку с потом, добавилась ещё одна нота — откровенная и неприятная. Неясно, то ли от того, кто уже лежал, или от кого-то из тех, кто остался на ногах. Хотя - термин “нота” тут выглядел неуместной вежливостью, скорее издевкой. Запах страха. Реакция тела, которое перестало подчиняться.

Худой дрогнул первым. Руки до этого согнутые в локтях и готовые к отпору самопроизвольно опустились, пальцы задрожали, дыхание сбилось – балаклава, ещё минуту назад скрывавшая его лицо и придававшая смелость, теперь давила и мешала дышать. Взгляд метался между собакой, битой и неподвижным телом – из них двоих у него первого появилось понимание: это больше не их игра и не они диктуют правила.

В отличие от него крупный не собирался так просто сдаваться. Он сделал короткий вздох и попытался сдвинуться с места.

Немецкая овчарка почувствовала это мгновенно. Мышцы напряглись, хвост застыл, корпус чуть подался вперёд. Рык стал ниже, тише, опаснее — не предупреждение, а отсчёт.

Это заставило крупного передумать.

И именно в этот момент раздался голос — ровный, холодный, без повышения.

— Съебитесь отсюда. Немедленно.

Не приказ, но предложение, отвергать которое было глупо. Голос был хриплый, уставший, как будто он уже говорил это слишком много раз за один день. Немецкая овчарка стояла рядом, напряжённая, неподвижная, будто высеченная из камня.

— А то что? Что ты сделаешь, долбаный помоечник? — процедил крупный сквозь балаклаву. — Посмотри вокруг. Всё кончилось. Ни копов, ни охранников Walmart. Никто не придет.

Мужчина с битой медленно посмотрел на пол. На тело на земле. На тёмное пятно, расползающееся по асфальту. На биту в своих руках.

— Уже сделал, — сказал он тихо. — И с удовольствием продолжу.

Он приподнял биту. — Расколю твою тупую башку точно так же, как твоему дружку. Бродяга махнул битой в сторону тела.

— Хочешь к нему присоединиться? Также валяться с говном в штанах?

Он посмотрел на второго, без спешки. — А тебя порвёт пёс. Он любит вырывать кадыки. Даже и не знаю откуда у него такая страсть. Видимо вдоволь насмотрелся на таких дерьмовых людишек как вы.

— Так что думай быстрее. Времени у вас нет.

Со стороны улиц нарастал гул — это город начал захлёбываться сиренами — полицейскими, пожарными, скорых. Они накладывались друг на друга, перебивали, превращаясь в один непрерывный, нервный вой. Этому гулу добавились звуки со стороны Walmart. Там уже не покупали — там хватали всё подряд. Двери были распахнуты, тележки грохотали, что-то падало и разбивалось, люди кричали друг на друга, срываясь в драки из-за воды, коробок с консервами, генераторов, канистр с топливом — всего, что, по их мнению, могло им помочь выжить. Где-то уже хлопали выстрелы — кто-то стрелял в воздух, чтобы расчистить себе дорогу, кто-то пытался привлечь внимание, а кто-то просто напоминал окружающим, что у него есть оружие а, значит, приоритет. Шум шёл отовсюду сразу, без направления и без ритма, именно так, как и должно все идти в последние дни существования человечества.

Худой нервно дёрнулся:

— Пошли… валим отсюда…

— Валите быстрее — сказал пожилой мужчина с собакой. — Потому что больше повторять я не буду. И да, – он по очереди посмотрел на них, — я долбанный помоечник — но сейчас это мой плюс. Мир рушится и шансов выжить больше у таких как я, а вы скоро сдохните.

Овчарка опять зарычала — низко, почти печально. Это был последний сигнал…

Они попятились, постоянно оглядываясь, а затем наращивая скорость побежали к стоянке автомобилей.

Мужчина с битой наконец обратился к девушке.

— Вставай, — сказал он тихо. — Здесь нельзя оставаться.

Она поднялась неуверенно и попыталась к нему прижаться. Из рта вырывались невнятные обрывки речи: то ли благодарность то ли извинения, а может попытка что-то объяснить или оправдаться. Она вся дрожала.

Он резко отстранил её, слегка встряхнув.

— На это нет времени. Нужно сваливать отсюда. Если ты со мной — соберись.

Он бросил на неё короткий взгляд и заметил то, чего она сама не осознавала: рубашка была разорвана, грудь оголена. Не говоря ни слова, он стянул с себя поношенную куртку цвета хаки и набросил ей на плечи.

Она была худой, ростом выше среднего. Не красавица и не уродина — обычная, среднестатистическая девушка из американского города, та, мимо которой проходят, не оборачиваясь. Короткая стрижка, шатенка; слегка оттопыренные уши и нос с небольшой горбинкой. Из-за текущих слёз цвет глаз было сложно разобрать — скорее тёмные или тёмно-голубые. На ней была изорванная и испачканная клетчатая рубашка зелёно-серых тонов и очень широкие синие джинсы. Теперь к этой одежде добавилась поношенная куртка с чужого плеча, немного великоватая, но скрывающая следы: разорванную рубашку, оголённую кожу, грязь. Следы нападения. Следы того, что с ней собирались сделать, но не успели.

Они пошли вместе. Мужчина, так и не представившись, шёл впереди, сжатый, собранный. Девушка двигалась за ним — молча, не поднимая глаз, как побитая собачка, держась на шаг позади. Рядом размеренно шагала немецкая овчарка, изредка виляя хвостом, будто всё происходящее её не касалось.

Пройдя метров тридцать, мужчина остановился, наклонился и поднял с асфальта поношенный армейский рюкзак — тот самый, который бросил, когда услышал крики. Забросил его на плечо без слов, будто ничего особенного не произошло. Потом они двинулись дальше, в сторону супермаркета, где продолжалось мародёрство — шум, крики, чужая жадность. Девушка не пыталась заговорить. Со стороны это выглядело просто: мужчина с собакой, а следом за ними — ещё одна, только шагающая на двух ногах.

Внутри «Walmart» он сразу знал, что делать. Двигался чётко, выверенно, без лишних жестов. На ходу поднял опрокинутую кем-то тележку и повёл её между рядами. В тележку легли упаковки воды, лекарства, сухие продукты, снеки — всё необходимое.

У отдела одежды мужчина остановился и коротко глянул на девушку.

— Тебе нужно переодеться. Быстро.

Она молча кивнула.

Через несколько минут девушка уже вышла из примерочной: чистые джинсы, рубашка, худи. Его поношенную куртку она держала в руках. Подошла, молча протянула. Он так же молча взял её.

Оружейный отдел вычистили подчистую. Бродяга быстро пробежался взглядом по пустым стеллажам, нашёл нож, похожий на мачете, пару мотков верёвки, бинокль и ещё немного полезной мелочи. Всё полетело в тележку.

Бросив туда последнюю вещь, он остановился и посмотрел на неё.

— Ты на машине?

— Да, я приехала сюда на машине, но эти уроды разбили лобовое и ещё что-то повредили.

— Забрать оттуда надо что-нибудь?

— Нет, — сказала она. — Ничего ценного там не осталось.

Он удовлетворенно кивнул, будто только этого и ждал, развернул тележку и направился к выходу. Девушка молча пошла следом.

На стоянке он остановился у брошенного старенького Dodge Ram, забрался в кабину, быстро повозился с зажиганием — двигатель ожил. Девушка молча села рядом.

Только когда машина покатилась по парковке, он заговорил:

— Тебе есть куда ехать? Я сваливаю отсюда. Из этого чёртова ада.

Он замолчал на несколько секунд словно раздумывая о том, что хочет сказать.

— Хочешь — поехали со мной. Не хочешь — скажи куда. Я довезу.

Машина медленно выруливала между брошенных авто, оставляя позади Walmart — не просто супермаркет, а привычный ориентир американской жизни. Место, где люди проводят часть своей жизни, тратя время и деньги. Покупают нужное и бесполезное, заполняя тележки до краёв.

Теперь он был другим. Разграбленный, вывернутый, оглохший. Пустые полки, опрокинутые тележки, обрывки упаковок под ногами. Не магазин — знак. Символ того, что порядок кончился, и привычный мир треснул.

Глава 2. Начало конца

Сначала на это никто не обратил внимания. Сообщения о небесных телах, потенциально опасных для Земли, появлялись регулярно — маленькие заметки в новостных лентах, дежурные комментарии астрономов, привычное: «вероятность столкновения минимальна». Их пролистывали, не запоминали, не обсуждали. Таких новостей было слишком много, чтобы они что-то значили.

Потом появились уточнения.

Не тревога. Не экстренное заявление. Просто сдвиг формулировок:

«Вероятность столкновения небесного тела с Землёй пересмотрена».

Фраза прошла по закрытым каналам раньше, чем попала в прессу. Раньше, чем кто-либо успел придумать, как объяснить её так, чтобы не вызвать панику.

Речь шла об околоземном объекте класса PHO — potentially hazardous object. По уточнённым данным, диаметр астероида составлял около полутора километров. Он был зафиксирован ещё тогда, когда находился на расстоянии пятидесяти миллионов километров от Земли — на дистанции, где современные телескопы уже способны уверенно определить не только сам объект, но и его траекторию. Сначала расчёты утверждали безопасный пролёт. Потом допускали, а затем — перестали.

Астероид двигался со скоростью порядка двадцати километров в секунду. Новые вычисления показали: траектория не случайная, не условная, а устойчивая. Объект не просто проходил рядом — он шёл на сближение. По оценкам, до критической точки оставались считанные сутки.

В научных центрах свет не гасили вторые сутки. Телескопы передавали данные непрерывно. Кофе пили холодным. Говорили шёпотом — не из-за секретности, а потому что цифры на экранах не терпели громких слов.

О том, что люди не покидали здания часами и сутками, говорили детали: бесконечные доставки из Tim Hortons и McDonald’s. Стаканы с логотипами скапливались на столах и под ними, как следы бессонных смен. Это был знак того, что привычный ритм жизни здесь давно остановился.

К зданию без остановки подъезжал Uber. Машины только привозили — и ни одна не уезжала с пассажирами. Высаживали новых людей: тех, кого срочно отзывали из отпусков, вытаскивали из других ведомств, приглашали как аналитиков, консультантов, советников. Поток не иссякал. Людей подвозили к экранам, к расчётам, к неизбежному.

Расчёты прогоняли снова и снова, меняли допущения, проверяли источники, сводили данные с разных телескопов. Искали ошибку, расхождение, повод отложить вывод ещё для одной — сотой или сто первой — проверки.

Но цифры сходились. И именно это было самым тревожным.

Только после этого пришли к леденящему выводу: траектория не условная, а устойчивая. Значит, дальше — уже не научный уровень. Значит, пора выходить на новый уровень ответственности.

В какой-то момент кто-то наконец произнёс: — Пора звонить в Белый дом.

Это прозвучало как пункт плана. Но на самом деле означало одно: мы сделали всё, что могли. Да поможет нам Бог.

Совещания

Первое совещание прошло без камер. Президенты, премьеры, министры обороны сидели за длинными столами и почти не смотрели друг на друга. Все смотрели в экран, где вращалась модель Земли — аккуратная, чистая, ещё не знающая, что ей предстоит.

Учёные говорили осторожно:

— Окно реагирования ограничено.

— Вероятность успешного отклонения…

— Риски фрагментации…

Сильные мира сего кивали. Но слышали другое. Не «если» — «когда». И думали не о мире, а о своих системах спасения.

На наивный вопрос:

— Население знает?

Звучал холодный и циничный в своей простоте ответ:

— Пока нет.

«Пока» стало главным словом недели, удивительно удобным перед началом конца — формой отсрочки, в которой жила вся планета:

— пока это только расчеты и информация уточняется;

— пока рано паниковать;

— пока не стоит бросать работу;

«Пока» означало отсрочку правды. Пока не знают — не бегут. Пока не бегут — управляемы. Пока управляемы — можно решать, кого спасать и как. Потом слово «пока» исчезло из новостей.

Чтобы не тревожить людей и не провоцировать панику, срочно созвали Совет Безопасности ООН. Официальная версия была безупречной: координация усилий, международное взаимодействие, поиск решений, общая ответственность перед лицом угрозы. Население должно было видеть именно это — порядок, контроль и попытку предотвратить катастрофу.

Для публики звучали привычные формулы:

«угроза человечеству»,

«исторический момент»,

«глобальная ответственность».

Но, прикрываясь самым высоким грифом секретности, они превратили это заседание в закрытое кулуарное совещание, куда не допускались ни лишние уши, ни лишние глаза. Секретность была нужна не только для порядка — она скрывала саму суть происходящего. Там обсуждали уже не спасение мира, а спасение себя: мировой элиты, их семей, их ближайшего круга. Именно там составлялись списки «достойных», подсчитывалось оставшееся время, распределялись маршруты и безопасные объекты. Для остальных спасения не предусматривалось.

Им нужно было только время на подготовку и люди. Простые люди, которые пока ещё должны были работать на избранных: обслуживать системы, поддерживать порядок, снабжать, строить, перевозить, охранять — делать всё необходимое, чтобы те, кто наделил себя правом выжить, успели подготовить к эвакуации себя, своих близких и своё с таким трудом накопленное имущество.

И тогда родился план.

Когда объявили о плане перехвата, мир выдохнул. Людям показали красивую, обнадёживающую анимацию: траектории, расчётные точки сближения, аккуратную вспышку в пустоте. Всё выглядело так, будто человечество ещё борется и шанс всё ещё есть. Речь шла о перехвате летящего к Земле небесного тела — комплексном ударе ракетами с ядерными зарядами. Страны, обладающие ядерным оружием, договорились действовать совместно: серия пусков с разных направлений, на разных орбитах, с попыткой либо разрушить объект, либо отклонить его траекторию. Слова были подобраны идеально:

— «многоуровневый сценарий»

— «контролируемый процесс»

— «у нас есть шанс»

Учёные говорили осторожно: шанс есть. Политики выражали уверенность.

В публичном пространстве сомнения, однако, звучали всё громче. На телевидении и радио шли ожесточённые споры о том, насколько вообще может быть эффективен ядерный перехват. Одни предупреждали о фрагментации объекта и вторичных ударах, другие — о том, что энергии взрывов может не хватить, чтобы заметно изменить траекторию. Находились и те, кто говорил прямо: смысла в этом нет. Это не решение, а жест отчаяния.

Но в планы правительств плодить подобные настроения не входило. Признать бесполезность плана значило признать, что иных вариантов нет. А с политической точки зрения для такого признания время ещё не пришло. Пока существовал «план», сохранялась и видимость контроля. А этого было достаточно, чтобы тянуть время.

Пришло время реализации плана по спасению мира. И пока одни — сторонники коллективного выживания — говорили о необходимости объединения перед лицом всеобщей угрозы, другие — носители исторической ненависти — увидели в происходящем изуверскую возможность закрыть «старые счёты». Когда общий порядок начал рушиться, исчезли и последние сдерживающие рамки. Апокалипсис не объединил — он развязал руки.

Первый ядерный взрыв на Ближнем Востоке назвали «одиночным инцидентом». Эта формулировка прожила считанные минуты. Второй стал «ответом». Третий — «вынужденной мерой».

И было уже не важно, что это было — технический сбой, роковая ошибка в расчётах или сознательно принятое решение. Иран — Персия, как его называли прежде, страна многовековой культуры и памяти, породившая Ибн Сину, Омара Хайяма, Аль-Хорезми — врачей, математиков, астрономов, чьи труды пережили империи, — перестала существовать как страна. Исчезла со своей языковой глубиной, с кухней, с рынками, с повседневной жизнью, которая казалась вечной.

Следом исчез и Израиль — государство с собственной историей выживания, войны и научного рывка. С его иерусалимским камнем, тель-авивским ритмом, с рынками, университетами, кибуцами и той повседневной собранностью, которая десятилетиями помогала ему держаться. Всё это исчезло — и уже не могло быть восстановлено даже ценой того упорства, которым эта нация всегда платила за своё существование.

С почти дьявольской предсказуемостью тот же сценарий повторился и на Корейском полуострове. Северная Корея ударила первой.

Северная Корея атаковала первой. Удар был быстрым и плохо выверенным. Часть ракет ушла по расчётам на Юг, часть отклонилась от траекторий. Несколько боеголовок упали в море, другие — на российской части Дальнего Востока. Япония приняла удар, который ей не предназначался.

Южная Корея ответила. Происхождение ядерных боеголовок не обсуждали — это перестало быть предметом интереса. Корейский полуостров исчез с карты мира.

Эти события прошли в новостной ленте в виде бегущей строки внизу экрана, фоном, в те минуты, когда внимание мира уже было приковано к запускам ракет и их результату. Лишь несколько российских и американских ракет смогли достичь небесного тела. Остальные пуски — из-за технических ограничений, ошибок расчётов или просто нехватки времени — не дали результата.

Сбылись самые мрачные предсказания. Перехват не уничтожил объект — лишь расколол его, превратив в россыпь фрагментов, уходящих к Земле по разным траекториям. То, что должно было остановить катастрофу, только изменило её форму.

По уточнённым, скорректированным расчётам учёных NASA, часть осколков должно было упасть в океан, часть — на сушу. Наибольшую тревогу вызвали траектории крупного массива фрагментов, направляющихся к территории Соединённых Штатов, включая побережье Тихого океана. В случае падения в воду прогнозировались цунами высотой не менее 100–150 метров, способные накрыть прибрежные районы на десятки километров вглубь.

В местах падения осколков на суше ожидались масштабные пожары, ударные волны, разрушение инфраструктуры и локальные наводнения. Учёные подчёркивали, что речь идёт о прогнозах, но сходились в одном: последствия будут глобальными и необратимыми.

Реакция людей

Именно после новостей о результатах работы перехватчиков исчезла последняя иллюзия. Стало ясно, что дальше события развиваются вне человеческого контроля — как бы ни называли это: волей Бога, судьбой или естественным катаклизмом. Слова больше ничего не обещали, заявления не успокаивали, прогнозы утратили вес. Оставалось одно: действовать немедленно и рассчитывать только на себя.

Именно тогда в новостных лентах прибрежных океанских штатов закрепилось одно слово — «цунами». Его повторяли снова и снова — в телеэфирах, на радио, в бытовых разговорах. В Калифорнии и других прибрежных районах обсуждали уже не траектории и проценты, а волну: её высоту, скорость и момент, когда она дойдёт до берега.

Товары в супермаркетах начали исчезать почти сразу. Walmart, Costco, Target и десятки местных сетей ещё открывались по инерции — будто привычный рабочий график мог удержать порядок. Первая волна покупателей старалась вести себя законопослушно: брали тележки, вставали в очереди, пытались рассчитываться картами или наличными. С полок уходили вода, консервы, батарейки, детское питание, лекарство. Всё выглядело напряжённо, но ещё контролируемо.

Это длилось недолго. Глобальные сбои в интернете парализовали платёжные системы. Терминалы зависали, связь обрывалась, кассы замирали. Даже те, кто хотел заплатить, больше не могли этого сделать. Очереди распадались сами собой — без криков и приказов, просто потому что процесс перестал работать.

Дальше всё развивалось стремительнее. Люди перестали ждать и начали брать необходимое. Товара перегружали в машины, и те сразу же уезжали, не задерживаясь.

Были и те, кто пошёл дальше. Они не тратили время на магазины. Они отбирали уже загруженные машины — быстро и жёстко. Угрожали оружием или предметами, которые использовали в качестве оружия. Иногда в балаклавах, иногда без них, закрывая лица платками или капюшонами. А некоторые и вовсе ничего не скрывали — просто забирали машины там, где это было возможно. Машины, уже набитые всем необходимым.

Охрана перестала вмешиваться, двери магазинов больше не закрывались. Это уже не выглядело как грабёж ради наживы. Люди действовали коротко и практично — забрать, загрузить, уехать. Цель была одна: выжить или хотя бы выиграть ещё несколько дней.

Люди перестали смотреть друг на друга как представителей гуманной цивилизации. Вчерашний друг, коллега, сосед и просто встречный прохожий становился потенциальной угрозой выживанию.

В небе происходило то же самое. Самолёты взлетали без маршрутов и без разрешений. Владельцы частных бортов поднимали их по личному приказу, не согласовывая взлёт с диспетчерами, не утверждая курс, не считаясь с погодой. Летели наугад — туда, где, как им казалось, было меньше городов, меньше дыма, меньше людей.

Одни борта уходили почти пустыми, увозя одного-двух пассажиров, другие — с переполненными салонами, без списков, без проверок, без малейшего контроля. Воздушное пространство рассыпалось так же быстро, как и всё остальное.

На побережьях паники было не меньше, потому что были и такие, кто верил, что вода безопаснее земли. Яхты, катера, рыболовные суда — всё, что могло держаться на воде, снималось со швартовых и выходило в океан без планов и маршрутов, поодиночке и группами. Одни перегружали суда топливом и провизией, другие выходили налегке, надеясь разобраться по пути. Кто-то шёл на юг, кто-то — вдоль побережья, а кто-то прижимался к берегу, рассчитывая вернуться в случае возникновения опасности. Никто не знал, где безопаснее. Каждый решал сам. Связь захлёбывалась, прогнозы менялись, карты теряли смысл. Океан принимал всех одинаково — и тех, кто рассчитывал, и тех, кто бежал наугад.

Границы потеряли значение — сначала на картах, потом в реальности. А в залах заседаний продолжали говорить о контроле ситуации. Хотя каждый теперь знал: контроля больше нет.

Это и была точка невозврата. Мир не разрушался одним ударом. Он рассыпался, как карточный домик. И пока осколки астероида ещё не достигли Земли, человечество уже перехватило у вселенной инициативу и с привычной яростью принялось уничтожать себя само — как делало это на протяжении всей своей истории.

Глава 3. Семья

Со стороны они выглядели благополучно. Два преподавателя одного колледжа, хороший дом, воспитанный сын — та самая семья, про которую говорят: «нормальные люди». Внешне — устойчивость и порядок, внутри — медленно расходящиеся швы. Они не бросались в глаза именно потому, что всё выглядело правильно. Интеллектуальная пара, общие коридоры колледжа, общий быт, привычка держать лицо. Трещины не были скандальными, они были тихими — и потому незаметными.

Фрэнк, отец, преподавал физику и искренне верил в рациональность как в универсальный ключ. В аудитории он был точен, убедителен, спокоен. Его уважали за ясность мышления и умение объяснять сложное простыми схемами. Но там, где начиналось давление — эмоции, близость, ответственность без формул, — он терял опору. Любой конфликт он стремился перевести в обсуждение, расчёт, компромисс, который откладывал решение, но не снимал проблему.

Связь со студенткой стала для него побегом. Не столько от жены, сколько от собственного возраста и ощущения страха, что жизнь проходит совсем не так как он себе это представлял. Молодость рядом казалась доказательством, что он всё ещё востребован, что он еще может кого-то волновать не как муж или отец, а как мужчина. Он ушёл тихо, словно сбежал, убедив себя, что так правильно и честно.

Когда появились новости о грядущем апокалипсисе, его молодая спутница сбежала уже от него — с компанией молодых, шумных, уверенных в себе людей. Рядом с ними она чувствовала больше силы и больше жизни, чем рядом с Фрэнком. Она выбрала молодость — как силу, как надёжность, а значит, как шанс выжить. И Фрэнк остался один.

Возвращение в семью было вынужденным, унизительным, продиктованным крахом остальных вариантов. Если и раньше его место в семье не было ключевым, то после возвращения оно стало почти ничтожным. Его больше не подпускали ни к решениям, ни к чему-то действительно важному. Ему оставляли только мелкие, второстепенные дела — такие, которые для другого мужчины показались бы унизительными. Но он принимал и это. После того как он однажды ушёл, другого места для него уже не осталось.

Мэри, мать, преподавала биологию в том же колледже и по складу характера была полной противоположностью Фрэнка. Там, где он уходил в отвлечённые размышления, она держалась за контроль, а нередко и за жёсткое давление. Там, где он пытался сгладить углы, она, наоборот, подчёркивала их и доводила конфликт до ясности.

Она была жёсткой и ревнивой — не сценами, а постоянным наблюдением. Замечала всё: задержки, взгляды, интонации, имена. Она не выясняла — она запоминала. И даже молчание могло быть её способом давления, холод — формой наказания. В семье существовали правила, которые нельзя было обсуждать, только соблюдать.

Когда муж ушёл, она восприняла это как подтверждение собственной правоты. Когда он вернулся — приняла, но не простила. Фрэнк снова оказался в доме, но не в центре её мира. Для Мэри это было не примирение, а возможность или даже необходимость исправления ошибок, допущенных в семейной жизни. Разумеется ошибок, допущенных Фрэнком.

Сын

Кэмерон рос между двумя полюсами: отцовской мягкостью и материнской жёсткостью. Его не били, но сжимали и прессовали, пытаясь придать форму, удобную прежде всего ей — матери. Она не оставляла ему пространства ни на минуту, подменяя заботу контролем, а любовь — постоянной коррекцией. Ошибки встречались не криком, а ледяным, молчаливым порицанием.

Отец, Фрэнк, пытался создать противовес. Он говорил о свободе, о выборе, о том, что человек имеет право думать и чувствовать иначе. Пытался задавать ориентиры на доброту, сострадание, внутреннюю честность. Но он не был главным. Его голос звучал тише, решения принимались не им, и контроль всё равно оставался за матерью.

Когда отец ушёл из семьи, эти ориентиры исчезли. Мать стала молчать чаще, не ослабляя при этом своего контроля. Дом окончательно превратился в пространство давления, где любое проявление самостоятельности воспринималось как угроза.

Улица казалась проще. Там всё было прямолинейно: сила, принадлежность, реакция. Не нужно было угадывать чужие ожидания — достаточно было быть «своим».

Так Кэмерон и вырос в пространстве противоречий: между тем, кем его хотели видеть дома, и тем, кем ему самому хотелось быть. Дома он научился подстраиваться, сглаживать углы и угадывать настроение матери; улица же давала другое — чувство, что можно жить по своим правилам, пока тебя не поймали и пока об этом не узнали дома.

Кэмерон не был лидером. Он держался рядом с теми, кто громче говорил и быстрее решал. Растворяться в группе для него было привычно — так проще, так безопаснее. Маски появились не сразу. Сначала — как шутка, как часть образа. Потом — как удобство. В балаклаве не нужно смотреть в глаза, не нужно объяснять, не нужно быть кем-то конкретным.

Уже второй день подряд он выходил на улицу с теми же ребятами — школьными знакомыми, с которыми раньше просто зависали после уроков. Теперь они «cut loose»: шатались по району, лазили куда не положено, что-то ломали, что-то утаскивали по мелочи. Ничего серьёзного — просто развлекались, как они это называли.

В тот день им достался алкоголь. Бесплатно. Кто-то вынес ящик из разгромленного магазина — не элитный, но крепкий. Пили прямо на парковке Walmart, из горла, на голодный желудок. Алкоголь быстро ударил в голову, и стало скучно просто сидеть. Захотелось движения.

Балаклавы они надели, как делали уже не раз — больше ради смеха и адреналина. Но сегодня граница сместилась. Алкоголь и уличная атмосфера «конца света» стёрли осторожность, и то, что раньше казалось шуткой, стало действием. Они зашли дальше, чем собирались. Не потому, что кто-то планировал. Просто никто не остановил.

Кэмерон бежал от супермаркета. Его дом был совсем рядом — всего в пятистах метрах от Walmart. Он не оглядывался, захлёбывался воздухом, который резал горло, будто там застряла горсть битого стекла. Ноги подкашивались, сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу.

В голове всё ещё звучал сухой треск головы Фила, а в носу стоял запах крови, мозгов и дерьма. Животный ужас, который им овладел, не проходил, накатывая ледяной волной снова и снова. Его трясло от осознания собственной беззащитности.

Кровь была настоящей — слишком кровавой, будоражащей восприятие до оцепенения. Именно в тот момент Кэмерон понял: это больше не игра, не бравада и не очередная выходка, из которой можно выйти сухим. Он всегда считал, что страх — это для слабых, что сила в количестве, в наглости, в уверенности, что тебе ничего не будет. Но уличный бродяга с битой разрушил это за секунды. Кэмерон впервые ясно понял: его можно убить. Просто. Быстро. И никто не успеет этому помешать.

По дороге домой мысли путались. Он не думал о девушке. Не думал о друге — тот уже как будто исчез из реальности, превратился в тяжёлое пятно в памяти. Кэмерон думал только о себе. О том, как легко он мог лежать рядом. О том, что мир внезапно оказался чужим и враждебным, а он в нём таким маленьким и уязвимым.

Когда он открыл дверь дома, страх ещё не отпустил. Он увидел отца. Того самого, который ушёл, предав семью. С того момента Кэмерон его возненавидел и в другое время Кэмерон бы взорвался. Закричал. Высказал всё, что копилось с момента, когда отец его бросил, но сейчас на это не было сил.

Мать находилась рядом, упаковывала в сумки какие-то вещи. Как всегда собранная и ледяная.

Кэмерон молча прошёл в гостиную, сел на диван и уставился в беззвучно работающий экран телевизора. Страх не уходил как не уходило и ощущение абсолютной беззащитности и уязвимости – постоянное ожидание удара, который может прийти откуда угодно. Руки дрожали, и желая скрыть это от материнского пытливого взгляда, он сунул их в карманы, сжимая кулаки до боли.

Мысли крутились по кругу, не находя выхода.

Fuck… fuck…

Слово вырывалось само — сначала в голове, потом шёпотом, почти беззвучно. Он не сразу понял, что начал бормотать вслух, обрывками, как будто пытался уговорить реальность отступить.

— Fuck… я не… я не хотел…

Губы шевелились быстрее мыслей. Он замолкал, замирал, потом снова начинал, уже злее, будто ругал не себя а весь мир.

— Просто всё пошло не так… fuck…

Внутри всё путалось. Он снова и снова возвращался к тому событию, пытаясь найти момент, где всё можно было остановить. Он не хотел быть таким. А может хотел, но не думал о таком исходе – ведь все начиналась как обычное развлечение. Кэмерон запутался в своих мыслях. Атмосфера всеобщего упадка, породившее ощущение, что завтра может не наступить и алкоголь. Много алкоголя.

С самого утра в воздухе висело это чувство — правила, навязанные обществу сотни лет назад больше не работают. Новости, разговоры, обрывки фраз про конец света, цунами. Он и его приятели сделали вывод – планку допустимого можно снизить. Так родилась идея поразвлечься с кем-нибудь напоследок.

Разум Кэмерона трещал под напором быстро скачущих картинок в голове. Хруст черепа. Бита. Оголённые соски, торчащие из разорванного лифчика девушки. Лицо бродяги — самоуверенное и беспощадное. Всё это кружилось в умопомрачительном вальсе. Страх, чувство полного господства и животная страсть, испытанные им в момент насилия над девушкой. Снова кровь, размозжённый череп, нестерпимый смрад говна. И опять — полуголое тело девушки, опьяняющее ощущение власти и похоти.

Сейчас всё это казалось постыдным — возможно потому, что их «развлечение» было нарушено так внезапно и так жёстко. Смертельно жёстко.

Мысли сбивались, перемешивались, не давая ответа. Он не мог понять, где в этом было его собственное желание, а где — просто подхваченный стадный импульс, давление момента, алкоголь, страх показаться слабым перед другими. Он не мог честно признать и чётко отделить, что было неправильным сразу, а что стало неправильным только потом, когда всё вышло из-под контроля.

Одно Кэмерон знал точно: такого исхода он не хотел. Не крови. Не удара. Не этого глухого звука, после которого его мир сломался. Он хотел чего угодно, но не этого. И от осознания, что между «хотел» и «получил» пролегла пропасть, внутри становилось холодно.

Он снова и снова искал виноватых. Друзья. Алкоголь. Эти разговоры о конце света, после которых всё казалось бессмысленным. И она — казалось бы такая доступная. Если бы не сопротивлялась. Если бы не кричала. Если бы всё прошло быстро, как они себе представляли. Тогда бы не появился тот бродяга. Тогда бы Фил был жив. Тогда бы он сейчас не сидел здесь, дрожа, как загнанное животное.

Эти мысли были грязными, трусливыми, но они приходили сами. Потому что по-другому и не получалось. Проще обвинить всё вокруг — мир, обстоятельства, конец света, — чем признать, что он сам сделал выбор. Что он был там. Что он преступник. Что он не ушёл, не остановился и не остановил других.

Почему он вообще был там? Почему пошёл с ними? Потому что не хотел быть слабым. Потому что не хотел снова чувствовать себя тем мальчишкой, которого дома давят молчанием и контролем. Потому что с ними было проще — пить, смеяться, делать вид, что всё под контролем. Fuck… все так делают. Все.

Он не заметил, в какой момент мать стала наблюдать за ним. Так как она это всегда делала. Она стояла в дверном проёме, неподвижная, прямая, как всегда, холодно отмечая каждую деталь: его сжатые плечи, дрожащие руки, этот шёпот, который был не жалобой, а страхом.

— Кэмерон, — сказала она ровным, бесцеремонным тоном. — В машину.

Он вздрогнул, будто его ударили током. Бормотание оборвалось на полуслове. Он поднял голову, и в этот момент понял, что выдал себя. Что страх, который он так старательно держал внутри, прорвался наружу.

Видимо что-то уловив, мать сделала шаг вперёд. В её взгляде не было сочувствия — только контроль и настороженность. Она уже почувствовала: с ним что-то не так – это было хуже любого крика, но Мэри решила, что сейчас не время для проявления материнских эмоций.

Слова матери дошли не сразу — смысл догнал их с опозданием - он понял всё, когда увидел движение. Отец без лишних объяснений выносил какие-то вещи через парадную дверь. Мать уже переместилась к крыльцу. Теперь стало ясно: они уезжают. Он хотел сказать «нет», всё ещё не до конца вернувшись из мира, в котором его друг лежал с проломленным черепом в луже собственной крови и дерьма. Кэмерон не хотел никуда ехать с родителями, но мысль о том, что тот бездомный может быть где-то рядом — за углом, на следующей улице — перевесила его «хотелки».

Машина, как всегда, стояла на подъездной дорожке перед домом — тёмно-синий Ford Explorer 2015 года, большой, тяжёлый, типичный американский семейный SUV. Такие машины редко загоняют в гараж: она всегда была здесь, на виду, готовая к дороге. Сейчас задняя дверь и багажник были открыты, и все свободное пространство машины быстро заполнялось.

В багажник уже уложили коробки с продуктами, упаковки воды, канистру с бензином, аптечку, инструменты, фонари, тёплые пледы. На заднем сиденье — рюкзаки, сменная одежда, лекарства, документы в папках, ноутбук. Всё выглядело не как сборы в поездку, а как вынос жизни в минимальном объёме.

Кэмерон вышел на крыльцо последним. Воздух был рваный, пропитанный выхлопами и криками. Улица больше не жила — она дёргалась, срывалась, оголялась. Соседи, которых он знал годами по вежливым кивкам и редким разговорам о погоде, теперь орали друг на друга так, будто всё это время только ждали повода.

Через дорогу женщина кричала в телефон, который давно не работал, трясла им в воздухе, словно могла заставить его ожить силой ярости. Мужик в грязной майке тащил к машине чемодан без колёс, тот всё время заваливался набок, и каждый раз он пинал его с ненавистью, будто во всем был виноват именно этот чемодан. Двое патлатых подростков – братья, сцепились у родительской машины, борясь за лучшее место в машине.

На выезде к главной дороге машины встали клином. Узкий поворот, два водителя, ни один не хотел уступать. Один сигналил без остановки, второй вылез из салона и размахивал руками, приближаясь слишком близко.

— Сдавай назад!

— Сам сдавай!

Кто-то ударил ладонью по капоту. Толпа вокруг сжалась, люди кричали, подзуживали, мешали — каждый считал, что его спешка важнее чужой.

Раздался выстрел.

Сухой, короткий хлопок — не громкий, не героический. На мгновение всё замерло. Женщина до этого ругавшая этих водителей заверещала словно раненная свинья. Кто-то пригнулся. Кто-то рванул назад, вцепившись в чужую куртку. Водитель с пистолетом стоял бледный, ошарашенный, будто только сейчас понял, что сделал. Он стрелял в воздух, но воздух больше не был пустым.

Машины дёрнулись сразу. Один дал задний ход и врезался в забор. Другой рванул вперёд, царапая бампер о бордюр. Поток снова пошёл — дерганный, злой, без правил.

Кэмерон стоял на крыльце и смотрел на окружающий его мир — и вдруг почувствовал не ужас, а странное, холодное узнавание. Он понял: люди не изменились. Они просто перестали притворяться.

Все эти годы правила, камеры наблюдения, фальшивая вежливость, страх наказания держали крышку закрытой. Теперь её сорвало. И наружу вышло то же самое, что было в нём самом — нетерпение, злость, желание проломить путь, не оглядываясь.

Юноша не чувствовал себя хуже них. И не чувствовал себя лучше.

Он увидел в этих криках, в выстреле, в толчках у поворота — своё отражение, только без балаклавы.

И это его немного успокоило, но сердце все еще билось быстро и неровно.

— Быстрее, — сказала мать. — Мы не будем ждать.

Кэмерон сел сзади и захлопнул дверью сильнее, чем принято.

Отец завёл двигатель. Машина влилась в поток.

Некоторое время никто не говорил.

Мать посмотрела на него в зеркало.

— Ты в порядке?

Кэмерон кивнул слишком быстро.

— Да.

Ложь ему всегда давалась легко. Правда — нет.

Машина медленно ползла в пробке. Послеполуденный зной давил сверху, заставляя дрожать воздух и растапливая асфальт под колесами машин. В воздухе смешались гарь, бензин и запах горячего металла. Проехали перекресток, перед которым стояли почти десять минут. Слева — брошенные машины с распахнутыми дверями, дальше справа — лежащий на правом боку внедорожник – старенький серебристый RAV-4. Люди вокруг не помогали — спорили, переходили на крик, прибирая к рукам чужие вещи из раскрывшегося багажника. Город начинал закипать.

Чуть дальше стоял полицейский. Один. Видимо приехал по вызову на аварию и застрял в ней, как в капкане. От жары форменная рубашка прилипла к спине. Он говорил что-то быстро, резко, пожилой женщине, в ярко желтой кофте, запятнанной кровью, которая все время прижимала окровавленную тряпку к голове, но слова тонули в реве моторов и криках — Кэмерон видел лишь движения его губ и отрывистые жесты.

Трое парней появились внезапно. Не с криками и не с угрозами — просто шагнули вперёд, одновременно, будто репетировали. Тёмная кожа, быстрые, агрессивные движения, лица со звериным оскалом. Они не спорили с полицейским и ничего требовали — они сразу набросились.

Один ударил в корпус. Второй сбил с ног ударив коротким хуком. Третий рванулся к поясу.

Полицейский упал на асфальт, тяжело, всем весом. Его тут же прижали — коленом к груди, локтем к шее. Их руки тянулись к кобуре.

Он сопротивлялся как мог — бил локтем, извивался, пытался прикрыть кобуру телом. Всё заняло не больше десяти секунд. Кэмерон и его родители сначала даже не поняли, что произошло: вокруг стоял сплошной шум — моторы, сигналы, крики.

Потом раздался выстрел.

Старенькая кофейная Honda CR-V впереди резко дёрнулась и остановилась. Водитель уткнулся головой в рулевое колесо. В тот же миг в салон машины, где сидела семья Кэмерона, проник звук клаксона. На фоне уличного гама он едва выделялся, но все трое услышали его сразу.

Именно этот звук дал понять: произошло что-то непоправимое. Привычный порядок треснул.

Странно, но Кэмерону вдруг вспомнилось детство. Старый театр, куда они когда-то ходили всей семьёй: потемневшие стены, запах пыли и дерева, приглушённые голоса в фойе. Перед началом представления там тоже звучал сигнал — негромкий, настойчивый, предупреждающий.

Сейчас было почти так же. Только теперь этот звук был механическим и чужим. Его издавала машина впереди, где мёртвый водитель навалился на руль. Клаксон пробивался сквозь закрытые окна и уличный шум — и от этого звучал ещё страшнее.

Тогда тот сигнал возвещал начало спектакля.

Теперь — начало чего-то совсем другого.

Медленно проезжая, Кэмерон смотрел то на голову водителя, уткнувшуюся в руль, то на полицейского, сидевшего на бордюре у края дороги. Тот сидел неловко, будто не знал, куда девать собственное тело. В руке он всё ещё сжимал пистолет — не как оружие, а как предмет, случайно оказавшийся в ладони.

Его взгляд был пустым и потерянным. Глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели. Лицо застыло в выражении, которое нельзя было назвать ни шоком, ни раскаянием. Скорее это было лицо человека, который внезапно столкнулся с тем, к чему, возможно, и существовали инструкции, но к чему сам он оказался не готов.

Вокруг жизнь не остановилась. Люди лишь бросали быстрые взгляды и спешили дальше. Машины объезжали автомобиль с телом водителя, сигналили или молча проезжали мимо.

Никто не подошёл ни к полицейскому, ни к машине. Никто не спросил, нужна ли помощь, не проверил, жив ли водитель.

Люди просто смотрели сквозь. Без ужаса. Без сочувствия. Без вопросов.

Где-то дальше, за кварталами, хлопнуло ещё раз. Потом — ближе. Не очереди, не бой — одиночные выстрелы, разрозненные, неровные, как кашель больного города. Они возникали и пропадали, отражались от стен, терялись в шуме моторов, но теперь ухо уже выделяло их из общего гвалта.

Люди реагировали не синхронно. Кто-то вздрагивал и давил на газ или ускорял шаг. Кто-то пригибался машинально, даже не понимая почему. Кто-то, наоборот, продолжал ехать, идти, будто ничего не слышал — или не хотел слышать.

Самое страшное было не в самих выстрелах, а в том, как быстро к ним привыкали. Уже через несколько минут никто не оборачивался на каждый хлопок. Различали только одно: близко или далеко, опасно или нет. Всё остальное растворялось в общем шуме сирен, криков и клаксонов.

Люди, пытавшиеся покинуть город, больше не замирали от стрельбы — лишь меняли направление, обходя или объезжая опасные места, и продолжали двигаться дальше. Первый выстрел разрушил порядок. Остальные только подтверждали: назад пути уже нет.

Наконец выбрались из города. Ровный гул дороги, устойчивый и однообразный, ощущение движения вперёд, правильного, без рывков, постепенно помогли Кэмероне постепенно прийти в себя. Паника отступала медленно, слоями. Сначала откатилось куда-то в глубину чувство неминуемой катастрофы, за ней ушла дрожь в руках.

Мозг постепенно возвращался к привычной работе. Мысли снова выстраивались в последовательность, а не налезали друг на друга.

Он посмотрел в окно. Машины, пешеходы бежали прочь из города.

— Пап… — голос прозвучал хрипло. — Можно радио?

Отец молча прибавил громкость.

— …поступает уточнённая информация от международной группы наблюдения, — говорил ведущий. — Ранее считалось, что в случае фрагментации астероида количество крупных осколков будет ограниченным. Сейчас эти оценки пересмотрены.

Кэмерон прислонился затылком к подголовнику.

— По последним данным, фрагментов и их размеры будет значительно больше. И, что особенно важно, — продолжал голос из динамиков, — расчёты показывают: существенная часть траекторий проходит над территорией Соединённых Штатов. В частности, над западным побережьем и штатом Калифорния.

Мать сжала пальцы на ремне безопасности.

— Также пересмотрены прогнозы по цунами, — говорил ведущий. — Если ранее говорили о волнах высотой сто–сто двадцать метров, то теперь есть вероятность, что высота волн достигнет двести, а в отдельных сценариях — до трехсот пятидесяти метров.

— Дополнительно уточняется, — продолжал голос, — что падения фрагментов могут происходить не одновременно. Интервалы между ударами — от нескольких часов до суток и более. Это означает, что опасность может сохраняться длительное время.

— А мы продолжаем наш эфир. Напоминаем, у нас в студии профессор астрофизики Майкл Хэрроу, планетолог Элена Ривас, специалист по орбитальной динамике Кенджи Сакамото и геолог Роберт Миллер. И вопрос остаётся прежним и, пожалуй, единственным: есть ли у человечества вообще шанс?

— Выключи уже это, — злобно зашипела Мэри, не отрывая взгляда от дороги. — Хватит. Я устала это слушать.

Фрэнк не стал спорить. Молча потянулся к панели и выключил радио.

В салоне наступила тишина

— Куда мы едем? — спросил Кэмерон нарушив гнетущее молчание.

Отец ответил после короткой паузы:

— В Фресно.

Мать обернулась к нему с переднего сиденья.

— У дяди Рика там дом, — сказала она. — Помнишь? Он в центре долины. До побережья далеко. Если волны пойдут… туда они не дойдут. Переждем там.

Кэмерон хмыкнул.

Фресно. Двести с лишним километров от океана. Дыра, в которой нечем себя занять.

Начинало темнеть. Проехав с трудом еще пару километров – трасса была забита машинами, Фрэнк резко повернул направо – на едва различимый съезд с основной магистрали.

— Здесь объедем пробку, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Это старая дорога по которой давно уже никто не ездит.

Дорога сразу изменилась. Асфальт пошёл пятнами, местами пропадал совсем, уступая гравию. Фрэнк прибавил газ.

Он нервничал. Это чувствовалось по резким движениям руля, по тому, как он давил на педаль. Его гнало одно — страх опоздать. Страх, что они не успеют выбраться достаточно далеко от города. Что они теряют драгоценное время.

— Фрэнк, сбрось скорость, — резко сказала Мэри. — Это не трасса. Ты летишь как безумный.

— Всё нормально, — отрезал он. — Я всё контролирую.

И продолжил гнать.

Машина влетала в повороты и ямы, от которых машину то подбрасывало вверх то она кренилась в разные стороны. Фары выхватывали узкую ленту дороги и сразу же теряли её за очередным изгибом. Знаков почти не было. Освещения — тем более.

Фрэнк не заметил знак. Или заметил слишком поздно.

— Фрэнк… — начала Мэри.

— Тормози! — закричал Кэмерон.

Но слова уже не могли ничего изменить.

Руль дёрнулся. Колёса соскользнули с асфальта. Машину тут же повело и в следующий миг автомобиль уже лежал на крыше.

Глава 4. По дороге к базе

Когда они отъехали от парковки супермаркета, она наконец заговорила — тихо, не глядя на него. Сказала, что до нападения собиралась на исследовательскую базу, где есть аэростат — большой воздушный шар. Раньше она там работала, умеет управлять шаром и уверена: если придёт цунами, это их лучший шанс. Выезды из города уже захлёбывались в пробках, и она не верила, что на машине можно будет уехать достаточно далеко. Небо оставалось единственным направлением, которое не было перекрыто.

Казалось, была и ещё какая-то причина, по которой она решила спасаться от надвигающегося Армагеддона именно по воздуху, но пока она об этом умолчала.

— Я припарковалась возле Walmart, когда сзади подъехала тонированная Хонда. Из нее выскочили трое парней в балаклавах и бросились ко мне. Я успела заблокировать двери, но они разбили лобовое и боковые стекла и насильно вытащили меня из машины, а затем оттащили меня за угол к мусорным контейнерам…

— Если бы не ты… — она осеклась и замолчала.

Машина шла рывками, выныривая из пробок. Он бросил на неё короткий взгляд.

— Как тебя зовут?

— Люси. А тебя?

Немного помедлив, он ответил:

— Стив.

Потом коротко указал рукой назад, на расположившуюся на заднем сиденье овчарку:

— А это Адам. Напарник. Мы давно вместе.

После этого Стив снова замолчал, глядя на дорогу и еле ползущие машины.

Радио бубнило что-то на фоне, и Стив прибавил громкость.

— …мы продолжаем экстренный эфир. Только что поступило подтверждение: ракеты-перехватчики не смогли ни уничтожить, ни отклонить астероид. Удар привёл лишь к его фрагментации. У нас в студии астрофизик Майкл Хэрроу, планетолог Элена Ривас, специалист по орбитальной динамике Кенджи Сакамото и геолог Роберт Миллер. Сейчас мы пытаемся понять главное: что именно ждёт Землю в ближайшие часы.

Послышался немного нервный, усталый голос:

— По предварительным данным, объект распался на несколько крупных фрагментов и множество более мелких. Часть из них уже движется по траектории столкновения с Землёй. Первые входы в атмосферу ожидаются совсем скоро.

— То есть удара избежать не удалось? — спросил ведущий.

— Нет. Теперь речь идёт уже не об одном столкновении, а о серии ударов.

В эфир вмешался другой голос, более жёсткий:

— И это не облегчает ситуацию так сильно, как многим хотелось бы думать. Даже фрагменты в несколько сотен метров способны вызвать катастрофические последствия. Если такой обломок упадёт в океан, он поднимет волну огромной силы.

— В том числе у побережья Калифорнии? — быстро уточнил ведущий.

— Да. Один из крупных фрагментов, по текущим расчётам, может войти в атмосферу над Тихим океаном. Если удар придётся достаточно близко к побережью, цунами затронет значительную часть береговой линии.

На секунду в эфире осталось только потрескивание связи.

Потом заговорил ещё один голос — низкий, спокойный:

— Проблема ещё и в том, что фрагментация на этом не закончится. Часть обломков может начать разрушаться уже в атмосфере. А это значит, что заранее предсказать число ударных волн и масштаб последствий почти невозможно: пожары, осколочные падения, локальные разрушения и затопление прибрежных районов.

— То есть сейчас мы имеем дело сразу с несколькими сценариями бедствия? — спросил ведущий.

— Именно так. И худшее в том, что времени не осталось.

— Мы говорим о часах? О минутах?

— Для первых фрагментов — скорее уже о минутах.

— Профессор, — осторожно сказал ведущий, — я всё же должен задать этот вопрос. Что вы можете посоветовать сейчас нашим слушателям?

Ответ прозвучал не сразу.

— Молиться, — голос звучал предельно устало. — Только молиться. Боже, спаси Америку… и всю нашу грешную Землю.

В эфире на секунду повисла тишина.

— Мы остаёмся в эфире, — снова заговорил ведущий. — Как только появятся уточнённые данные по траекториям и возможным зонам удара, мы сразу их передадим.

— Так… эта база с воздушным шаром. Расскажи мне о ней подробнее, — Стив наконец нарушил молчание, не отрывая взгляда от дороги.

Люси ответила не сразу. Несколько секунд она просто смотрела вперёд, потом заговорила. Тихо, но быстро, как человек, который давно всё решил.

Она говорила сначала сухо, по делу — где находится площадка, как туда заезжать, где хранится оболочка, где баллоны с газом, сколько времени нужно, чтобы поднять шар. Что раньше там был исследовательский центр, иногда приезжали туристы, полёты над океаном. Она работала там несколько сезонов: сначала помощницей, потом училась управлять сама. Может поднять шар быстро, без лишних проверок, если прижмёт время. И пока Люси говорила Стив уже принял решение. Молча.

Потом её слова поплыли дальше. Про жизнь до этого дня. Про случайные работы, про постоянные переезды, про ощущение, что нигде нет точки опоры. Про то, как она всё время что-то откладывала — нормальную жизнь, безопасность, уверенность. Про то, что сегодня она просто решила сделать хоть что-то правильно — поехать на базу, подняться в воздух, спастись.

Она говорила без пауз, сбивчиво, иногда перескакивая, иногда обрывая фразы на полуслове. Стресс последнего часа наконец догнал её и выходил наружу — не криком, не слезами, а этим потоком слов, как будто стоит ей замолчать — и она больше не сможет держать себя в руках.

Стив не перебивал. Он вёл машину, иногда коротко кивал, иногда бросал взгляд в зеркало. Он слушал. Даже пес, ещё недавно яростно чесавшийся, выискивая блох в своей длинной густой шерсти, замер и, казалось, прислушался к Люси.

Ей было двадцать, но этот возраст ничего не значил. Она прожила больше, чем должна была, и выжила там, где многие ломались быстро и окончательно.

Она была сиротой не по документам, а по факту. Мать исчезла рано — однажды просто ушла и больше не вернулась. Отец остался. Этого оказалось достаточно, чтобы дом превратился в место, откуда хотелось исчезнуть. Он пил, бил и ломал всё, до чего дотягивался. Иногда — её. Иногда переступая то, что не должен переступать ни один отец. Она рано поняла, что слово «отец» не обязательно означает защиту.

Побеги начались ещё подростком. Сначала ненадолго, потом всё чаще. Улица не обещала спасения, но и не лгала: там не уговаривали и не жалели — там проверяли. Там же появилась зависимость — не из любопытства и не ради удовольствия, а как способ перестать чувствовать тело и отключить память. Наркотики не приносили ей радости — они просто на время убирали то, с чем она не могла жить. Она несколько раз пыталась выбраться. Срывалась. Снова выбиралась. Не потому, что верила в новую жизнь, а потому что хотела выжить назло всем.

Томми появился в тот момент, когда она была почти на дне. Не спаситель и не герой — просто хороший человек. Спокойный, терпеливый, без желания владеть или переделывать. Он не расспрашивал о прошлом и не требовал объяснений. Просто был рядом — и этого оказалось достаточно, чтобы она начала подниматься, шаг за шагом, без громких обещаний.

Томми работал на исследовательской базе, где воздушный шар использовали для мониторинга окружающей среды. База занималась наблюдением за состоянием атмосферы: отслеживали направление ветров, изменения температуры, влажности и состава воздуха. С высоты также следили за состоянием местности — проверяли, нет ли очагов пожаров и признаков распространения огня в прибрежных районах и лесах. Иногда аэростат поднимали и для наблюдения за погодными фронтами и состоянием океанского побережья. Помимо научных задач, временами, его иногда использовали и для коммерческих подъёмов — устраивали туристические прогулки, позволяя посетителям увидеть побережье и океан с высоты.

Однажды он сказал:

— Пошли. Там нужны люди.

Ей нужна была работа. Поэтому она согласилась, не раздумывая.

Поначалу на базе относились к ней без особого интереса — просто новый сотрудник в немногочисленном коллективе. Но вскоре стало ясно, что Люси хорошо вписывается в команду: внимательная, аккуратная, всегда готовая помочь. Она быстро освоила свои обязанности и не боялась брать на себя больше.

Тогда Томми начал учить её пилотированию аэростата. К удивлению многих, она быстро освоила основы. Там, где другие нервничали из-за высоты, ей было легко и спокойно. Наверху были только ветер, приборы и правила — и это её полностью устраивало. Здесь всё держалось на точности действий.

Эта работа сблизила Люси и Томми. Между ними не было громких клятв и бурных сцен — только тихое, осторожное счастье, которое не выставляют напоказ, чтобы не спугнуть. Люси знала, что зависимость никуда не исчезла, а лишь затаилась. Поэтому она избегала шумных компаний, алкоголя и всего, что могло снова утянуть её вниз. Она много работала, стараясь держаться ближе к небу, чем к людям.

А потом случилось ужасное. Инцидент на базе.

В тот день Таня – второй пилот базы, попросила Люси заменить балластовый мешок — один из старых протёрся и песок рассыпался наружу. Такие вещи держали в старом сервисном боксе наземного обслуживания, среди инструмента и расходников.

Люси уже собралась идти, но Томми сказал, что мешок с песком слишком тяжелый для Люси и он принесет его сам.

Помещение было низкое, без окон. Там хранили канистры, смазки, растворители, всё, что не любило солнце и непогоду. Запах стоял привычно тяжёлый, поэтому на него давно не обращали внимания. Когда Томми щёлкнул выключателем раздался взрыв. Вспышка и короткий хлопок. Люси, которая стояла снаружи и наблюдала за его действиями, ударной волной отбросило от склада на несколько метров, только слегка опалив брови и ресницы. Для Томми же, оказавшегося в центре взрыва всё закончилось мгновенно.

До окончания результатов работы комиссии базу закрыли, баллоны с пропаном вывезли, а оборудование и аэростат законсервировали.

То было самое тяжёлое время в жизни Люси. Человек, которого она любила, которому верила и за которым видела будущее, погиб — фактически вместо неё. Люси винила себя, злилась на всё вокруг, и запах гари не отпускал — он стоял у неё перед носом. Она просыпалась по ночам с чувством вины. Мысли о наркотиках и алкоголе возвращались снова и снова. И только Томми, его образ, не позволял ей сорваться.

А потом в мир ворвалась новость — ужасная, катастрофическая. Но Люси она не напугала. Наоборот: прозвучала как знак.

Как будто человечеству выставили счёт за всё, что оно натворило — и вообще, и лично с ней. И страдания, которые уже давно не отпускали, вдруг отступили. Их место заняло тихое, почти жестокое удовлетворение: радость, похожая на ту, что испытывает человек, долго терпевший боль и наконец увидевший возможность прекратить её — пусть даже ценой собственного конца.

Это было абсолютно иррационально. Почти кощунственно. Не вера в спасение — а тёмная надежда, что вместе с этим злобным миром исчезнет и её боль. В тот момент злость оказалась сильнее страха.

Но Томми опять её спас. Мысль о нём быстро вытеснила и злость, и мрачное предвкушение расплаты, которая должна была обрушиться на человечество. Он не позволил ей остаться той, кем она на мгновение едва не стала: злобной, мстительной, готовой исчезнуть вместе с миром.

Он погиб — значит, она должна жить. Не вместо него, а ради того, чтобы не предать всё, во что он верил. Не разрушать. Не мстить. Не сдаваться.

Сначала она просто хотела уехать подальше от побережья. Но потом вспомнила про аэростат — тот самый воздушный шар, на котором Томми когда-то учил её летать. Для других это был просто аппарат. Для неё — часть их общей жизни, память о нём, о времени, когда она была счастлива.

Она не хотела оставлять его. Не хотела, чтобы он исчез вместе со всем остальным. Ей казалось, что, спасая аэростат, она спасает и что-то от Томми — ту связь, которая всё ещё держала его рядом.

Тогда и появился план.

Подняться на воздушном шаре. Уйти выше воды, туда, где цунами уже не достанет. Это было не просто бегство. Это был выбор жить — и сохранить последнее, что осталось у неё от Томми.

Вчера на арендованной машине она отвезла на заброшенную базу, баллоны с пропаном для горелки и другое необходимое снаряжение. Сегодня она собиралась докупить остальное — продукты и воду — и сразу ехать обратно, поднимать шар.

— У меня был план, — сказала она тихо. — Я практически уже всё приготовила. Нужно было только доехать до базы. Если бы не эти уроды…

Она замолчала, глядя в лобовое стекло. На пробку, которая образовалась на выезде из Окснарда в сторону Санта-Паула.

Магистраль CA-126 захлебывалась. Движение стало таким медленным, что люди бросали машины и шли пешком, обгоняя ползущий поток. В другое время для американских дорог это выглядело бы абсурдно: здесь не предусмотрены пешеходные дорожки, никто не ходит пешком вдоль трасс — Америка живёт на колёсах. Обычно, если видишь идущего по обочине, это турист или иностранец без машины. Но только не сегодня — теперь шли все. По полосам, между машинами, по обочинам, которых почти не было. Тащили детей, сумки, чемоданы, переноски с домашними животными. Когда поток внезапно дёргался и машины начинали ехать, озверевшие водители перли прямо на людей, кроша колёсами чемоданы, подминая дорожные сумки, иногда задевая самих пешеходов. Машины останавливались, водители выскакивали, ругались, махали руками. Кто-то, сдавшись, пытался развернуться через разделительные полосы, кто-то бросал авто посреди дороги.

В итоге трасса встала. Поток застыл мёртвой массой — бампер к бамперу в обе стороны: одни бежали к океану, другие — от него. В общем гуле смешались гудки, крики, мат, плач детей и, местами, сухие хлопки выстрелов.

Стив не реагировал на крики вокруг и медленно продавливался вперёд, метр за метром, то срываясь на газ, то резко тормозя. Впереди уже начинался хаос: аварии, столкновения, брошенные машины.

— Справа будет съезд, — сказала Люси, напряжённо глядя вперёд. — До него всего несколько метров. Там старая дорога к базе.

— Вижу, — коротко ответил Стив.

— Но мы не сможем повернуть… — она кивнула вперёд. — Машины стоят прямо на съезде.

Перед поворотом действительно застыли две машины, перегородив дорогу.

Стив ничего не сказал. Он резко нажал на газ.

Их автомобиль ударил стоявшую впереди машину и протолкнул её вперёд. Та толкнула следующую. Проход открылся — узкий, едва достаточный.

Стив сразу вывернул руль вправо и увёл машину на старую заброшенную дорогу.

Здесь начиналась гравийка, местами переходящая в старый, растрескавшийся асфальт. Раньше выезд на эту дорогу был перекрыт шлагбаумом, но сегодня его уже сломали — первые отчаявшиеся водители, пытаясь объехать пробку, просто снесли преграду. Обочина справа так же, как и на основной трассе была забита брошенными машинами, но к счастью, все еще был прогал по которому можно было двигаться.

Люси облегченно вздохнула – они вырвались из потока в последний момент. Позади оставались смертельно опасная безысходность, впереди — надежда на спасение.

Сумерки надвигались слишком быстро для этого времени года. Небо внезапно потемнело, и в этом было что-то неправильное. Воздух стал вязким, тяжёлым, как перед грозой, только без запаха дождя. Птицы лихорадочно метались низко, мелкими стаями, будто не зная, куда лететь. До базы оставалось всего пять километров.

Стив гнал так быстро, как позволяло дорожное покрытие. Трак всё время тянуло в сторону — колёса плыли, щебень расползался под ними, норовя утащить машину на обочину. И ошибиться здесь означало одно — вылететь с дороги. А значит, просто лечь и смиренно ждать смерти: цунами, которое скоро придёт, не пощадит никого. Дорога резко повернула вправо и пошла под уклон. В ту же секунду Люси вскрикнула и вжалась в спинку сиденья, инстинктивно закрываясь руками от вероятного удара. Стив едва успел ударить по тормозам: прямо перед ними, перекрыв полосу, лежала перевёрнутая машина. Тёмно-синий Ford Explorer, колёсами вверх, с вмятым боком и выбитыми стёклами. Кузов ещё дышал теплом, из-под капота тянулся дым.

Он сразу понял, что произошло. Тот, кто шёл впереди, торопился так же, как и они. Не успел среагировать на поворот, не вписался в уклон — и машину просто сорвало, швырнуло и перевернуло. Стив почувствовал легкий холодок под сердцем: ещё секунда — и они легли бы рядом.

При других обстоятельствах Стив бы не остановился — промедление сейчас было равносильно смерти. Но машина полностью перекрывала проезд. Пришлось выходить и быстро оценивать ситуацию.

За рулём находился мужчина лет пятидесяти — пятидесяти пяти. Он был пристёгнут и теперь висел вниз головой, удерживаемый ремнём безопасности. Лицо было залито кровью. Он был жив, но дышал тяжело, прерывисто.

Рядом с ним, на пассажирском сиденье, находилась женщина того же возраста. Она тоже была пристёгнута и так же висела вниз головой, но ремень держал её ниже — тело сползло, и плечи почти касались асфальта. Она медленно, хаотично, двигала руками видимо пытаясь освободиться от ремня безопасности, но координация движений явно была нарушена – вероятно шок после удара ослабил нейронную связь между мыслью и телом. Она хваталась за ленту, тянула её, снова и снова, не понимая, что именно делает не так. Из груди вырывался тихий стон то ли от боли то ли от беспомощности и страха.

Сзади находился парень лет двадцати — двадцати пяти. Цепляясь руками за искорёженный проём, он уже наполовину выбрался из машины, высунув туловище через разбитое стекло задней двери. Видимо, он не был пристёгнут, либо успел отстегнуться сразу после удара. Молодой человек двигался медленно, неловко, но целенаправленно, превозмогая боль, потому что при каждом движении он вскрикивал. По всему выходило, что в аварии он пострадал меньше остальных — возраст, реакция, место в салоне сыграли свою роль.

Стив отметил это автоматически. Бывший полицейский, он знал сухую статистику: задние пассажиры выживают чаще. Так устроены удары, так распределяется энергия. Никакой справедливости — просто цифры.

— Fuck, — вырвалось у Стива резко, вслух.

— Fuck, — повторил он, еще жёстче громче.

Жизнь на улице научила Стива быть жестоким. Сейчас он стоял на развилке между холодной практичностью — циничной, но, возможно, единственной формой реального выживания, — и тем, что принято называть человечностью: готовностью ввязаться, потратить силы, рискнуть драгоценным временем ради чужих жизней. Да, пока они живы. Но что будет дальше — неизвестно. Он знал это слишком хорошо по своей прежней работе: в любой момент может накрыть кризис. Внутреннее кровотечение, шок, внезапная остановка сердца — и один из них просто умрёт. Без предупреждения. А значит всё было напрасно.

Люси заметила эту паузу. И не только её. Теперь она увидела другого Стива — сорвавшегося, откровенно злого, с, казалось бы, беспричинной вспышкой ярости. До этого он казался почти безэмоциональным: собранным, холодным, механичным. Даже когда он спасал её от насильников, в нём было больше хладнокровия, чем гнева.

Её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем нужно, чем явно cмутил Стива – будто напомнил о чём-то, или о ком-то, что он давно считал ненужным балластом.

И этого оказалось достаточно.

Стив отвёл взгляд, и глубоко выдохнул.

— Ладно, — сказал он коротко недовольным тоном и шагнул к разбитой машине.

Они больше не переговаривались — действовали синхронно. Помогли выбраться парню, затем освободили от ремня безопасности женщину. Последним перенесли водителя и аккуратно разместили на заднем сиденье на попечении его семьи.

Когда парень забрался в салон, пёс напрягся: шерсть на холке приподнялась, из груди вырвался короткий, угрожающий рык. Адаму явно не понравился попутчик, но ни Стив, ни Люси не придали этому значения — девушка просто забрала Адама к себе. Сейчас они всецело были сосредоточены на своей цели и приняли реакцию овчарки за обычное недовольство вторжением в его собачье пространство.

Стив дальше не стал тянуть. Он вернулся за руль, включил передачу и просто протаранил перевёрнутый Ford, сдвинув его на обочину. Дорога освободилась. Машина рванула вперёд — останавливаться или даже замедляться было смертельно опасно.

— Впереди поворот направо. Сразу за ним подъём, на вершине которого наша баз… — не договорив, Люси вскрикнула: взору беглецов открылась исследовательская база, над которой медленно поднимался аэростат…

— Ничего не понимаю… — растерянно произнесла Люси. — Кто поднял аппарат?

И хотя сидевшие сзади люди ещё не были посвящены в план Стива и Люси, они поняли всё сразу.

Каждый по-разному отреагировал на открывшееся зрелище: кто-то застонал, кто-то закричал, раздалась отборная ругань, глухое шипение, даже Адам, вовлеченный в общую атмосферу негатива, сорвался на лай — во всём этом сплелись отчаяние и злость, мольба и ненависть, горькое чувство обмана и глубокого разочарования. Надежда, к которой они так упорно шли, буквально уплывала от них по воздуху — медленно, неумолимо поднимаясь всё выше к вечернему небу.

А где-то далеко Земля уже принимала первые удары. Осколки астероида, бороздившего пространство Вселенной миллиарды лет, врезались в планету, следуя своей безмолвной и неизбежной траектории.

Глава 5. База

Через минуту они уже въехали на базу. Ворота стояли распахнутыми настежь. Внутри, на огороженной территории, виднелся брошенный автомобиль, но вокруг не было ни души.

Машина покатила дальше по территории небольшого автономного исследовательского комплекса — с несколькими модульными зданиями и большим ангаром, где, вероятно, раньше держали аэростат.

По периметру возвышались мачты с антеннами и простыми приборами: флюгеры, датчики ветра и другие измерители, с помощью которых обычно определяют направление и силу воздушных потоков. База была освещена — горели фонари, работали прожекторы, из-под прикрытых ворот большого ангара пробивался свет.

На мгновение Стиву показалось, что вместе с воздухом, проникшим в салон автомобиля, он уловил едва различимый запах гари – возможно просто игра воображения наложенная на рассказ Люси о трагедии, произошедшей совсем недавно на этой базе.

Машина резко остановилась прямо под поднимающимся аэростатом. Двери распахнулись почти одновременно: Стив, Люси и неизвестный парень выскочили наружу, спотыкаясь, натыкаясь друг на друга, будто боялись потерять ещё одну секунду.

Не сговариваясь, люди закричали, срывая голос. Молодой человек включил фонарик на мобильнике и отчаянно замахал руками над головой, пытаясь дать понять — мы здесь. Они надеялись, что те, кто находился в гондоле аэростата, услышат или увидят их. Но воздушный шар медленно продолжал подниматься все выше и выше.

Люси резко остановилась, словно её что-то ударило изнутри воспоминанием, и, не сказав ни слова, сорвалась с места. Она метнулась к одному из зданий на крыше которого висел американский флаг, Стив, не раздумывая, бросился следом.

Внутри оказалось тесное офисное помещение: столы, шкафы с документацией. В углу — радиостанция. Люси подскочила к ней, включила питание и быстро начала крутить ручки настройки. Эфир отозвался сухими щелчками, писком, треском помех.

Стив понял: в гондоле аэростата стояла такая же рация. Именно так сотрудники базы обычно выходили на связь с пилотом и пассажирами.

— «База» вызывает «Орла». Повторяю: «База» вызывает «Орла», — почти кричала Люси в микрофон, не сводя глаз со шкалы.

Ответом были лишь помехи. Затем — короткий щелчок.

— «Орел» на связи… Кто это?» — голос в эфире был женский, напряжённый, с заметной долей удивления.

Люси выдохнула:

— Таня это ты? Это Люси. Ты нас слышишь?

Короткая пауза.

— Люси?.. Что вы там делаете? Я думала, база пустая.

— Таня, слушай меня внимательно, — Люси говорила быстро, сбивчиво, срываясь. — Здесь люди. Нас пятеро. Нам нужна помощь. Срочно.

— Я не могу возвращаться, — голос Тани стал жёстче. — Ты не понимаешь, что происходит.

— Понимаю, — Люси почти кричала. — Но Облако — наша последняя возможность. Здесь люди … им … нам некуда идти.

Видимо, так между собой на базе они и называли аэростат — Облако: неофициально, по-домашнему, словно речь шла не о машине, а о чём-то живом, способном унести их подальше от земли.

В эфире опять повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь сухим треском помех.

— Люси, ты не понимаешь, — голос Тани стал глухим и жёстким. — Уже поздно. Если я спущусь, я погибну вместе с вами. А я хочу жить.

— Ты украла мой аэростат! — сорвалась Люси. — Это я всё подготовила. Я привезла пропан для горелки и все остальное!

В ответ — удивлённое хмыканье. — Какой пропан? Я свои баллоны взяла. Здесь всё моё.

Люси замерла на секунду, словно что-то поняла.

— Значит, ты их просто не нашла… — прошептала она, а потом снова закричала: — Все равно ты не имеешь право бросать нас здесь смерть!

— Не начинай, — резко оборвала Таня. — Это из-за тебя погиб Томми. Сучка я любила его. Сначала ты украла его у меня, а затем он погиб из-за тебя!

Люси опешила. Рука, сжимавшая передатчик, медленно опустилась. Она застыла, словно оглушённая, выпав из реальности на долгую, мучительную минуту. Потом она пришла в себя, резко подняла передатчик к губам.

Люси взорвалась:

— Сучка! — закричала она в микрофон. — Если ты сейчас не спустишься, мы расстреляем Облако! У нас есть оружие. Подумай, что произойдёт с гелием или с пропаном, если в оболочку попадёт пуля. Ты сгоришь. И когда твоё обугленное, дымящееся тело упадёт к моим ногам, я ещё успею втоптать в землю твои поганые останки, прежде чем сдохну сама.

Она перевела дыхание, но не остановилась — отчаяние толкало слова дальше, грубее, страшнее:

— А может тебе повезет. Ты даже не долетишь до земли. Ты просто исчезнешь в огне.

Стив дёрнулся, ошеломлённо глядя на Люси, которую было уже не остановить — в голосе звучала не логика, а отчаяние, готовое на всё.

В эфире снова зашипело. Несколько долгих секунд — ни слова. Только треск, будто Таня лихорадочно взвешивала услышанное.

Наконец щелчок.

— …Хорошо, — зло ответила Таня. — Я брошу швартовочный трос, но не уверена, что его хватит. Сейчас.

Связь прекратилась. Люси опустила микрофон, руки дрожали. Блеф сработал.

Люси и Стив быстро вышли на стартовую площадку. Тем временем, аэростат, ещё недавно уходивший в темнеющее небо, замедлил подъём и как будто бы начал снижаться. Это был гибридный аппарат — большая вытянутая оболочка длиной около двадцати метров и диаметром с двухэтажный дом. Основную подъёмную силу давал гелий, но высота и направление корректировались пропановой горелкой.

Под оболочкой висела корзина — прочная, усиленная металлическим каркасом, рассчитанная на пять-шесть человек с минимальным снаряжением. Она слегка раскачивалась, реагируя на набиравший силу ветер. На светлой ткани оболочки темнели выцветшие буквы — старая служебная надпись, что-то похожее на «OXNARD ENVIRONMENTAL MONITORING».

Через пару секунд из корзины сбросили канат. Он раскручивался в воздухе, тяжело шурша, пока его конец не повис примерно в двух метрах над землёй.

Не раздумывая, Люси подпрыгнула и, ухватившись за конец швартового троса, повисла на нём, болтая ногами. Её примеру последовал Стив, а за ним — парень.

Под их весом аэростат начал плавно снижаться. Когда «Облако» опустилось достаточно низко, они протащили трос через металлическое кольцо — специальное крепление, вмонтированное в бетон стартовой площадки. Снижение ускорилось. Шар терял высоту, корзина опускалась всё ниже и ниже, пока почти не коснулась земли. Канат натянули, закрепили — и аэростат, покачиваясь, наконец занял своё место, будто послушно вернулся туда, откуда не должен был улетать один.

Люси первой рванулась к корзине. Она ловко забралась внутрь, ухватившись за край, и на мгновение замерла, быстрым, хозяйским взглядом окидывая содержимое. Баллоны, крепления, приборы — всё считалось мгновенно.

Она резко спрыгнула обратно на бетон и повернулась к Стиву:

— Здесь только два баллона. Этого мало.

Стив нахмурился:

— Мало для чего?

Люси ткнула пальцем в темноту за проёмом ворот, туда, где на фоне неба угадывалась рваная линия гор.

— Чтобы уйти от побережья. Нам нужно подняться хотя бы до полутора тысяч… лучше — ближе к двум. Если пойдём низом, нас будет таскать вдоль берега, а всё прибрежье — под ударом следующей волны. Надо перелезть через Топа-Топа, уйти за хребет — в сторону долины.

Стив бросил взгляд на два баллона в корзине и всё понял по её тону.

— Сколько нужно?

— Ещё два, минимум. Те, что я привезла. Иначе мы не возьмём высоту и не перешагнём гряду.

Не дожидаясь ответа, Люси уже бежала к дальнему боксу. Стив последовал за ней. В глубине помещения, под старым куском обшивки — потёртой, явно снятой когда-то с этого же аэростата, — были аккуратно спрятаны два пропановых баллона.

Каждый взял по баллону. Тяжёлые, холодные, они оттягивали руки, но никто не замедлялся. Молча донесли их обратно, подтащили к корзине и, с усилием приподняв, начали заводить крепления на место.

— Теперь шанс есть, — коротко сказала Люси, не поднимая головы. — Теперь мы сможем подняться выше и уйти от воды.

Затем они вернулись к машине. Стив, Люси, парень и женщина – вероятно мать парня начали быстро разгружать её, перенося вещи одну за другой к гондоле.

Пожилой мужчина, всё ещё не до конца пришедший в себя, сидел на асфальте, опираясь спиной о заднее колесо RAM. Его к погрузке не привлекали — лишь изредка бросали на него беглый взгляд, проверяя, в сознании ли он.

Когда всё было загружено, Стив и парень помогли мужчине подняться и осторожно усадили его в корзину. Почти сразу после этого начали подъём.

Всё это время Люси не смотрела в сторону Тани и не обменялась с ней ни единым словом.

Глава 6. Падение астероида

Люси сразу взяла управление на себя. Шар медленно отрывался от земли — метр за метром открывая вид сверху. Подъём шёл тяжело из-за груза и большого числа пассажиров. С начала внизу осталась база, залитая светом фонарей и прожекторов: двор, ангар, машины у площадки. Потом стала видна дорога, по которой они ехали, а чуть дальше — холмы, за которыми огнями мерцал ночной город.

И вдруг Таня, которая до этого добровольно сложила с себя полномочия пилота, и насупившаяся держалась подальше от Люси и её спутников, вскрикнула и ткнула пальцем вверх, в сторону, где был океан. Над линией холмов в указанном направлении прошла яркая полоса — быстро, почти вертикально. Слишком быстро для самолёта или ракеты. Хвост был огненный, бело-жёлтый. Через мгновение всё закончилось ослепляющей вспышкой за горизонтом. Не «свет в небе», а резкий, бьющий по глазам шок: небо над холмами вспыхнуло — и тут же погасло.

Потом наступила тишина. Только горелка натужно шумела, короткими импульсами вдувая пламя в чрево оболочки.

Все вглядывались в сторону недавней вспышки, пытаясь понять, что произошло, хотя и так всё знали. Люди переглядывались; Стив выругался, парень у своей матери наивно спросил:

— Это … астероид?

Где-то очень глубоко всё ещё жило упрямое неверие: а вдруг учёные ошиблись, а вдруг и на этот раз всё обойдётся. Слишком много раз раньше мир уже пугали концом света, и слишком часто страх оказывался ложным.

Но сейчас всё было по-настоящему. И именно поэтому в это не хотелось верить до конца. Не хотелось признавать, что для них мир действительно заканчивается.

Никто не хочет умирать. Это всегда слишком преждевременно.

Даже Люси, до этого неотрывно следившая за работой горелки, отступила к краю гондолы, и смотрела туда, в бескрайнее пространство над холмами, выискивая хоть что-то, что можно было разглядеть с высоты — хоть какой-нибудь знак. Шар за это время успел подняться на сто метров и теперь завис на этой высоте, забытый своим пилотом.

В воздухе появился низкий, почти неуловимый звук. Тихая вибрация, происхождение которой никто не мог понять. Люди переглядывались, пытаясь уловить, откуда он идёт. Звук становился всё заметнее — глубже, громче, тяжелее.

Никто из них никогда прежде не слышал ничего подобного.

Гул быстро нарастал. Его уже не столько слышали, сколько чувствовали — в груди, в зубах, в натяжении кожи. Корзина аэростата слегка дрогнула. Канаты коротко заскрипели, будто на них внезапно легла новая нагрузка.

Через несколько секунд звук стал таким сильным, что Люси и Таня невольно прикрыли уши руками. Адам заскулил и затряс головой, будто пытаясь стряхнуть с себя тяжёлый груз. Следом — настоящий удар. Ударил воздух. Глухо, тяжело — так, что у всех сразу заложило уши. Внизу в ангаре мигнул и пропал свет погрузив базу во мрак. Там же уже в кромешном мраке что-то с металлическим звоном упало или сорвалось.

Шар качнуло, будто он столкнулся с чем-то невидимым, но массивным. Люди инстинктивно вцепились в край корзины.

Через пару секунд их настиг ещё один толчок — не такой сильный, как первый, но оказавший больше влияния на аэростат - после него гондолу повело, и она начала раскачиваться, словно маятник.

Люси сразу вернулась к делу: шагнула к горелке, схватилась за рычаг и дала мощный импульс пламени, за ним ещё. Она не сказала ни слова — только добавляла огонь рывками, пытаясь стабилизировать аэростат, пока корзина постепенно не перестала шататься.

Люди заговорили почти одновременно — негромко, но настойчиво, перебивая друг друга.

— Надо посмотреть, что там… в городе, — сказала Мэри, женщина, которую Стив и Люси нашли в перевёрнутом тёмно-синем Ford Explorer, когда ехали на базу. Её мужа звали Фрэнк, а сына — Кэмерон.

— Что посмотреть, - спросила Таня, зло смотря на неё – Это опасно и уже темно, мы ничего не увидим.

— Если увидеть… хотя бы понять масштаб.

— Если есть возможность подобраться поближе мы можем увидеть больше, — добавила женщина. — Люси, пожалуйста.

Люси молчала, глядя туда, где за холмами погасла вспышка. Руки всё ещё лежали на раме горелки, но она больше не включала её. Шар висел, едва заметно покачиваясь, как будто сам ждал решения.

— Это плохая идея, — сказала она наконец. — Мы не знаем, что там с ветрами.

— Мы и так уже в воздухе, — упрямо ответила ей Мэри. — Мы в безопасности и хуже не станет.

Люси повернулась к Стиву — искала взглядом поддержки, немого согласия, хоть какого-то знака, что он на её стороне. Но Стив молчал. Он смотрел куда-то мимо, поверх горизонта, погружённый в собственные мысли, и будто уже находился не здесь.

Несколько секунд девушка-пилот сопротивлялась — не словами, а неподвижностью. Потом она выдохнула и осторожно начала набирать высоту, подавая короткие импульсы огня. Корзина медленно пошла вверх.

— Только посмотрим, — опять настойчиво повторила Мэри. — Ненадолго.

На высоте двухсот метров снос стал рваным, беспорядочным. Шар тянуло то в одну сторону, то в другую, будто сам воздух ещё не решил, что с ними делать.

— Ничего, — сказала Люси, видимо имея в виду отсутствие нужного воздушного потока, который бы направил их аэростат к берегу. — Здесь воздушная каша.

И тут раздался хриплый голос снизу. С пола, где все это время лежал Фрэнк.

— Продолжайте подъём… — мужчина говорил с трудом, делая паузы между словами.

Все обернулись. Он полусидел, полулежал держась за стенку корзины, лицо бледное, на висках выступил пот.

— Скоро… — продолжил он. — Скоро вы почувствуете.

Люси посмотрела на него настороженно: — О чём вы?

Он перевёл дыхание. — Низкое давление… — сказал он. — Там, у океана. После удара. — Воздух всегда идёт туда, где его меньше.

Он слабо кивнул в сторону побережья. — Оно само вас потянет. Просто поднимайтесь вверх. Скоро вы это увидите.

В корзине повисла тишина.

— Ты уверен? — спросила его Мэри.

— Настолько, насколько можно быть уверенным сейчас, — ответил он.

— Ты же знаешь я этим… всю жизнь занимался. Атмосфера… не терпит пустоты. – Фрэнк замолчал, откинувшись головой к стенке корзины.

Люси не сразу среагировала. Сначала посмотрела на горизонт в направлении океана, словно рассуждая о том, стоит ли полагаться на доводы тяжело раненого мужчины, и наконец приняв решение нажала на рычаг горелки – дав мощный импульс.

Поднявшись еще метров тридцать, шар действительно начал ползти — почти незаметно, но устойчиво — в сторону океана.

— Чёрт… — тихо сказала она. — Он прав.

Корзину тянуло не рывками, а ровно — как по медленному конвейеру. Страннее всего было другое: указатель ветра показывал совсем иной вектор — по нему выходило, что поток должен сносить их в сторону, в другом направлении. Но аэростат неумолимо шёл к океану, без малейших провалов и подхватов, словно его вёл не ветер, а постоянная, чужая сила. Будто впереди раскрылся невидимый зев — разрежённая воронка, готовая их поглотить бесследно и навечно в себя, в чёрный приёмник пустоты,

— Я впервые такое вижу, — сказала Люси вслух. — Просто какая-то аномалия.

Все промолчали. Как всегда, любопытство оказалось сильнее страха. Страх подсказывал держаться подальше, но любопытство толкало вперёд — к источнику, к бездне. Так с людьми происходило всегда: пока опасность ещё не коснулась тебя лично, желание увидеть и разобраться перевешивало инстинкт самосохранения. Тому история знает великое множество примеров:

— Извержение Везувия. 79 год. Жители Помпей не побежали прочь. Они долго наблюдали за необычной тучей над закипающей горой. Это промедление унесло тысячи жизней.

— Чернобыль, 1986. После взрыва реактора люди шли смотреть на пожар, «красивое свечение». В последствии погибли десятки тысяч людей.

— Цунами в Индийском океане, 2004. Перед волной море резко отступило, обнажив дно на протяжении триста-пятьсот метров, а местами и тысячу метров. И снова из любопытства люди шли к берегу, фотографировались. А когда волна вернулась она унесла сотни тысяч жизней.

— 11 сентября 2001. Люди оставались в башнях, чтобы понять, что происходит. Ждали инструкций. Наблюдали, пытаясь осмыслить ситуацию. Критически важные семнадцать минут…

Любопытство создавало иллюзию контроля — и именно это упрямое желание увидеть «всё» своими глазами слишком часто делало последствия тяжелее, чем они могли бы быть.

По мере приближения шара к побережью воздух изменился. Он перестал быть устойчивым — не резко, а исподволь. Если раньше аэростат плыл ровно и послушно, то теперь начиналось что-то иное: не толчки и не порывы, а медленные, неровные движения, словно снизу его осторожно трогали, пробуя на прочность. Корзину слегка приподнимало, затем отпускало. Это был не ветер — движение самой среды, тяжёлое и неравномерное.

Кэмерон, с которым за это короткое время все уже успели познакомиться, вдруг сказал:

— Я чувствую себя как на поплавке.

И сравнение оказалось точным. Шар начал подрагивать вверх и вниз, будто кто-то тянул его снизу на леске. Не резко, но отчётливо — подъём, пауза, просадка. Как если бы в глубине кто-то большой и невидимый осторожно пробовал наживку, решая, стоит ли тянуть дальше.

Заметно посвежело. Даже похолодало. Зябко поеживаясь, команда «Облака» всматривалась вдаль, пытаясь в сумерках разглядеть происходящее внизу.

Когда шар вынесло туда, откуда прибрежная часть города и край берега были видны довольно отчетливо, люди на воздушном шаре попытались найти взглядом темную полосу океана. Но что-то было не так.

Океан не блестел. Не отражал огни ночного города. Его вообще не было видно.

Линия берега, обычно имеющая чёткую геометрическую форму, будто исчезла. Как будто кто-то одним движением стер её с картины, убрав вместе с ней и саму воду. Там, где всегда лежала темная поверхность океана, теперь была только черная, матовая пустота.

Несколько секунд они молча всматривались вниз, словно пытаясь понять, обманывает ли их высота или свет города. Но пустота оставалась пустотой.

Тем временем, в воздухе почти никого не осталось. Только две калифорнийские чайки держались рядом с корзиной. Они не летали — метались с лихорадочным хрипом, поднимались до уровня оболочки, резко падали вниз, снова взмывали, будто пытались укрыться в корзине. А город внизу продолжал жить своей жизнью. По крайней мере так казалось с высоты дрейфующего «Облака» — светились улицы и дома, доносился едва различимый шум сирен машин.

— Расскажите мне подробно, что вы видите. Мне нужно это знать.

Фрэнк бледный, с крупными каплями пота на лице, собравшись с силами, приподнялся на локтях. Интонация его вопроса прозвучала так, будто он знал, что произойдет дальше.

Кэмерон не сразу ответил. Он смотрел вниз, не моргая.

— Воды в океане нет, — ответил ему Кэмерон. — Её просто… нет. Она ушла. Далеко.

Фрэнк глубоко вдохнул. И на выдохе продолжил.

— Это плохо, — Потом громче: — Это очень плохо.

Он поднял голову.

— Вода скоро вернётся. Нужно подниматься. Как можно выше.

Его слова вернули взоры всех к океану. Где-то далеко, за тёмной пустотой, линия горизонта начала меняться. Она утолщалась, темнела, формируя зону тьмы, которая медленно поднималась вверх.

До находившихся в корзине аэростата, барражирующего на высоте около трёхсот метров, происходящее дошло не сразу. Сначала увиденное воспринималось как иллюзия, как игра разума — следствие сумерек, напряжения, усталости.

Хотелось верить, что это всего лишь облака, туман или какой-то другой природный эффект — нечто привычное, чему можно найти объяснение и тем самым умалить ужас разворачивавшейся перед ними картины на фоне предсказанной учёными катастрофы.

Даже будучи многократно уведомлёнными о вероятных размерах грядущего бедствия, разум отказывался принимать увиденное. Он не был готов осознать размах — ту величину и тот объём, который надвигался сейчас, и ту реальную, безусловную угрозу, которую нёс с собой этот апокалипсис.

— Люси! — крикнул Стив. Он первый очнулся от потрясений.

Но она уже действовала. Горелка взревела, огонь рванул внутрь оболочки. Корзину дёрнуло, подвесы натянулись. Шар медленно пошёл вверх, тяжело, сопротивляясь потоку воздуха, который начал гнуть шар к земле.

Волна тем временем приближалась. Сотни миллионов тонн воды двигались вперёд без спешки и без ярости — с холодной, неотвратимой уверенностью массы, которой не нужно торопиться.

Снаружи этого водяного вала уже различалось движение — вращающиеся слои и потоки, в которых крутились корпуса кораблей, яхт и шлюпок. Переломанных, и целых, но потерявших управление. К ним примешивались обломки старых судов — всё, что океан, обезумев от удара астероида, поднял со дна и увлёк за собой. Разбуженный вторжением инородного тела, океан взбесился и теперь смешивал, словно в гигантском миксере, прошлое с настоящим.

Стиву на миг показалось — именно показалось, — что среди этого движения он разглядел крошечные фигурки людей. Кто-то цеплялся за поручни кораблей и яхт, кто-то метался в уже наполняющихся водой трюмах и рубках. Эти образы возникали и исчезали сразу же, растворяясь в общей массе.

— На какой мы высоте? — внезапно закричал Фрэнк. Голос сорвался, прозвучал резче, чем всё, что было до этого.

— Четыреста метров. Примерно выше, чем край волны метров на сто – сто двадцать! — ответила Люси сразу.

Этого мало! — Фрэнк попытался приподняться, но снова осел, опираясь руками о дно корзины. — Цунами затянет нас. Там низкое давление.

Слова Фрэнка изменили их мгновенно. По лицам прошла резкая тень. В глазах появилось то, что невозможно было скрыть — страх.

— Если мы будем даже на двести метров выше гребня… — он перевёл дыхание, — нас всё равно может потянуть вниз. Не сразу. Медленно. Как в воронку. Нужно подниматься как можно выше.

Таня бросилась к балласту – мешкам с песком – тем самым злополучным мешкам, из-за которых месяц назад погиб Томми. Сбросив балласт, она переключилась на погруженные ранее упаковки с водой, коробки с консервами. Кэмерон и остальные кинулись ей помогать.

Горелка работала на полную мощность, рыча и импульсно выбрасывая огненные шары в жерло аэростата.

Гигантская волна цунами стремительно приближалась, и пассажиры замерли в страхе — никто не знал, как поведёт себя побитый временем аэростат. Выдержит ли оболочка, выдержат ли крепления, или разорванную в клочья гондолу просто заглотит миллионная масса воды.

— Все на пол! — закричала Люси.

Таня, Кэмерон и Мэри моментально опустились на дно гондолы и ухватились руками за страховочные тросы. На ногах остались только Люси, Стив и Адам, предельно близко жавшийся к своему спутнику. Люси стояла у горелки, вцепившись в рычаг управления, и продолжая короткими, выверенными импульсами, поднимать аэростат вверх. Стив удерживал равновесие рядом, широко расставив ноги и вцепившись руками в борт корзины. Не проронив ни слова, он просто смотрел по сторонам, внешне не выражая эмоций.

Канаты натянулись и заскрипели, как струны контрабаса. Металлический каркас задрожал.

Побледневший Кэмерон сам не замечая этого, крепко обхватил страховочные канаты и тянул их вверх к почерневшему небу, напрягая плечи и спину, будто стараясь помочь аэростату вырваться выше. Он не думал — просто тянул, снова и снова, автоматически, отчаянно, как тонущий хватается за поверхность воды. Сработал чистый, неконтролируемый рефлекс — эффект Эллен Лангер, иллюзия контроля.

Таня сидела, прислонившись к борту, губы её шевелились — она что-то шептала себе под нос, быстро и монотонно, возможно молитву.

Фрэнк лежал без движения — последние силы он отдал на то, чтобы предупредить остальных. Его знания могли спасти их от гибели. Лицо стало серым, дыхание едва улавливалось — только по слабому, почти незаметному движению груди.

Рядом, между Фрэнком и Кэмероном, сидела Мэри. Впервые за долгое время — совсем другая. Не та холодная, отстранённая женщина, привыкшая держать всё под контролем, а живой человек, застигнутый страхом. Одной рукой она крепко держала Фрэнка за ладонь, словно боялась потерять его прямо сейчас. Другой — удерживала Кэмерона за локоть, не давая ему ни вскочить, ни сорваться в панику.

Её губы непрерывно двигались. Она наклонялась к Фрэнку, снова и снова что-то шептала, почти касаясь его лица. Слова тонули в рёве горелки и гуле воды, растворялись в шуме, не доходя до слуха. И если бы Фрэнк был в сознании, если бы Кэмерон наклонился ближе, почти к самым её губам, они, возможно, услышали бы не просьбы и не команды.

Это были слова извинений.

Извинения за годы ее стервозности, за холод, за контроль, за то, какой она была. Она шептала их торопливо, сбивчиво, будто боялась не успеть. Молилась вперемешку с клятвами — что изменится, если они выживут, если им дадут ещё шанс, если всё это закончится. Она ругала себя, почти беззвучно, называла по-всякому, за всё, что не сказала вовремя, за всё, что сказала не вовремя и неправильно.

Она просила прощения у Фрэнка. И у Кэмерона. За то, что была такой.

К этому моменту в ней не осталось ничего от прежней Мэри. Только страх потерять самых близких ей людей и отчаянная потребность быть прощённой.

Стив, который всё это время периодически переводил взгляд с одного на другого, будто оценивая их, чуть дольше задержал взгляд на Мэри. Он почему-то одобрительно кивнул ей, словно понял, о чём она сейчас говорит, даже не слыша слов.

Подъёмная сила шара боролась с давлением стихии, и эта борьба отзывалась в телах — резкой болью, заложенными ушами, внезапной тяжестью в голове. Воздух будто стал плотнее, враждебным, давящим.

Обрывки пены, брызги воды и мусор долетали до корзины, оседая на гондоле, оболочке аэростата, на одежде и волосах людей. Прутья ивы, из которых была сплетена гондола, напитались влагой, потемнели и налились тяжестью. Корзина ощутимо утяжелилась, и подъём замедлился — шар словно вяз в сыром пространстве.

А затем волна прошла далеко внизу, под корзиной, и невидимая хватка, тянувшая вниз, разжалась. Давление ослабло. С каждым метром подъёма сопротивление снизу слабело — стихия теряла контакт.

Потяжелевший, изрядно потрепанный, аэростат вздрогнул и будто освободившись от невидимой ноши быстрее поплыл вверх, уверенно увеличивая скорость подъема, оставляя под собой ревущую массу воды и то, что она уже успела стереть с лица земли.

Люди в корзине наконец смогли выдохнуть: страх смерти, сжимавший горло, постепенно отпускал. Они избежали фатальных объятий океана.

Глава 7. Бывший коп

За свою уже не короткую жизнь Стив не раз получал удары по голове — прямые, тяжёлые, оставлявшие последствия. Вероятно, именно с этого, шаг за шагом, и начались проблемы, которые в итоге сломали всю его жизнь. Речь шла не только о боли, хотя головные боли сопровождали его постоянно, а о последствиях, которые со временем оказалось, невозможно игнорировать.

Он помнил не всё — лишь отдельные эпизоды, после которых на голове оставался очередной шрам.

Самый ранний из них он помнил с трёх лет. Тогда он и его старшие братья пошли в сад собирать яблоки. Они взяли большое, десятилитровое металлическое ведро, которое братья повесили на сучок в самом верху яблони. По мере наполнения ведро тяжелело, и в какой-то момент сучок сломался. Полное яблок ведро упало на голову Стива, который так и не смог забраться на дерево и нетерпеливо ждал братьев внизу. Этот момент он помнил до сих пор — ярко и болезненно. Помнил и скорую помощь, и повязку на голове.

В следующий раз, когда ему было пять лет, брату, которому тогда было восемь, пришла в голову идея показать «приём борьбы», выученный у старшего брата. Когда Стив и брат, сцепившись руками, кружили по комнате, тот внезапно упал на спину, потянул Стива на себя и, упершись ногами в живот младшего, перекинул его через себя. Стив отлетел к стене и ударился головой о чугунный радиатор отопления. Снова боль, скорая помощь, повязка и ещё один шрам.

Следующий шрам появился лет в десять или одиннадцать. С ровесниками на улице возник спор — кто быстрее сможет проехать на велосипеде по крутому спуску, ведущему в парк. Разгон и сам спуск были настолько стремительными, что раскрутившиеся педали ударили Стива по ступне. Он потерял контроль и упал. Велосипед оказался безвозвратно сломан, а на голове появился новый шрам.

Потом были шрамы, полученные во время службы в армии, куда Стив ушёл после восемнадцати. И самый последний — в результате дорожной аварии, уже во время службы в полиции. Тогда Стив потерял сознание. Удар был настолько сильный, что служебная машина не подлежала восстановлению и была списана.

Головные боли донимали его всегда, но то, что стало происходить после той аварии, уже не поддавалось никакому объяснению. Он научился читать мысли людей. Это не было угадыванием настроения или желаний — Стив буквально читал мысли. В его голове они возникали как строки текста: обрывки фраз, целые предложения, иногда — хаотичный поток слов, не предназначенных для чужих ушей. Он не мог это отключить: чужие внутренние голоса внезапно и беспардонно вторгались прямо в сознание, накладываясь на собственные мысли и постепенно разрушая внутреннюю тишину. Это настолько его тяготило, что он был готов бежать куда угодно — лишь бы вырваться из этого непрерывного вторжения чужих голосов.

Оно происходило с ним не всегда, не постоянно. Приступы накатывали волнами — вместе с головной болью или сразу после неё, и он так и не понял, что было первичным. Иногда казалось, что боль рождает способность, иногда — что способность вызывает боль. Эти два состояния были связаны, переплетены между собой, и разделить их было невозможно. Ответа Стив не знал и не пытался его искать, считая всё это либо проклятьем, либо болезнью. Ни с кем этим не делился — понимал, что любая попытка разобраться приведёт его прямиком в психушку.

Всё это отягощалось характером, сформировавшимся в трудном детстве. Выросший в бедной семье и без отца, Стив тяжело сходился с людьми. Он и сам не до конца понимал почему. Называл это гипертрофированным чувством справедливости — а возможно, в этом была и зависть к тому, что другим доставалось легко, тогда как ему всё приходилось добиваться с огромными усилиями. В спорных и конфликтных ситуациях он быстро заводился. Даже в семейной жизни ему было непросто.

Немного косноязычный в силу своего социального происхождения, он ненавидел что-то объяснять и доказывать — окружающим, близким, кому угодно. Это приводило к многочисленным конфликтам на работе и дома. На работе его не любили, дома терпели — понимая, что он старается сделать всё для семьи. Но в конце концов он остался один.

После очередного конфликта с руководством он вышел в отставку, и этого оказалось достаточно, чтобы в семье начался разлад. Стив купил автодом и перебрался жить в него. Денег не хватало — на полицейскую пенсию особо не разживёшься, — и он обменял автодом на легковую машину, в которой жил, колеся по всей стране. Но и на ремонт машины средств не было. Бросив её — как бесполезный хлам, — Стив начал настоящее бродяжничество, с походным рюкзаком за плечами.

Но, в отличие от обычных бродяг, он не спал, где придётся, следил за внешним видом и не опускался до поиска еды на помойках. Была пенсия и редкие подработки — детство в бедной семье и служба в полиции научили его многому.

Его устраивало почти всё, кроме одного — внезапно появившегося дара слышать мысли людей. Именно из-за него он не смог ладить с коллегами на службе и жить обычной жизнью семьянина. Его можно было понять: сложно сосуществовать с людьми, зная, что они думают о тебе не то, что ты хотел бы услышать.

Став бродягой, Стив немного успокоился и принял для себя главное правило — держаться подальше от людей без крайней необходимости и ни во что не вмешиваться. Люди не заслуживают помощи. В целом он придерживался этого правила, за редкими исключениями. Человек по своей природе противоречив и часто делает то, что потом не может себе объяснить. Так было и со Стивом: иногда он помогал людям, нуждающимся в помощи, иногда проходил мимо. Чёткой градации не существовало — были эмоции и его собственное восприятие ситуации.

Так было и с девушкой, которую он спас от насильников. Ни секунды не сомневаясь, он вмешался и освободил её — хотя до этого много раз проходил мимо драк, уличных ограблений и даже убийств, заранее чувствуя мысли людей. И трудно было сказать, хороший он человек или плохой.

У Стива была давняя фобия — страх высоты. Лет с восьми ему постоянно снились два сна. В одном он падал с огромной высоты и разбивался. В другом — бесконечно таскал спортивные маты в каком-то пустом спортзале, перетаскивая их от стены к стене снова и снова. Смысл второго сна так и остался для него загадкой, а первый со временем превратился в устойчивый страх высоты.

Мальчишкой он, как и другие ребята, пытался лазить по крышам многоэтажек, но стоило взглянуть вниз, как начиналось головокружение, ладони покрывались потом, ноги слабели и подкашивались. Тело само оседало, и Стив уползал с крыши на четвереньках.

Став взрослым, он попытался перебороть этот страх и однажды поднялся в воздух на парасейлинге — парашюте, прикреплённом к катеру длинным канатом. Но не испытал ничего, кроме ужаса: глядя на океан с высоты ста — ста тридцати метров, думал только о том, что лямки вот-вот порвутся и он разобьётся насмерть.

Была и ещё одна фобия, с которой, как он сейчас считал, «успешно справился». По мере того, как в молодости у него появились сравнительно неплохие деньги и воспоминания из детства о бедной почти нищенской жизни начали отступать, возник новый страх — тихий, но настойчивый. Страх снова оказаться беспомощным, без денег и без защиты. Он цеплялся за работу, контроль и порядок, как за страховочный трос, и именно это сыграло с ним злую шутку.

Ирония заключалась в том, что все эти попытки удержаться привели ровно к тому, от чего он бежал. Он лишился полицейского значка, статуса, дома — и оказался на дороге, с рюкзаком за плечами и небом вместо потолка.

Теперь, спустя годы бродяжничества, он вспоминал тот страх с едким сарказмом. Боялся нищеты — и получил её в чистом виде. Но он всё ещё не был беззащитен.

В свои пятьдесят пять Стив выглядел довольно неплохо. На вид ему не дашь больше пятидесяти. Рост — около 180 сантиметров. Тело сухое, крепкое, без лишнего веса, что характерно для бродячего образа жизни: много движения, мало еды. Плечи слегка опущены, но осанка прямая — так выглядят люди, привыкшие к военной форме, ответственности и власти. Лицо обветренное, потемневшее от солнца и ветра, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта — от постоянного прищура, напряжённых раздумий и сдерживаемых эмоций. Нос когда-то был сломан. Щетина седая, местами ещё рыжая.

Глаза, в зависимости от ситуации, могли менять оттенок — от карего к тёмно-зелёному. Взгляд был быстрым, профессионально оценочным: увидев лицо лишь однажды, Стив уже не забывал его никогда.

Но главным его оружием был голос. Люди всегда слушались Стива, стоило ему заговорить. В интонации и в том, как он держал паузы, было нечто почти магическое — как у удава, не спеша завораживающего кролика. Голос не давил и не приказывал напрямую — он подчинял иначе: спокойно, уверенно, внушая и одновременно притягивая.

Бедное детство, служба в армии и в полиции, как бы ни было обидно это признавать, подготовили его к жизни на улице. Улица приняла его постоянно подкидывала испытания на выживание, с которыми он справлялся достаточно успешно. Одиночество его устраивало, но при необходимости он не избегал общения — когда это требовалось для выживания.

А потом у него появился напарник — немецкая овчарка. Похоже, в поведении друг друга они сразу почувствовали «своего» — копа. Имя псу пришло само собой — Адам. Так копы обычно называют служебных собак K-9. Они не принадлежали друг другу как хозяин и собака. Это были два старых, никому не нужных профессионала, списанных и выброшенных системой.

Побитый жизнью, Стив уже не отличался оптимизмом. Узнай он завтра, что это его последний день, он бы не расстроился и не стал цепляться за иллюзии — просто принял бы это спокойно, с той глубокой усталостью, что накапливалась в нём годами.

Но эта усталость не делала его покорным. Он отказывался считать себя овечкой, которую в любой момент могут отвезти на заклание. Там, где оставалась возможность сопротивляться, он сопротивлялся. Там, где можно было бороться, — боролся. Смерть он был готов принять, но только после того, как сделает всё возможное, чтобы не отдать жизнь бесплатно.

Такова была его противоречивая натура: выгоревший и уставший, но гордый и не побеждённый.

Когда стихия достигла своего апогея, поток чужого бреда ворвался в его мозг, оттеснив его собственные размышления о происходящем. Вернулось то, от чего он пытался убежать последние десять лет. Проклятие. Болезнь. Фобия — как ни назови, суть не менялась.

Он с удивлением осознал, с кем именно его свела эта катастрофа. Стив не был особенно религиозным, но то, что судьба вновь столкнула его с Кэмероном, он воспринял как некий божий замысел. Воистину, чудны дела твои, Господи, — с усмешкой подумал бывший коп.

Итак Кэмерон — насильник. Почти смешно. Тот самый, которого он чуть не убил при первой встрече. И вот он здесь — живой, дрожащий, цепляющийся за тросы, будто это может его спасти. Удивительно, что этот парень никак себя не выдал. Ни взглядом. Ни жестом. Ни дрогнувшим дыханием. Понятно, почему Стив не узнал его сразу. Тогда у супермаркета, Кэмерон был в балаклаве. Но сам он был с открытым лицом. Значит, Кэмерон узнал его. Без сомнений. И всё равно промолчал.

Стив поймал себя на странной мысли: ему понравилась эта выдержка. Парень явно боялся, но сейчас его страх был связан с огромным желанием выжить. Все хотели выжить. В том числе и он сам и Адам – единственный, чьи мысли для него по-прежнему оставались загадкой.

Но было в Кэмероне что-то ещё. Стив это чувствовал — под кожей, интуитивно, тем самым чутьём, которое когда-то делало его хорошим копом, — что внутри Кэмерона есть не только то, что он уже видел. Не только жестокость, не только жажда насилия. Там скрывался кто-то еще. Другой. Сломанный, запутавшийся, но живой и человечный. Это не делало его невиновным, но усложняло закончить то, что Стив начал сегодня днем.

Другой попутчик Таня. Убийца. По ошибке. По глупости. Не сознательно. Но она хотела избавиться от Люси и подстроила взрыв, заранее закоротив провода в выключателе света и слегка приоткрыв кран баллона пропана, припрятанного по такому случаю на складе. Она любила Томми задолго до того, как тот встретил Люси, и не хотела его делить ни с кем. Она и убивать то ее не хотела. Надеялась, что та подпалит себе мордашку и Томми сам ее бросит. Газа в баллоне было совсем мало. Просто она не учла, что пары от хранящихся на складе растворителей и краски так усугубят ситуацию. А самое главное, она не учла, что Томми войдет в склад вместо Люси…

Мэри… еще не старая, но уже выжженная изнутри женщина. Она ненавидела своего мужа не за то, что он был плох, а за то, что он был не тем. Вышла замуж не по любви. Любовь осталась в прошлом — в колледже, в другом мужчине, который подарил ей ребёнка и исчез. Кэмерон — не сын Фрэнка. Тайна, которую она носила всю жизнь, превращая холод и контроль в единственную форму власти. Фрэнк так и не узнал. И, скорее всего, уже не узнает.

Фрэнк — любитель студенток. Будучи жестоко обманутым своей женой, он и сам не брезговал манипуляциями и мелким шантажом, затаскивая молодых девушек в свою кровать. И тут причины были просты и понятны. С одной стороны — побег от жены: от её тяжёлого характера, постоянного давления, контроля и холодной власти, под которой он жил годами. Измены были формой бегства и одновременно мелкой местью — тихой, незаметной, но доступной. С другой — в самом Фрэнке сидел человек, которому нравилось чувствовать власть без последствий - как ему казалось. Только ради подтверждения собственной значимости, которой ему так не хватало дома.

Вот откуда у Кэмерона это желание обладать женщиной используя давление и силу вместо выбора. Семейное наследие. Фрэнк искал выход в студентках, Кэмерон — в беспомощных девушках. Разные формы одного и того же бегства. Стив опять поймал себя на мысли, что пытается оправдать Кэмерона. Уже второй раз.

Фрэнк явно угасал, а значит с точки зрения Стива был бесполезен. Хотя, отдавая ему должное – только что он спас всем жизнь. Именно Фрэнк понял, что нужно подниматься выше, иначе аэростат затянуло бы в пучину цунами и сейчас уже все бы были мертвы.

Стив оглядел корзину. Воды почти нет — у него в рюкзаке лежала полная бутылка с водой. Возможно, ещё у кого-то среди личных вещей была питьевая вода, но всё остальное, всё, что они ранее загрузили в гондолу: продукты и питьевую воду — всё это они выбросили как балласт, чтобы ускорить подъём шара. И Стив не осуждал никого за это. Всё было сделано правильно. Но что будет дальше? Продуктов нет, воды нет. Насколько хватит пропана — неизвестно. Не будучи пилотом, Стив уже понял, что наличие газа для горелки критически важно для аэростата, а значит и для их выживания.

В прагматичной голове бродяги начали вызревать планы.

— А не проще ли избавиться от всех? Оставить только Люси. Облегчить шар. Облегчить путь. Чей путь? Твой?!! Зачем ты так цепляешься за свою никчемную жизнь. Зачем посматриваешь на Люси, будто у тебя с ней что-то может быть. Старый идиот. Расфантазировался.

Стив вновь залюбовался на Люси.

«Прости меня. Я не знаю, как я дошёл до этого. Придурок».

Фраза возникла внезапно, без перехода, будто кто-то просто включил чужой голос у Стива в голове. Не воспоминание — именно мысль, живая, нервная, дёргающаяся. Стив поморщился и посмотрел на Кэмерона — тот, успокоившись после того, как угроза падения аэростата миновала, теперь уставился на Люси. А голос продолжал.

«Всё пошло не так. Ведь на самом деле я не преступник, не насильник. Мы просто тогда были пьяные и подумали, что ты шлюшка. Что с тобой так можно. Что вообще теперь всё можно — ведь мир катится в пропасть, а мы так и не успели пожить, повеселиться».

Потом всплыла картинка трепещущего тела, разорванной одежды, обнажённой груди, жёсткая хватка на быстро пульсирующей руке и другие картинки, будоражащие разум мальчишки с ещё не насыщенной сексом жизнью.

Образы всплывали сами собой — обрывками, без последовательности. Женское тело. Насильно раздвинутые ноги со стянутыми джинсами и белыми трусиками. Дрожащие руки. Чужая кожа. Вспышка возбуждения, пьянящая, резкая, пугающая своей силой. Тогда это казалось почти сладким — ощущение власти, контроля, того, что можно. Сейчас от этих же воспоминаний становилось муторно, но они не исчезали.

«Я ненавижу себя за это. Я не могу сделать вид, что этого не было, и в глубине себя я понимаю, что я хотел бы это повторить — не так. По-другому. Так, чтобы были только ты и я. Чтобы ты испытывала страсть ко мне, а не страх».

Мысли путались в голове Кэмерона и противоречили друг другу: глубокое раскаяние, стыд, оправдание себя, желание ещё раз окунаться в тот накал ощущений, из-за чего в этом хаосе ни Стив, ни сам Кэмерон не могли понять, что является первичным, главным в его терзаниях: глубокое раскаяние или желание овладеть Люси.

Ещё там был страх быть узнанным Стивом — тогда конец. Но это был не страх наказания за содеянное. Почему-то больше всего он боялся того, как на него может посмотреть Люси, если узнает.

Кэмерон сглотнул, будто от сухости во рту, и отвёл взгляд от Люси. Одновременно, не желая быть обнаруженным, Стив отвёл взгляд от Кэмерона — мысли парня отвлекли Стива от размышлений о вероятных вариантах развития событий и путях их решения: от мягких до радикальных…

Судьба, похоже, решила собрать здесь не просто выживших, а набор задач. И хотя в этой задаче не было неизвестных, решение не могло быть простым. Внутри у Стива тут же вспыхнул привычный спор с самим собой.

— А с чего ты решил, что именно тебе досталась роль того, кто должен всё решать? Кто ты такой? Святой? Бог? Заткнись и просто сиди, жди.

— Нет, я не бог. Не святой. Бывший офицер полиции…

Стив опять посмотрел на Люси, будто от неё зависело его будущее.

И всё же одна деталь не давала Стиву покоя. Кэмерон. Стив хмыкнул про себя. Кажется, он начинал ревновать Люси к нему.

— Посмотрим, — подумал он, переводя взгляд обратно на горизонт. — Посмотрим, кто ты на самом деле. Один раз ты уже показал, какое ты дерьмо.

Стив сжал край корзины. Катастрофа ещё не закончилась. И если прямо сейчас прямой угрозы для их жизни уже не было, будущее было не определено и пугало не меньше, чем недалекое прошлое.

Глава 8. Ночь

Пришла ночь, а за ней и осознание того, что никто не знает, что делать дальше.

Напуганные. Уставшие. Замёрзшие – цунами насытил воздух влагой. К ночи температура опустилась до 15 градусов вместо обычных в эти сентябрьские дни 20–22 градуса.

Внизу не было ничего. Ни одного огня. Ни шума, ни криков. Ни движения. Только чёрная пустота и абсолютная тишина — такая пугающая и безнадежная. Никакого намека на присутствие в мире живого человека – будто во всем мире остались только они – шесть человек и одна собака.

Когда первый шок прошёл, они наконец вздохнули полной грудью и начали делать единственное, что оставалось, — подбивать итоги. Свет фонариков телефонов выхватывал лица, руки, вещи, разложенные на дне корзины.

Воды оказалось слишком мало — три поллитровые бутылки на всех. Из продуктов – маленькая упаковка снеков в сумке Тани, пара шоколадных батончиков у Мэри. Всё. Больше ничего.

Стив не упоминал о своих запасах воды, как и не упомянул о других предметах, с которыми не готов был расстаться бывший коп – опыт бродяжничества научил: если хочешь выжить, не спеши показывать, чем ты владеешь.

Тёплых вещей почти не было. Только одно одеяло, которым Мэри заботливо укрыла Фрэнка. Он был без сознания, бледный и холодный, как сама ночь.

Холод подбирался быстро. Начала пробирать дрожь, руки покрылись гусиной кожей. Пальцы плохо слушались. Зубы стучали так, что невозможно было говорить спокойно.

— Мы замёрзнем, — первой сказала Мэри, с трудом разжимая губы. — Просто… замёрзнем.

Таня, до этого молчавшая и будто ушедшая в себя, наконец подняла голову.

— Нам нужно садиться, — сказала она жёстко. — Прямо сейчас.

Люси встрепенулась. — Садиться? Куда? Ты вообще видишь что-нибудь?

— Я полагаю, что лететь ночью опасно, — поддержала её Мэри. — Мы не видим рельеф. Ни холмов, ни деревьев. Можно врезаться вслепую. А главное, Фрэнку нужна медицинская помощь.

Люси сжала кулаки.

— И ты предлагаешь просто сесть неизвестно где? В лучшем случае это будет грязь или болото, это если вода вернулась обратно в океан, в худшем – мы сядем на воду. И в первом, и во втором случае после посадки мы уже не сможем взлететь! Это будет ад!

— Я за Люси, — неожиданно сказал Кэмерон. Он дрожал, весь, с головы до ног, но голос был твёрдым. — Я ей доверяю. Она нас уже спасла. И… — он сглотнул, — я не хочу спускаться туда. Я видел, что там.

Наступила тяжёлая пауза.

Стив молчал, как всегда. Он сидел, втянув голову в плечи, и смотрел в темноту. Каждый думал о своём. О холоде. О земле внизу. О том, что ночь только началась.

— Решать нужно сейчас, — сказала Таня тише, но не мягче. — У нас нет времени.

Холод усиливался. Зуб на зуб не попадал. Кожа на лице стянулась, потрескалась, будто обветренная. Ночь медленно, методично выдавливала из них последние силы.

— Сколько у нас осталось газа? — наконец заговорил Стив.

Люси метнулась к датчику, показывающему давление и остаток топлива в работающем пропановом баллоне. — Здесь ещё примерно на два-три часа лёта, — сказала она и кивнула в сторону двух баллонов, закреплённых в корзине. — В запасных хватит ещё на два дня, если не подниматься интенсивно.

— А греться ими можно? — спросил Стив.

Люси на секунду задумалась. — Можем попробовать. Но это опасно.

Стив кивнул. — Тогда так. Летим, пока используем этот баллон. Один из запасных — для обогрева. Как только рассветёт и станет видно, что внизу, попробуем сесть. Найдём помощь для Фрэнка и пополним свои запасы.

Никто не возразил. Это решение показалось единственно верным.

Люси посмотрела на Стива и благодарно кивнула. Он снова её выручил.

Теперь нужно было придумать как все сделать правильно, чтобы в попытке не умереть от холода, не поджарить себя. На секунду Люси замешкалась, соображая, как лучше приспособить редуктор и запасной пропан чтобы не прожечь дно корзины.

— Слушайте. Я могу помочь. – предложил Кэмерон. Быстро, стуча зубами от холода, боясь, что от него отмахнуться, как это обычно было дома. Он оглядел корзину, предметы, людей в надежде найти союзников.

Кэмерон говорил ровно и уверенно, именно так, как его в детстве учил отец.

— В общем, я попытаюсь соорудить что-то вроде печки, но кроме пропана мне понадобится накопитель тепла, — сказал он и кивнул на защитный кожух горелки, который обычно экранировал пламя от ветра.

— Если его можно снять без ущерба для работы горелки, он подойдёт.

Он перевёл взгляд ниже.

— И вот эта металлическая пластина, — Кэмерон указал на элемент под горелкой, размером примерно 120 на 80 сантиметров — мы могли бы использовать её как дефлектор, отражатель тепла.

Он помолчал секунду и добавил:

— Ещё мне понадобятся инструменты.

Он посмотрел на Люси и Таню.

— Хорошо, — удивлённо и недоверчиво ответила за всех Люси. — Приступай. Газовый редуктор и инструменты в том техническом ящике.

Люси указала на металлический ящик, на котором теперь покоилась голова Фрэнка, и, видимо, только по этой причине его не постигла участь остальных предметов, от которых Таня в приступе паники избавилась примерно час назад.

Осторожно, подменив технический ящик, на сумку Мэри, Кэмерон открыл инструментальный отсек. Внутри, в промасленной бумаге, лежал запасной, новый редуктор для пропанового баллона. Там же оказались инструменты и моток металлической вязальной проволоки — такой обычно пользуются для временного ремонта.

Достав всё необходимое, Кэмерон поставил инструментальный ящик в центр корзины, используя его как защитное основание, от огня. Затем, с помощью пассатижей и вязальной проволоки сверху он накрепко привязал к ящику газовый редуктор. А в это время Таня заканчивала демонтаж защитного кожуха горелки и отражателя еле ворочая замёрзшими пальцами и ворча:

— А нельзя просто поставить редуктор, поджечь и греться у открытого огня? Зачем всё это?

Кэмерон ответил сразу, тоном учителя:

— Открытый огонь греет плохо. Он бьёт в одну сторону, остальным ничего не достаётся. К тому же газ расходуется значительно быстрее. Кожух закрывает пламя и распределяет тепло равномерно — так мы тратим меньше топлива и получаем больше пользы.

Он указал на металлическую пластину.

— А это будет отражатель. Мы поставим его сзади, за спинами. Тепло от кожуха будет отражаться обратно и возвращаться к нам. Спины перестанут мёрзнуть, и ветер не будет забирать всё сразу.

Таня ничего не ответила. Она лишь сильнее сжала зубы и продолжила работать, понимая, что другого варианта у них всё равно нет.

Работы заняли около получаса. Когда всё было готово, Кэмерон обратился к Стиву — впервые за всё это время.

— Мне нужен нож, — сказал он и тут же пояснил: — Нужен приток воздуха. Без него тепло не будет держаться.

Обращаясь к Стиву, Кэмерон был абсолютно уверен: нож у того есть.

Стив не раздумывал. Он отогнул куртку и вытащил из ножен охотничий нож, висевший у него на ремне. Передал быстро, не задавая вопросов, лишь на секунду встретившись с Кэмероном взглядом.

Кэмерон, слегка смутившись, наклонился к импровизированной печке. Он приставил остриё ножа к металлу и второй рукой начал наносить короткие, быстрые удары по верхней части рукояти. Металл глухо отзывался на каждый толчок. Лезвие медленно вгрызалось в поверхность. Он сместил нож и повторил движение. Потом ещё раз. Несколько неровных отверстий появились в кожухе. Сделав то, что было необходимо, Кэмерон почти сразу вернул нож обратно.

— Спасибо, — коротко сказал он.

Стив ничего не ответил - молча убрал нож на место привычным, отработанным движением.

Наконец сзади установили отражатель и уселись ближе к источнику тепла. Мэри прижалась к Фрэнку, стараясь согреть его собственным телом. С другой стороны, уселся Кэмерон. Рядом с ним Люси, пес, Стив и Таня.

Когда редуктор зажгли, мгновенного эффекта не было. Тепло появилось, но медленно. Даже с отражателем, спины оставались холодными, и людям приходилось постоянно двигаться — поворачиваться, менять положение, по очереди подставляя тепло то спине, то груди, то рукам, то ногам.

Это было неудобно и утомительно, но этого хватало, чтобы не замерзнуть окончательно. Так можно было дотянуть до утра.

Таня ворчала, не унимаясь, повторяла, что ничего хорошего из этого не вышло и что проще было оставить открытое пламя. Но её уже никто не слушал.

Компас показывал, что шар движется вдоль побережья. Это было лучше, чем уходить к востоку: там начиналось высокогорье, и для его преодоления пришлось бы подниматься выше двух тысяч метров. Но и здесь сохранялся риск зацепить какой-нибудь прибрежный хребет.

«Облако» держалось примерно на высоте тысячи — тысячи ста метров. Договорились дежурить по очереди. Первые два часа не спали Стив и Адам.

Дважды за ночь над ними с рёвом проносились небесные тела. Они входили в атмосферу стремительно, рассекая тьму длинным огненным следом. Воздух вибрировал от их низкого, нарастающего гула. Через несколько секунд где-то далеко, за пределами видимости, следовал глухой удар — тяжёлый, протяжный. От каждого такого удара Таня вздрагивала, а Люси сильнее прижималась к Кэмерону. Все понимали: это ещё не конец. Разрушение планеты шло своим чередом.

К рассвету усталость взяла своё. Холод не отпускал: тепла хватало лишь на то, чтобы не замерзнуть насмерть. Снаружи напрягал каждый звук, каждый шорох. Но изрядно вымотанные за ночь люди в корзине всё равно уснули мертвым сном.

Глава 9. Новый день

Стив гнался за грабителями банка. Ночная дорога тянулась перед ним, фары выхватывали мокрый асфальт и редкие отражатели. Холодный ветер врывался внутрь салона через опущенное стекло. Было зябко, но кнопка стеклоподъёмника не работала.

Это был стандартный полицейский Ford Explorer — форсированный двигатель. Тяжёлая, надёжная автомашина, на которой он отработал многие годы. Но сейчас трёхлитровый двигатель, который развивает сто километров за пять секунд и легко двигается двести пятьдесят километров в час, еле тянул. Стив давил педаль газа в пол — до упора. Всем весом и всем корпусом тела устремлялся вперёд к рулевому колесу — но машина еле ползла.

Стив снова и снова давил педаль газа, но это не помогало.

Грабители уходили на тёмно-синем Ford Explorer — такой же машине, как и у него, только гражданской версии. Он видел их задние огни, видел, как они удаляются, и не понимал — почему он не может их догнать. Почему машина еле едет, хотя должна лететь.

Грабители стреляли на ходу. Дважды, потом ещё раз. Вспышки из окна впереди — короткие, злые.

Первая пуля пробила лобовое стекло левее руля, оставив ровное круглое отверстие. Вторая вошла выше, и по стеклу разошлась паутина трещин. Третья прошла совсем рядом с его лицом — Стив ощутил резкий хлопок воздуха и жжение: кусочек металла скользнул по щеке, едва задев кожу, и ушёл в салон.

Через пробоины тут же хлынул ледяной воздух. Струя била в лицо, в шею, в грудь, выметая остатки тепла. В машине мгновенно стало стыло. Вдруг машину грабителей занесло на повороте, и она перевернулась. Когда он подъехал, SUV лежал колёсами вверх, с вмятым боком и выбитыми стёклами.

Стив остановился, распахнул дверь и выскочил наружу. Точнее, он хотел выскочить, но ноги плохо слушались: стали словно ватные и еле двигались.

Всё было непривычно и опасно медленным: как он подходил к машине с преступниками, как он доставал оружие из кобуры. Оружие цеплялось за что-то внутри кобуры и долго не выходило. Наконец duty gun был в его руках.

Передние и задние двери открылись. С водительской стороны вывалился Фрэнк. Весь в крови. Упал тяжело, головой об асфальт, не удержавшись на ногах.

С переднего пассажирского места медленно вышла Мэри. Подняла руки.

Сзади ползком выкарабкались Люси, Кэмерон и Таня. Люси держала в руках инкассаторскую сумку.

— Стоять! — крикнул Стив. — Но крик не получился: в горле першило. И вместо грозного крика получался какой-то писк. — Ни шагу вперёд!

Они медленно окружали Стива.

— Я сказал, стоять! — повторил, пискнув, Стив, поднимая пистолет.

Кэмерон шагнул вперёд; в руках он держал охотничий нож Стива.

Стив нажал на спусковой крючок. Ничего не произошло.

Он нажал ещё раз. И ещё. Пистолет дёргался в руке, но выстрела не было. Ни хлопка, ни отдачи — будто оружие было игрушечным или незаряженным.

Кэмерон продолжал идти. Он начал что-то кричать Стиву, но тот не мог ничего разобрать из сказанного. Крик постепенно превращался в собачий лай, а Кэмерон трансформировался в немецкую овчарку. Стив осознал, что теперь это уже не Кэмерон — Адам.

Кэмерон-Адам лаял так неистово, что собачьи слюни долетали до лица Стива.

Стив хотел отступить — ноги не слушались. Хотел крикнуть — слова застряли в горле.

Он разлепил слипшиеся веки.

Адам лаял ему прямо в лицо, брызгая слюной. Прошло две, может, три секунды, прежде чем Стив понял: это был сон.

Он широко открыл глаза и покрутил головой.

Солнце ещё не взошло. В молочно-белом тумане почти тонула вся местность. Лишь местами сквозь него проступали тёмные очертания — пологие холмы, размытая кромка деревьев, что-то лесное, сырое, близкое. Всё вокруг было едва различимо, словно скрытое под влажной пеленой. Стив ещё не до конца пришёл в себя, но опасность понял сразу. Он резко поднялся на ноги.

Но слишком поздно.

Удар сотряс корзину. Глухой, тяжёлый. Корзину тряхнуло так, что его швырнуло в сторону. Металл каркаса заскрипел так, что казалось вот-вот и он лопнет. Аэростат внезапно остановился.

Где-то под корзиной, совсем рядом, затрещали ветви – шар налетел на кроны деревьев и застрял между веток.

Когда настала очередь Кэмерона дежурить, он продержался недолго. Усталость, холод и бессонная ночь сделали своё дело. Он уселся рядом с Люси — и незаметно для себя уснул. Уснули все. И пока все спали, аэростат медленно терял высоту. Горелку никто не контролировал, подъёма не было, и шар понемногу опускался сам — тихо, незаметно. По мере снижения изменилось и направление ветра. Поток развернулся, и аэростат перестало нести вдоль побережья. Его потянуло в глубь штата, к холмистой местности. Никто этого не заметил. Компас остался без внимания, дежурство сорвалось, корзина просто шла по ветру. Даже если бы кто-то дежурил, сложно было бы избежать столкновения в таком густом тумане. Он скрывал землю и окружающее аэростат пространство.

Адам первым почувствовал опасность, но даже Стив среагировал не сразу. В эту ночь усталость взяла верх: он спал глубоко и тяжело, как и остальные. Лай Адама пробился к нему не сразу — впервые за долгое время Стив не контролировал ситуацию, а был таким же вымотанным, как все в корзине.

— Где мы? — первая спросила Мэри.

Кэмерон опёрся на борт и несколько секунд пытался в тумане узнать местность.

— Похоже на место, куда нас папа раньше привозил на пикники на выходных — северо-западные склоны хребта Санта-Моника. Помнишь, мама? — он указал в сторону долины, едва проступающей из тумана.

— Да… — неуверенно ответила Мэри. — Похоже. Но мы же были над Окснардом…

— Мы уже давно не над Окснардом, — поправил её Кэмерон. — Ночью ветер сменился. И никто этого не заметил.

Таня резко усмехнулась:

— «Ночью ветер сменился… и никто не заметил». Потому что ты, Кэмерон, заснул. И не справился со своими обязанностями.

Кэмерон опустил взгляд, сжал пальцы на борту — оправдываться не стал, понимая, что он виноват.

— Заснули все, — заступилась за сына Мэри, не повышая голоса. — Не только он.

— Факт остаётся фактом, — не отступила Таня. — Если бы кто-то следил, мы бы сейчас не висели над деревьями.

— Поздно это обсуждать, — отрезала Люси. — Надо как-то отсюда выбираться.

Таня и Люси предприняли несколько попыток освободиться обычным способом — поддавали жар в оболочку, заставляя шар тянуться вверх. Но остатки пропана уходили впустую: корзину держало дерево, и она не сдвинулась ни на сантиметр.

Мэри не выдержала первой. Фрэнк лежал на дне корзины без сознания, и каждая минута казалась лишней, украденной у него.

— Нужно спускаться вниз. По дереву, — сказала она жёстким, настойчивым тоном. — Пойдём пешком. Фрэнку нужен врач. Мы не можем просто висеть здесь и ждать.

— Мэри… — попыталась начать Люси, но та уже качнула головой, будто отмахиваясь от любых «подождём».

Стив молча посмотрел на Фрэнка, затем на серую пустоту вокруг. Туман внизу стоял такой густой, что дальше метра всё растворялось: земля внизу была не местом, а догадкой.

— Хорошо. Мы с Кэмероном спустимся и проверим, безопасно ли идти пешком, — сказал он наконец.

Кэмерон кивнул и полез первым, цепляясь за ветви и нащупывая опору носком ботинка. Стив страховал сверху, удерживая верёвку. Мэри смотрела вниз, пытаясь контролировать спуск сына, явно нервничая.

Кэмерон почти добрался до земли и уже хотел спрыгнуть, но Стив остановил его резко, даже грубо:

— Не прыгай. Сначала проверь землю палкой.

Кэмерон отломил ветку и ткнул в поверхность. Почва подалась сразу — глухо, мокро, с хлюпком. Ветка ушла вниз легко, без сопротивления, будто он воткнул её не в землю, а в густую кашу. На месте укола проступила тёмная жижа, и вокруг дрогнула гладь.

Кэмерон вздрогнул, обескураженный увиденным, а затем, подняв голову громко крикнул для тех, кто был наверху:

— Это не земля… Тут трясина.

Кэмерон полез обратно. Стив подтянул верёвку, и вскоре они снова оказались в корзине — грязные, с листьями и корой на одежде.

— С папой мы здесь не пройдём. И без него тоже. Кругом болото.

Мэри подалась вперёд, будто всё ещё не верила:

— Но… мы же можем идти осторожно по кочкам. Будем выбирать твёрдую почву… — она упрямо сжала губы. В её взгляде ещё держалась та отчаянная, почти животная мысль: «надо вниз, сейчас же».

— После такой воды грунт долго нестабилен, — ответил Стив. — Мы сразу же увязнем. Шагнёшь — и останешься. Никаких кочек ты в этом тумане не увидишь, а если увидишь — не факт, что они держат.

— Да, мама. Сейчас стоит туман, и ты отсюда не видишь, что внизу. А я видел это собственными глазами, — вступил в спор Кэмерон, — что там не земля. Там каша: вода, ил, органика. С виду твёрдо — шагнёшь и провалишься.

— Засосёт? — спросила Мэри, больше доверяя сыну, чем Стиву.

— Может, — ответил Кэмерон. — Особенно если идти с нагрузкой — с папой.

Люси мягче добавила:

— Ты хочешь спасти Фрэнка. Мы все хотим. Но если мы спустимся сюда — мы потеряем ещё кого-то. И тогда точно уже никому не поможем.

— Значит, нам нужно искать другое место… — наконец сдалась Мэри.

Стив и Кэмерон почти одновременно кивнули.

Мэри опустилась рядом с Фрэнком, положила ладонь ему на грудь — будто проверяя, что он всё ещё здесь. Плечи её дрогнули, потом опустились.

— Хорошо, — сказала она наконец. Слово вышло глухим, но в нём уже не было борьбы. — Хорошо. Давайте пилить эти долбанные ветки.

Она глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться, и добавила почти шёпотом:

— Просто… быстрее. Пожалуйста.

Стив кивнул.

Корзина зацепилась за верхушку дерева, росшего на склоне. Ветви были толстые, упругие, переплетённые. Именно они удержали аэростат словно в тисках, не дав ему двигаться дальше. Это был вечнозелёный калифорнийский дуб, мощное, широко раскинувшееся дерево, обычное для холмов и прибрежных горных склонов этого района.

Подходящих инструментов не было. Использовали всё, что нашлось. Стив и Кэмерон работали по очереди, страхуя друг друга от падения вниз.

Охотничий нож Стива и мачете, которое он вчера прихватил в «Walmart», стали единственными инструментами. Ими они резали, рубили плотные, жилистые ветви дуба — одну за другой. Освобождение «Облако» из плена продвигалось очень медленно. Дерево сопротивлялось. Ветви пружинили, вырывались, царапая руки и лица.

Провозились около часа, может, чуть больше — счёт времени они потеряли. Всё это время аэростат держался на ветвях, скрипел, медленно покачиваясь, а под ними темнел склон.

Когда, казалось, срезали уже всё, что можно, Стив остановился, оглядел крону и крикнул вверх:

— Люси, Таня, попробуйте ещё раз. Давай. Поднимай.

Девушки, ждавшие этого сигнала, одновременно метнулись к горелке. Пошёл мощный импульс огня, затем второй, третий. Корзина дрогнула и медленно пошла вверх. Сначала на несколько сантиметров, потом выше. Ветви с сухим треском отпустили плетение. Аэростат поднялся и завис над кроной — свободный, одинокий. Стив и Кэмерон забрались в гондолу.

Стив залез последним и, усевшись, вытряхнул из кармана несколько горстей крупных, тяжёлых желудей. Они глухо рассыпались по всей корзине.

— Ну вот, — сказал он с довольным видом. — На обед у нас будут дубовые жёлуди.

Мэри посмотрела на жёлуди и медленно покачала головой.

— Не сегодня, Стив.

— Почему? — он нахмурился. — Я их жарил в детстве. Нормально ели.

— Жарили после вымачивания, — спокойно ответила она. — Эти — сырые. В них танины. Огонь их не уберёт.

Стив взял один желудь, повертел в пальцах.

— То есть совсем нельзя?

— Можно. Но не сразу. Их нужно долго вымачивать в воде, менять её, пока она не перестанет темнеть. Потом сушить и жарить. Иначе — отравление: боль, слабость, рвота. Нам сейчас такого не пережить.

Стив разочарованно хмыкнул и потянулся ссыпать жёлуди за борт.

— Но мы можем использовать их позже, — остановила его Мэри. — Отвары из желудей идут как вяжущее средство: при поносе, обезвоживании, кишечных расстройствах. Танины вредны в еде, зато в малых дозах — лекарство.

При слове «понос» Таня фыркнула, и напряжение на секунду разрядилось.

— Я серьёзно, — спокойно сказала Мэри. — Коренные народы использовали их именно так.

Она помолчала и добавила, словно раскладывая по полкам:

— Ещё размолотыми желудями раньше утепляли одежду. Мелкая крошка, если набить между слоями, держит тепло. Не идеально, но лучше, чем пустота.

— И жёлуди хорошо горят, если высушить, — продолжила она. — Не как дрова, но как добавка к огню. Медленно, стабильно.

— В общем, отличный ресурс для выживальщика, — подытожила Мэри. И в голосе у неё мелькнула едва сдерживаемая гордость за свои знания.

Стив кивнул и ссыпал жёлуди в свой мешок — тот самый, содержимое которого никто толком не видел.

На минуту стало тихо. На Мэри смотрели так, как смотрят на человека, который внезапно оказался нужнее, чем казался. Кэмерон тоже смотрел на неё — и впервые за долгое время без привычной неловкости, с явной гордостью.

— Значит, это не обед, — первой нарушила паузу Таня. — Ложная тревога.

— Не обед, — согласилась Мэри. — Но завтрак мы всё-таки сделаем. Из того, что есть.

Она указала Кэмерону на гнездо, спрятанное в широких ветвях чуть ниже корзины. Оно было совсем рядом и каким-то чудом уцелело после жёсткой посадки их аэростата.

К утру голод стал таким сильным, что Кэмерона не пришлось просить дважды. Стив придержал его за ремень, и Кэмерон, перегнувшись через край корзины, вытянулся во весь рост и достал гнездо. Внутри лежали четыре яйца.

Разогретый защитный кожух горелки аэростата, служивший в эту холодную ночь импровизированной печкой, использовали как сковороду: яйца одно за другим вылили прямо на металл. Они тихо заскворчали, и через минуту запах разошёлся по корзине — густой, тёплый, почти мучительный. К яичнице добавили пачку галет и две маленькие бутылки воды.

— Это, скорее всего, Aphelocoma californica, калифорнийская сойка, — наблюдая за приготовлением, сказала Мэри. — Они любят дубы. Гнёзда устраивают неглубоко, почти у самого верха кроны. Четыре яйца — как раз их норма.

— Они часто здесь гнездятся? — спросила Люси.

— Да. И знаешь, что в них необычного? Они делают запасы — осознанно. Прячут жёлуди в сотнях мест и помнят, где что лежит. Не «примерно», а точно. Если желудь испортился — к нему уже не вернутся.

Таня усмехнулась:

— Умнее некоторых людей.

Мэри кивнула:

— Ещё они бросают кладку, если чувствуют угрозу. Не защищают яйца любой ценой — сохраняют себя. Потому что могут построить новое гнездо. Это не жестокость. Это стратегия выживания.

Она замолчала и добавила уже тише:

— В этом смысле… мы сейчас делаем то же самое.

Разговор оборвался. Наконец приступили к завтраку.

Не ел только Фрэнк — он лежал неподвижно, без сознания, но ещё живой. Мэри жевала наспех и всё время возвращалась к нему: проверяла пульс, прикладывала ладонь ко лбу, следила за температурой. Не комментировала — просто делала.

Когда с едой было покончено, Стив вытер руки о штаны и первым заговорил по делу:

— Люси. Сколько у нас газа?

Люси сразу поняла, о чём речь, и проверила баллоны.

— Тот, которым грелись ночью, почти пустой. Часа на полтора — если совсем экономно. Баллон горелки тоже на исходе. Есть два запасных — полные.

— А что у нас со связью? — спросил Стив скорее для порядка.

Ответ был очевиден: каждые несколько минут кто-нибудь доставал телефон и смотрел на экран, будто надеялся увидеть чудо. Чуда не было — ни полоски сигнала, ни входящих. Рация тоже молчала; иногда щёлкала и коротко попискивала, но любая попытка выйти в эфир заканчивалась одним и тем же — сухим треском.

— Ладно, — сказал он. — Тогда поднимаемся. Ищем место, где Фрэнку могут помочь.

Таня открыла вентиль. Горелка взревела, и тепло пошло в оболочку. Корзина дрогнула — сначала едва, затем сильнее, и аэростат начал набирать высоту.

Под ними расползалась туманная долина, разрезанная полосами грязи и ила — следами воды, которая прошла здесь недавно и не оставила ничего живого. Стив не отрывал взгляда от горизонта. Люси сидела у рации, в поисках сигнала прислушиваясь к каждому треску и щелчку. Мэри и Кэмерон сидели рядом с Фрэнком. Адам, съев свою крохотную порцию завтрака, лежал на брюхе, изредка помахивая хвостом.

Глава 10. Таня

Утренний воздух постепенно прогревался. За ночь они основательно продрогли — даже самодельная печка почти не спасала, — но теперь холод понемногу отступал. Сырость, оставшаяся после вчерашнего цунами, всё ещё держалась над землёй. Лучи солнца уже играли в лужах и широких разливах воды. В этом влажном, тяжёлом воздухе было что-то смутно знакомое, и Таня невольно подумала о далёкой Аргентине, о своей родине.

Она родилась в семье, где небо принадлежало мужчинам. Это не обсуждалось, не объяснялось и не подвергалось сомнению. Просто принималось как данность, как непреложная истина.

Прадед — прославленный лётчик Люфтваффе — бежал в Аргентину весной 1945 года, где и осел вместе с обломками прошлого, которые нельзя было ни выбросить, ни назвать вслух. Его сын летал. Его внук летал. В этой семье не спрашивали, кем ты хочешь быть. Здесь знали, кем ты должен быть. Порядок, стандарт, простые правила, которым следовали невзирая ни на что.

Таня родилась не тем ребёнком.

Во-первых — девочкой.