Пока нету
Глава 1. 6 000 000
Вы когда нибудь задумывались от том, что живите не в своём мире? Что люди, которые вас окружают – не те, которых вы хотите видеть? Что вся эта череда событий – полный абсурд. Как будто вы должны быть совсем в другом месте. И рядом должны быть совсем другие персонажи вашей истории. Будто вы не в своей тарелке. Было такое? Если нет, я вам завидую. Потому что на протяжении 25 лет я только и думаю об этом.
Эта бытовая, рабочая, любовная линия моей жизни меня конкретно уже достала. Я не хочу жить здесь. Я не хочу общаться со всеми этими «друзьями», я не хочу работать на «любимой» работе, потому что так нужно. А кто сказал, что это жизненно необходимо? Я не хочу приходить домой и видеть своего «любящего» мужчину, ибо меня от него тошнит. Я не могу сидеть за одним столом со своими «дорогими» родственниками, потому что они меня раздражают всю жизнь. Сестра и брат – это не про родство. Это про постоянное напряжение, от которого хочется выйти и больше не возвращаться. Я давно вычеркнула их из своей жизни – просто они об этом ещё не знают. Люди утомляют меня быстрее, чем одиночество. Я слишком рано поняла, что большинству всё равно – и с тех пор не стараюсь быть удобной.
Во всей этой хрени я люблю только двоих людей – маму и папу. Так вышло, что я младший ребёнок в семье. И как это всегда бывает во многих случаях – любят, холят, лелеют и боготворят самых младших. В них души не чают. Им позволяют много, не наказывают, прощают за твои ошибки, дарят всю любовь, заботу, поддержку, внимание и ласку. Но ты не понимаешь до определённого возраста – почему именно тебе достаётся всё, а им только крупица от этого. Ведь есть же ещё двое детей, которые тоже нуждаются в этом, потому что потом ты видишь от них всю ненависть, злобу и желание избавиться от тебя, лишь бы на них тоже обратили внимание. Вот так это сейчас происходит у меня. Я до своего совершеннолетия очень сильно загонялась по этому поводу, а потом в один момент забила на это. Я просто решила для себя, что они для меня не существуют. Абсолютно никто.
Все эти родственники, которые при любом случае пытаются ткнуть мне носом во что-то , за что сразу получают порцию дерьма в свой адрес от меня. Я научилась абстрагироваться от этого. Я закалилась. Я стала что-то вроде жестокого абьюзера по отношению ко всем тем, кого на дух не переношу. Но только не с родителями. Это то самое светлое, что осталось в моей жизни и этого никто не заберёт у меня.
Что по поводу моей личной жизни? Возвращаться домой – как заходить в комнату без воздуха. Иногда мне кажется, что если бы он исчез, я бы просто выдохнула и пошла дальше. Но я пытаюсь, правда пытаюсь найти в себе силы, принять его любовь, но это хреново выходит. И полтора года назад я его предупреждала о том, что не стоит ждать от меня всей этой ванильности, любви и тому подобное. Мне по сути и он не нужен. Но, он не шёл на мои уступки, а лишь сказал:
«– Я буду любить за двоих. Я долго добивался тебя, и чтобы ты сейчас не сказала, это ничего не меняет. Уверен, когда-нибудь твоё ледяное сердце ответит мне взаимностью, и я буду ждать столько, сколько нужно.»
Глупый, правда? Я надеялась что он не продержится и месяца, но за всё это время я так и не ответила ему. Секс у нас однотипный. Я не проявляю инициативу к этому, но иногда он обижается на это. И через силу я сдаюсь. Делаю вид. Но трахаемся мы так, чтобы я не видела его лицо, а он моё. Я объяснила это тем, что так я получаю удовольствие. Вру. Ни хрена я не получаю. Я научилась изображать всё, что от меня ждут. Это оказалось проще, чем объяснять, почему мне всё равно. Но он почему-то свято верит, что это правда. Да и хрен с ним. Мне плевать.
От очередной войны с разумом в моей голове отвлекает звонок мобильного. Поднимаю и вижу «Мамуля», сразу нажимаю «ответить»:
– Мамуль, приветик, что-то случилось? – она обычно не беспокоит меня на работе, только смс пишет, но не звонит. Я напрягаюсь, когда слышу всхлипы с той стороны.
– Валери, доченька, брат твой очень сильно накосячил. Подставил каких-то людей, пришла полиция и забрала его. У папы прихватило сердце, мы в больнице, всё слишком плохо. Я не понимаю, что происходит. Мне страшно.
Я застыла. У меня пропал дар речи. Плевать мне на этого ублюдка брата. Папа, вот что для меня важно сейчас.
– В какой вы больнице? Адрес. Я скоро буду. – но мама ничего мне не говорит, она плачет. – Мамуль, скажи мне адрес, прошу тебя.
Молчание. Плачь.
– Голливуд, третья областная.
Я быстро собираю вещи, наплевав на то, что сейчас я должна работать и рабочий день у меня ещё не закончился. Пошло всё к черту.
– Жди меня, пол часа и я буду. Только не плачь, пожалуйста. Еду.
Мама отключается и я выбегаю из здания и ловлю попавшиеся такси, бегло назвав адрес больницы. Сидя в машине, я обдумываю все самые худшие варианты исхода этой ситуации. От «просто прихватило сердце», до «тут мы не можем вам помочь, готовьтесь к самому плохому». Что самое интересное, если там будут слишком большие проблемы, у нас нет много денег. Я не знаю чем помочь папе в этой ситуации. Но не дай бог мне скажут то, что я боюсь услышать, Стивен не выживет. Если понадобится, я найду способ расплатиться чужими ошибками. Даже если за это меня возненавидят окончательно. Ублюдок. В свои 30 лет ни хрена не работает, сидит на шеи у родителей, тратит их деньги, да ещё и шлюх водит к ним домой. Ненавижу. Не-на-ви-жу. Лучше бы я одна была у них. Ещё и эта проститутка сестра. И это в прямом смысле слова. Продаёт себя налево и направо. Как она ещё не заработала ВИЧ или СПИД, не понятно. Твари неблагодарные. Таксист сообщает, что мы приехали. Быстро даю ему деньги и бегло говорю, что сдачи не нужно.
Вбегаю в здание, на стойке в регистратуре спрашиваю номер палаты, медсестра сообщает его и иду туда. Останавливаюсь. Понимаю, что у меня сильно дрожат руки, дыхание сбито, не хватает воздуха. Стараюсь привести себя в порядок, выходит плохо. Но выбора у меня нету. Осторожно нажимаю на ручку двери и в нос ударяет этот противный больничный запах. Страшно. Нахожу глазами маму. Она сидит около койки отца и плачет. Её трясёт. По сгорбленному положения её тела я понимаю, что она устала, и не вставала не на минуту. Аккуратно подхожу к ней, и кладу руку ей на плечо. Она дёргается. Поднимает свой взгляд на меня и я не выдерживаю. Обнимаю её с такой любовью и заботой, будто пытаюсь отдать ей все свои силы, если бы это было возможно. Слёзы скатываются по моим щекам. Но я не могу проявить слабость. Я должна быть сильной. Быстро вытираю их. И целую маму в макушку. Так проходит минут десять, она плачет у меня на руках, я сижу на койке и глажу её. Папа не открывает глаза, спит.
Мамуля вдруг поднимает взгляд на меня и вытирает свои слезы руками. Я наблюдаю за этим и всё больше и больше начинаю думать о том, что я совершу братоубийство в скором времени. Беру её руки в свои и начинаю задавать ей вопросы.
– Объясни мне, пожалуйста, что конкретно произошло. И не выгораживай этого мудака Стивена, мам. И плевать, что я сейчас так разговариваю. Я уже не маленькая. Давай, прошу тебя.
– Не ругайся, тебе не идёт. – начинаю злиться. Но не показываю ей этого.
– Мама. Я же просила тебя. Не заставляй меня идти сейчас в участок и прям там выбить всё дерьмо из него! Хватит!
– Валери! Прекрати, немедленно!
– Что прекратить? Ты мне сейчас нотации по поводу моей лексики будешь читать или расскажешь уже, что происходит?
– И в кого ты такая? Ужасный характер. И в этом не моя вина. Дамир научил тебя гадостям. – с улыбкой произносит мама.
И тут своя правда. Меня действительно научил всем гадостям отец. Ну как научил. Уж очень я часто болела в детстве и папа следил за мной, ругался, когда я что-то натворю, а я все эти слова повторяла за ним. Мама правда ругала его за это сильно. Но зачастую они смеялись надо мной, когда я бегала и кричала всем эти слова.
– Ну, не мои проблемы тоже. Так что? Расскажешь? – уже с надеждой спрашиваю у неё. И она кивает.
– Дамир сегодня почему-то решил не выходить на работу, сказал, что чувствует себя как-то плохо. Я же не стала настаивать на этом, наоборот, сказала ему, чтобы шёл отдыхать. Я собиралась приготовить ужин. Отец пошёл со мной на кухню, выпить чай. И тут по лестнице спускался твой брат, с какой-то девочкой, я уже не помню имён. Папа не выдержал, уж больно громко они просто смотрели фильм. Начали кричать друг на друга. Стивен начал как всегда обвинять нас в том, что они обделённые дети, любим мы только тебя, что он тебя ненавидит как и Тайта. По сути ничего нового они не сказали, но брат сказал лишним то, что жаль, что ты вообще родилась и нужно было сделать аборт 25 лет назад. Отец не выдержал и ударил его. Сильно. Я стояла и плакала, я ничего не могла сделать. Потому что в чём-то он был правд. Мы их обделили. Наша вина. – она замолкает на минуту. А я? Я настолько сейчас питаю ненависть и злость на этих мразей, что не передать словами. Я готова прям сейчас выйти отсюда, найти этого сукиного сына и убить. А потом и потаскуху следом за ним утопить. Твари.
– Хорошо. А при чём тут полиция? И как вы оказались тут?
Мама продолжает.
– Потом Дамир велел ему идти в свою комнату и подумать над своим поведением. Что брат твой и сделал. Спустя несколько минут в дом постучали. Папа открыл двери и вошли полицейские. Просили позвать Стивена. Когда он спускался, то я увидела страх в его глазах. А значит, он понимал почему они пришли. Его обвинили в краже огромной суммы, в соучастии убийства, и что кого-то они подставили. Нам даже не дали что-то сказать или расспросить, надели на него наручники и уехали. И в этот момент Дамир упал. – она снова начала плакать, гладить руку отца, но продолжила, – Я подбежала к нему. Начала толкать его, он не в какую. Он не дышал пять минут, Валери! Я настолько испугалась, что думала упаду рядом. В панике начала кричать и звонить в скорую. Приехали они быстро и вот мы тут. У него взяли какие-то анализы и должны скоро сказать, что случилось. Мне страшно, дорогая. Я боюсь самого худшего.
Я будто не дышала всё это время, пока она говорила. Сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Нужно успокоиться. Пытаюсь прийти в порядок. Но херово получается.
– Окей. Мы справимся, не переживай. Всё будет хорошо. Слышишь меня?
Она лишь беззвучно кивает. Но я не верю ей. Блядство.
Тут в палату входит мужчина, держа папку с какими-то документами. Я сразу смотрю ему в глаза и не вижу там надежды. Мир падает. Сердце замирает. Я встаю. Хочу уйти отсюда. Но не могу. Я ненавижу эту жизнь.
Я начинаю говорить первой.
– Нет, слышали? Вы не будете мне сейчас говорить, что всё очень плохо. Вы кто? Врач. И ваша задача лечить людей. Мне плевать на ваши речи о том, что вы не сможем помочь. Плевать я хотела как это будет. Нет! Не смейте лишать нас надежды! Вы сейчас будете говорите так, будто он уже не пациент, а статистика.
– Я скажу фактами.
– Тогда подбирайте слова. Потому что я ещё здесь. И он тоже.
– Мне очень жаль. Но ситуация действительно сложная. У мистера Блейка миокард. В его случае это воспаление сердечной мышцы, особенно в случаях, когда оно приводит к необратимым изменениям и сердечной недостаточности. Был сильный стресс, что и вызвало этот приступ. Ему нужно будет делать пересадку сердца. Это единственное, что поможет. Но…
– Но? – перебиваю его слишком резко.
– У нас нет необходимой аппаратуры, и подходящих доноров. Необходимо лететь в Нью-Йорк. У меня там есть знакомые. Я могу узнать стоимость, и есть ли у них донор с подходящей группой крови для вашего отца. Но скажу Вам сразу, это не дешёвая операция. Зачастую, у нас отказываются от данной процедуры, потому что нет возможности оплатить.
И в этот момент мой мир рушится на миллионы осколков. Я даже не представляю, насколько это дорого и где брать деньги на всё это. Папа. Ну как так-то ? Неужели у нас не будет вариантов спасти твою жизнь? Как я буду без тебя? Что мне делать?
Бросаю взгляд на маму. Она бледная. В глазах я вижу её поражение. Она сдается. Она понимает, что мы обречены. И я хочу сброситься с этого здания и умереть. Встаю. Подхожу к окну. Думаю. Очень долго.
– Но сейчас вы же можете поддерживать его состояние?
– Не знаю как долго, мисс.
– Узнайте мне цену за всю эту процедуру. Я пока ещё буду здесь.
– Валери…
– Что, мам? Я не буду сидеть и ждать, пока он умрёт. Я хочу вытащить его. Плевать я хотела на цену. Слышишь? Мы спасём его.
Поворачиваюсь снова к доктору.
– Я жду, док. Время не бесценно. Поторопитесь, пожалуйста.
Он молча кивает и уходит.
– Дочь, ты не понимаешь… Где мы возьмём эту сумму, мы даже не знаем сколько нужно.
Меня накрывает злость, но где-то на дне этой злости мелькает мысль: а вдруг она права? Я задавливаю её сразу. Сейчас не время сомневаться.
– Насрать мне на сумму. Я не могу опустить руки, как это уже делаешь ты. Возьмём кредиты, продам машину. Пусть шлюха Тайта тоже помогает. А то как ноги раздвигать за деньги, не проблема. И Стивен даст денег. Пусть где хотят там и берут. Хоть органы подают. Мне похер. Заложим дом, если нужно. Я всё сказала. И попробуй только дать другой ответ врачам, когда я уеду. Не для того я сейчас я из кожи вон лезу в поисках выхода из этой ситуации. Слышишь? – подхожу и опускаюсь перед ней на колени. Смотрю ей в глаза. У обеих текут слёзы. Обеим больно и страшно. Но мы справимся. Я сделаю для этого всё. Отдам любую цену за это.
– Мамуль, не опускай руки, пожалуйста. Ты же учила меня быть сильной женщиной. Так почему ты сейчас сдаешься? Не делай этого, прошу тебя. Борись. Я с тобой. Я помогу. Верь мне, родная. – целую её руки. И она плачет ещё сильнее. Кладу голову ей на колени, и плачу тоже. Но внутри. До разрыва сердца. До боли мышц. До потери пульса. Но я буду сильной. Ради них. Я должна. Я одна у них. Другим ублюдкам нет дела до них. Обиженные твари. Но ничего. Как только я узнаю необходимую информацию, начну действовать. И начну с них.
В дверь снова стучать и входит тот же доктор. Я даже не встаю. Не хочу. Я итак понимаю, что это не 19 595 долларов. Гораздо больше. Слишком высокая цена. Но я готова заплатить любую сумму, лишь бы он жил.
– Хм. Мисс Блейк, я поговорил с врачами из Нью-Йорка.
Встаю. Смотрю на него. Киваю, давая понять, что я его слушаю.
– Так вот. Есть несколько подходящих доноров, что хорошо. Цена вопроса – от 2 миллионов долларов до 5. Плюс госпитализация и пребывание в госпитале, сестринский уход, лекарства и диагностику во время пребывания. Для пересадки сердца требуется около 2 недель в стационаре, что может стоить около 900 000 долларов. В общей сложности необходимо 6 000 000 долларов за все.
Шок. Молчание. В висках стучало так, что слова доктора слились в белый шум. Я сжала край стола – ногти впились в дерево. 6 миллионов – эта цифра пульсировала перед глазами, как неоновая вывеска в тёмной комнате. Где‑то внутри что‑то треснуло, но я не позволила себе упасть. Не здесь. Не сейчас. Сделала шаг назад. Вдох. Выдох. Пальцы дрожали, но я заставила их разжаться.
– Мисс?
А я так и продолжаю стоять. Мама вообще сейчас в обморок упадёт. Закрываю глаза. Дышу. Часто. Нужно что-то ответить. Но что? У нас нет таких денег. Твою мать. Набираюсь сил. Открываю глаза.
– В течении которого времени нужны будут деньги? Сколько отец сможет ещё продержаться без операции? Есть ли время собрать сумму? Дайте мне срок.
Он молчит. Напряжение, исходящее от него бесит меня.
– Док?
– Да. Хм. Есть год в запасе. Но это строго больничный режим. Вы должны понимать, цена за год может увеличиться. Есть возможность обратиться ещё в различные фонды помощи при такой ситуации. Но опять же, очереди большие. Не все успевают встать и получить должное. Странно, что не было никаких жалоб на сердце и симптомов у Вашего отца. Случай тяжёлый, но если вы за год соберёте необходимую сумму, ему помогут. И нет гарантии, что он проживёт ещё столько же. В среднем от пяти до десяти лет.
– Оу. – это всё, что я смогла сказать. Год – повторила про себя. У нас есть год. Это уже что‑то. Хоть что‑то.
– Валери, мы можем…– вдруг подаёт голос мама, но я слишком резко посмотрела на неё и она замолчала. Потому что понимает, что я не дам ей сказать то, что она хочет. Обращаю вновь внимание на доктора.
– Я Вас услышала. Год. Хорошо. Десять лет, ну тоже хорошо. Окей. Хм. Так. Секунду. Я сейчас что-то придумаю. Да? Да. Вы правы. Большая сумма. Что ж…
– Мисс, остановитесь. – перебивает меня док. Я смотрю на него непонимающе. – Сейчас Вы в шоковом состоянии. Я понимаю. Езжайте домой и отдохните. Сейчас ему ничего не грозит. Он отдыхает. Маму тоже заберите. Завтра утром приедете и поговорим снова. Вы меня услышали? – заканчивает нести хрень доктор и смотрит на меня выжидающе, мол, ты больная, иди отдохни.
– Давайте так. Не надо меня учить. Нет у меня шока. Я вполне адекватно себя чувствую. Домой я поеду, мама останется здесь. Надеюсь её покормят и дадут успокоительное, договорились? И выделят место для отдыха. Я заплачу. Приеду я завтра. Ок?
– Хорошо. Я Вас услышал. Сделаем всё, что Вы просили. Жду Вас завтра. Отдыхайте.
И он уходит. Я выдыхаю. Немного пришло облегчение. Вру. Нет его. Голова трещит. Подхожу к графину с водой, наливаю в стакан, беру его, а руки не слушаются. Дрожат как у наркомана от нехватки дозы. Гадство. Пью через силу.
Что мне нужно сделать, чтобы найти эти деньги? Стать шлюхой? Как вариант. Но я не смогу. За мой характер меня скорее всего убьют. Продать дом? Он не стоит столько. Ссуду столько не дадут тоже. Работать? Где? Я вообще менеджер по маркетингу. И я получаю хрень мизерную. Всего-то 65 000$. Смешно, правда? Из этого чистыми у меня остаётся 35 000$.
Что на счёт моего парня Нино? Тут даже не стоит думать просить деньги. У него слишком влиятельная семья. Я им не нравлюсь. Он даже не работает. Я не считаю работой то, где ты работаешь с семьёй. Это же самое, что родители дают карманные деньги. Да я в жизни не попрошу у него ни копейки. Я сильная и самодостаточная женщина.
От мыслей отвлекает открывающая дверь. Оборачиваюсь. Медсестра. Поднос с едой и таблетками. Отлично.
– Здравствуйте, мне сказали дать успокоительное и покормить Джинни Блейк. – я ей киваю в сторону мамы.
– Проследите, пожалуйста, чтобы она чувствовала себя хорошо. И отдохнула. – она кивает. Подхожу к ним, целую маму. – Отдохни, пожалуйста. Я приеду завтра. Голова раскалывается от мыслей. Хочу спать. У нас есть год, слышишь? Всё будет хорошо. Я обещаю. Люблю тебя.
И ухожу из палаты. Ловлю такси. Молчу. Мысли крутятся одна за другой. Я не знаю за что ухватиться, чтобы найти решение. Я не еду домой к Нино. Еду в дом родителей. Я не сообщаю ему что случилось и где я. Я не хочу. И не собираюсь отчитываться. Он привык, что я так делаю. Да и мне плевать на самом деле.
Приезжаю к месту. На автомате даю деньги. Открываю двери дома. Закрываю. Иду на второй этаж в свою комнату. Не раздеваюсь. Я рухнула на кровать, не снимая даже обуви. В темноте комната казалась чужой – как будто я никогда здесь не жила.
– Папа, пожалуйста, не уходи. – прошептала в подушку. Голос звучал жалко, но здесь, в этой комнате, можно было быть слабой. Всего на пять минут. Потом резко села. Вытерла слёзы.
– Слабость – это роскошь. А у меня нет времени. – встала, включила ноутбук. На экране – поисковая строка: как заработать 6 миллионов за год. Первая ссылка: Продажа органов: легальные и нелегальные способы. Я усмехнулась. Пусто. Почти спокойно. Экран ноутбука мерцал в темноте. 6 000 000 долларов – сумма всё ещё казалась нереальной. Но где‑то в глубине души я знала: если придётся продать душу, я это сделаю. Только бы успеть.
Глава 2. Отказано. Отказалась
Что вы будете делать, когда все двери закроются? Когда даже не будет мыслей о том, как решить достаточно сложную проблему? На что вы готовы пойти, чтобы помочь самым близким людям? Ведь ты понимаешь, что никто кроме тебя не решит это, ведь остальным плевать на всё.
Вот с такими мыслями я и стояла у окна, глядя на город. Где‑то там, в лабиринте улиц, был ответ. Но какой ценой? Я не знала. Ничего не знала. Я даже не спала почти. Проснулась очень рано, и не сомкнула глаза, на часах шесть утра и я пью третью кружку кофе. Голова по прежнему раскалывается. В какой-то момент мне захотелось напиться до беспамятства, что-то сделать с собой. Исчезнуть. Но я не могу. Я люблю жизнь. Маму. Папу. Но вся надежда у них только на меня. Я взвалила на свои плечи слишком непосильную ношу. Решите что я нытик? Хорошо. Тогда встречный вопрос. А как бы вы поступили на моём месте? Если у вас есть возможность, я безумно рада этому. А если нет, тогда добро пожаловать в клуб. Места много. Но не об этом.
Сегодня по планам у меня поездка в больницу, заехать к брату, встретиться с сестрой. И я очень сильно надеюсь, что эти придурки пойдут мне на встречу. И не дай бог я услышу о том, что им плевать, я не знаю, что будет с ними. Я смотрела на город, а в голове крутились слова: «Как же всё надоело». Телефон лежал рядом, холодный и безмолвный. Но пора было действовать. Набрала номер сестры. Один гудок. Второй. Третий. Ну давай же, ответь!
– Чего тебе надо? – голос Тайты резанул сразу, без прелюдий. Я сжала телефон. Пальцы дрожали, но голос я удержала ровным.
– Привет. Как ты?
– Ты серьёзно? – фыркнула она. – Говори, что надо. У меня нет времени на твои спектакли.
Дыши. Медленно.
– Тайта, мне нужна твоя помощь. Это касается папы.
Пауза. Потом короткий смешок – сухой, злой.
– Опять папа. – Она явно закатила глаза. – У тебя всегда только папа. Ты хоть раз подумала обо мне?
Голова пульсировала. Я прикрыла глаза.
– Сейчас – нет.
– Ну конечно, – её голос стал жёстче. – Когда ты вообще думала о ком-то, кроме себя?
Я выдохнула.
– Через час ты будешь у родителей.
Тишина. Такая, что я слышала собственное дыхание.
– Это что сейчас было? – тихо спросила она. – Ты решила мной командовать?
– Нет, – ответила я спокойно. – Я решила не тратить время.
– Ты охренела? – в её голосе появилась злость.
Вот теперь – да. Я перестала сдерживаться, но не перешла на крик.
– Послушай меня очень внимательно, Тайта. Мне плевать, чем ты сегодня занята. Мне плевать, с кем ты спишь и какие у тебя планы. Папа в больнице. И если ты не приедешь сейчас, ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь. Уяснила?
Тишина. Потом короткий смешок.
– Ты сейчас серьёзно? – Тайта выдохнула. – Ты мне угрожаешь?
– Нет, – сказала я. – Я констатирую.
– Кто ты вообще такая, чтобы…
– Через час, Тайта, – перебила я. – Не через два. Не «когда сможешь». Через час.
– Ты охренела окончательно, – в её голосе появилась злость. – Думаешь, если папе плохо, я всё брошу и побегу по твоему щелчку?
– Думаю, – ответила я спокойно, – Что если ты не приедешь, я больше никогда не назову тебя сестрой. Даже формально.
Пауза.
– Ты всегда была жестокой, – процедила она.
– Нет, – я усмехнулась. – Я просто перестала делать вид, что мне не всё равно.
– А если я не приеду?
Я наклонилась к окну, глядя на город.
– Тогда, когда всё закончится, ты не подойдёшь к папе. Ни в больнице. Ни потом. Я об этом позабочусь.
– Ты не имеешь права…
– Уже имею. Потому что я здесь. А ты – нет.
Тишина стала тяжёлой.
– Ты ненавидишь меня, – сказала она тише.
– Нет. – я не колебалась. – Мне на тебя плевать. Но папу я тебе не отдам.
Ещё пауза.
– Во сколько ты сказала?
– Через час.
– Я приеду, – сквозь зубы. – Но ты за это ответишь.
– Конечно, – сказала я. – Я всегда отвечаю.
Гудки.
Я ещё секунду держала телефон у уха, будто она могла передумать. Потом опустила руку. Всё. Пути назад нет.
Через сорок минут Она была у родителей. Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла. Тайта вошла, как буря – каблуки, короткое пальто, запах дешёвых духов, которые всегда били в нос. Глаза злые, лицо напряжённое.
– Ну? – Тайта остановилась напротив, оглядела меня с головы до ног. – Довольна? Я приехала. Чего ты добилась?
– Папа в больнице, – сказала я без вступлений. – Сердце. Нужны деньги.
Она рассмеялась. Громко. Нарочито.
– Ты серьёзно? – она скрестила руки. – Ты притащила меня сюда ради денег?
– Ради семьи, – ответила я. – Если для тебя это одно и то же.
– Семьи? – её лицо исказилось. – Не смеши. У тебя всегда была своя семья. Ты. Мама. Папа. А мы со Стивеном – так, статисты.
– Опять начинается, – я выдохнула. – Тайта, сейчас не время…
– А когда было время?! – она повысила голос. – Когда тебя носили на руках? Когда тебе всё прощали? Когда папочка смотрел на тебя, как на икону, а мы были «проблемными»?
Я шагнула ближе.
– Ты сейчас серьёзно считаешь, что это мой выбор?
– Ага, – усмехнулась она. – Ты же всегда была любимицей. Маленькая, правильная, бедная Валери. Мы с ним ненавидели день, когда ты родилась. Знаешь это?
Я смотрела ей в глаза. Не отвела взгляд.
– Знаю.
Она моргнула. Я продолжила:
– Вы говорили это не раз. Вслух. При мне. Думаешь, я не слышала?
– Так может, – она резко приблизилась, – надо было сделать аборт? Всем было бы легче.
Вот тут щёлкнуло.
– Закрой рот, – сказала я тихо. – Ещё одно слово – и я тебе его закрою сама.
– О, смотри-ка, – она фыркнула. – Стала смелой? Или это отчаяние так вставляет?
– Это реальность, – ответила я. – Папа может умереть. И мне плевать, что ты чувствуешь по поводу моего существования. Мне нужны деньги.
– У меня их нет, – она резко рассмеялась. – Думаешь, я их печатаю? Я, в отличие от тебя, не сижу на чьей-то шее.
Я усмехнулась.
– Да? Интересно. Тогда объясни, почему тебя знают в каждом баре города и почему ты «работаешь» исключительно ночами.
– Ты охренела?! – она шагнула ко мне. – Ты меня шлюхой сейчас назвала?
– Я назвала вещи своими именами, – спокойно ответила я. – Меня не волнует, как ты зарабатываешь. Меня волнует, что ты можешь помочь. И не хочешь.
– Потому что ты мне никто, – выплюнула она. – Ты всегда была проблемой. Ты и сейчас ею остаёшься.
Я кивнула.
– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно. Папа выживет. С тобой или без тебя. Но если ты сейчас развернёшься и уйдёшь – ты больше не подойдёшь к нему. Никогда. Я сделаю так, что ты будешь для него «где-то там». Как мы для тебя.
– Ты не имеешь права, – голос у неё дрогнул.
– Уже имею, – жёстко ответила я. – Потому что я не сбежала. А ты – да.
Она молчала. Губы дрожали. Злость мешалась с чем-то ещё – страхом? Виной?
– Пошла ты, – прошипела она и отвернулась. – Делай что хочешь.
– Сделаю, – сказала я ей в спину. – Уже делаю.
Отказано.
Она вышла, хлопнув дверью. Я осталась одна в комнате. Сердце колотилось. Руки тряслись. Но я не села. Не заплакала. Если ради отца мне нужно стать сукой – я стану. Я стояла ещё минуту. Две. Потом достала телефон. Следующий номер я знала наизусть.
Гудок. Второй.
– Ну? – его голос был хриплый, ленивый, как будто я оторвала его от сна. – Чего?
– Где ты? – спросила я без приветствий.
—Смешно, очень, – усмехнулся он. – Там же, где и положено быть таким, как я. Верно?
Я сжала челюсть.
– Я еду к тебе.
Пауза.
– С хрена ли? – он засмеялся. – Соскучилась, любимая сестрёнка?
– Закрой рот, Стивен. Я буду через час.
– Ой, как грозно. Прям папина копия, – выплюнул он. – Приезжай. Посмеёмся.
Гудки.
В СИЗО пахло пылью, потом и чем‑то гнилым. Как будто воздух здесь давно сдался. Я сидела за столом и ждала. Не нервничала. Уже нет. Когда проходишь ад – привыкаешь к запаху.
Стивен вошёл с ухмылкой. Худая рожа, синяки под глазами, но взгляд – всё такой же. Наглый. Он сел напротив, развалился, будто это не он за решёткой, а я.
– Ну, здравствуй, принцесса, – протянул он. – Чё, пришла посмотреть, как я тут без тебя справляюсь?
Я молчала.
– Чё, язык проглотила? Или мамочка сказала быть вежливой?
– Папе плохо, – сказала я спокойно.
Он фыркнул.
– И чё?
Пауза.
– Он сам виноват. Нехер было растить тебя как икону. Носились с тобой, будто ты святая.
Что‑то внутри щёлкнуло.
– У него сердце, Стивен. Ему нужна операция.
– О‑о‑о, – он закатил глаза. – Дай угадаю. Ты пришла за деньгами?
– Да. – сказала я сразу. – Шесть миллионов.
Он замер на секунду. А потом заржал. Громко. Гадко.
– ШЕСТЬ? – он вытер глаза. – Ты серьёзно? Ты же знаешь, что у них нихера нет.
– Я знаю, куда ушли эти деньги, – я наклонилась ближе к стеклу. – В твои тачки. В твоих шлюх. В твои «схемы».
– Не начинай, – скривился он. – Они сами мне давали.
– Ты брал, – отрезала я. – Годами. Ты сосал из них всё, что мог.
– А ты что, не сосала? – прищурился он. – Просто по‑другому. Любовь. Внимание. Всё твоё было. Всегда.
Я сжала трубку.
– Ты ненавидел меня ещё до того, как научился говорить?
– Конечно, – выплюнул он. – Потому что после твоего рождения нас просто вычеркнули. Ты – чудо. Мы – ошибка.
– Скажи это папе, – холодно. – Скажи, что он заслужил инфаркт.
– Не смей, – он ударил ладонью по столу. – Не смей прикрываться им!
– А ты прикрывался им всю жизнь, – повысила я голос. – «Пап, дай». «Пап, выручи». «Пап, я всё верну». Где. Деньги. Стивен.
Он наклонился вперёд, глаза потемнели.
– А НЕТ ИХ. Я всё просрал. И если он сдохнет – это не на мне.
– Врёшь, – сказала я тихо. – У тебя всегда есть заначка. Скажи где.
– А если нет? – ухмыльнулся он. – Ты что сделаешь? Заставишь?
Я смотрела на него долго. Он рассмеялся. Громко. Противно.
– Ты опоздала.
– Знаю, – кивнула я. – Поэтому ты сейчас сидишь здесь, а не в своей комнате с очередной шлюхой.
– Следи за языком, – прищурился он. – Ты вообще кто такая, чтобы со мной так говорить?
Я наклонилась вперёд.
– Та, кто сейчас единственная пытается спасти отца.
Пауза.
– А ты – просто ошибка, которую они слишком долго тянули.
Он усмехнулся, но в глазах что‑то дёрнулось.
– Ты всегда была мразью, Валери.
– А ты всегда был паразитом.
– Ты знаешь, как ты нас бесила? – вдруг резко сказал он. – С первого дня.
– Продолжай, – спокойно.
– Мы с Тайтой тебя ненавидели. Слышишь?
– Слышу.
– Лучше бы ты не рождалась. Мама сделала ошибку.
Я улыбнулась. Медленно.
– Знаешь, что смешно? – сказала я. – Я всё равно единственная, кто сейчас здесь. Не Тайта. Не ты. Я.
Он дёрнулся.
– Чё ты хочешь?
– Деньги.
– У меня их нет.
– Есть.
– Нет.
– Есть.
Он замолчал.
– Ты думаешь, я не знаю, – продолжила я тише, – Что ты не всё слил? Что часть ушла не «на гулянки»?
Он смотрел внимательно.
– Ты, блядь, ничего не знаешь.
Я наклонилась ещё ближе и тихо, почти беззвучно сказала:
– Дай деньги. Или я расскажу, кто на самом деле убил того человека.
Тишина. Настоящая. Он побледнел.
– Ты головой ударилась?– прошептал он.
– Нет.
– У тебя ничего нет.
– А у тебя – слишком много лишнего.
Он смотрел на меня долго. Потом рассмеялся. Но смех был нервный.
– Ты думаешь, тебе кто‑то поверит? Ты – истеричка. Любимица. Принцесса.
Я выпрямилась.
– Мне не нужно, чтобы верили.
– Тогда что?
– Чтобы ты понял: я больше не твоя сестра. И не твой щит.
– Пошла ты, – прошипел он. – Я тебе ни цента не дам.
Я кивнула.
– Я знала.
Встала.
– Подожди, – он вдруг напрягся. – Ты куда?
– Я пыталась, – сказала я спокойно. – Это был твой шанс
– Ты пожалеешь, – бросил он мне в спину. – Ты ещё приползёшь.
Я обернулась.
– Нет, Стивен.
Голос был ровный.
– Это ты сейчас сидишь и ждёшь, что тебя вытащат. А я – пошла за деньгами. Без тебя.
– Валери, блядь…
Я вышла, не оглядываясь. За спиной хлопнула дверь.
Отказано. Снова.
Я больше к нему не вернусь. За дверью остался человек, который однажды решил, что ненавидеть легче, чем быть благодарным.
Я с такой силой толкнула дверь квартиры – та отозвалась скрипом, будто тоже устала. В коридоре пахло кофе и его парфюмом. Он дома.
Медленно сняла куртку, повесила на крючок. Движения механические, будто у заводной куклы. В голове – гул: цифры, лица, голоса. Шесть миллионов. СИЗО. Ненавидящий взгляд Стивена как и обвиняющий голос Тайты.
– Ты поздно, – раздался голос из кухни. – Я волновался.
Я не ответила. Прошла в гостиную, опустилась на диван. Глаза закрылись сами. Шаги. Тёплый свет. Передо мной чашка – пар, аромат, попытка заботы.
– Поешь, – сказал Нино, присаживаясь рядом. – Ты даже не ужинала, да?
Я открыла глаза. Его лицо – близкое, родное, тревожное. В груди что‑то дрогнуло, но тут же окаменело. Нельзя.
– Не хочу, – отодвинула чашку.
Он помолчал. Потом тихо:
– Что происходит? Ты снова пропадаешь и на работе? Тебя вчера не было, я переживаю. Давай я помогу? У моей семьи есть связи…
– Не лезь! – голос треснул, как стекло. – Твои связи – это кабала. Я сама разберусь.
Он отстранился. В глазах – не обида ещё, а предчувствие обиды.
– Валери, я просто хочу…
– Ничего ты не хочешь! – резко встала. – Ты хочешь чувствовать себя героем. Спасителем. Но это не твоя битва.
– А чья? – он тоже поднялся. – Твоя? Ты одна против всего мира?
– Да! – шагнула к окну, спиной к нему. – Потому что остальные либо бесполезны, либо опасны.
Тишина. Потом – тихий, опасный вопрос:
– Я тоже?
Я молчала.
– Скажи прямо, Валери. Я для тебя кто?
– Никто! – выпалила резко. – Просто… человек, с которым удобно.
Его лицо дрогнуло. Он шагнул ближе.
– Удобно? – повторил он, и голос стал жёстче. – То есть ты спишь и живёшь со мной, потому что удобно?
– Не перекручивай! – развернулась. – Я не это имела в виду.
– А что тогда? – он почти кричал. – Ты отталкиваешь меня каждый раз, когда тебе тяжело. Почему?
– Потому что мне не нужна помощь! – я ударила ладонью по подоконнику. – Не нужна жалость. Не нужны долги. Я не хочу быть обязанной!
– Обязанной мне? – он рассмеялся, но смех был горьким. – Ты думаешь, я жду расписки? Или чека? Я люблю тебя!
– Любовь – это не решение, – процедила жёстко. – Это только осложняет всё.
– Осложняет?! – он шагнул вперёд, схватив меня за плечи. – Ты слышишь себя? Ты говоришь, как человек, который уже сдался.
– Я не сдалась! – вырвалась. – Я просто знаю, что никто не поможет. Ты не поможешь.
– Почему? Потому что я недостаточно «жёсткий»? Не криминальный авторитет?
– Потому что ты – ты! – я ткнула пальцем ему в грудь. – Мягкий. Добрый. Верящий в справедливость. А мир – не такой. И я не такая.
– Какая? – тихо спросил он.
– Грязная, – прошептала тихо. – Я уже в грязи. И если ты подойдёшь ближе – испачкаешься.
– И что? – он схватил мои руки. – Пусть! Пусть я испачкаюсь. Но я не уйду.
– Уйдёшь. – опустила глаза. – Все уходят.
– Нет. – он сжал мои ладони. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что я увижу тебя «настоящую» и разлюблю. Но ты не понимаешь… Я люблю тебя именно такую. Злую. Уставшую. Грязную. Даже когда ты отталкиваешь.
Я дёрнулась, но он не отпустил.
– Отпусти, – сказала глухо.
– Нет.
– Я сказала – отпусти! – рванулась, голос сорвался на крик. – Я не хочу твоей любви! Не хочу твоей жалости! Я хочу, чтобы ты исчез!
Тишина.
Он медленно разжал пальцы.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Я уйду. Но лишь потому, что ты не даёшь мне остаться.
Он шагнул к двери.
– Нино… – я обернулась.
Но он уже вышел.
Я сидела на диване, уставившись на остывшую кружку чая. Две чашки времени – и ни одной новой мысли. Дверь тихо щёлкнула. Я даже не обернулась. Знала – это Нино. Он прошёл мимо, не сказав ни слова. Сел рядом – не слишком близко, но и не на расстоянии. Молчал.
Минута. Две. Потом тихо:
– Помнишь, как ты говорила: «Я сама»? Как тогда, когда ты сломала каблук, но шла домой пешком, чтобы не просить меня помочь.
Я сжала пальцы в кулаки. Не надо. Не сейчас.
– Я помню, – прошептала, не поднимая глаз.
– И сейчас ты такая же. Сидишь здесь, смотришь на эту чашку, будто она даст ответ. А ответа нет. Потому что ты не даёшь себе его найти.
Я резко повернулась:
– Ты не понимаешь…
– Понимаю! – он впервые повысил голос, но тут же сбавил тон. – Понимаю, что твой отец болен. Что ты в панике. Что ты ищешь выход, но отвергаешь каждый, который я предлагаю.
Я встала, отошла к окну.
– Это не выход. Твои связи – это долги. Обязательства. Я не хочу, чтобы кто‑то потом держал нас за горло.
– А ты думаешь, мне нужны расписки? – он тоже поднялся, подошёл ближе. – Валери, я хочу помочь. Просто помочь. Без условий. Без «потом».
– Нет такого «без потом»! – я резко развернулась. – В этом мире всё имеет цену. И твоя помощь – тоже. Я не хочу платить. Не хочу быть обязанной.
– Да чем ты обязана мне, скажи, пожалуйста? – он шагнул вперёд, взял мои руки. – Тем, что я рядом? Тем, что не ухожу, даже когда ты отталкиваешь?
Я попыталась вырваться, но он не отпустил.
– Отпусти, – сказала глухо.
– Нет. – его голос дрогнул. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что если примешь мою помощь, то потеряешь контроль. Что станешь «слабой». Но это не слабость. Это доверие.
– Доверие? – я рассмеялась, но смех вышел горьким. – Ты даже не знаешь, во что ввязываешься. Я уже в грязи. Я уже…
– Что? – он сжал мои ладони крепче. – Что ты уже?
– Ничего. – я опустила глаза. – Просто оставь меня.
– Не оставлю. – он притянул меня к себе. – Даже если ты будешь кричать, чтобы я ушёл. Даже если будешь говорить, что ненавидишь меня. Я останусь. Потому что я люблю тебя. Любую. Злую, усталую, испуганную. Даже ту, что пытается оттолкнуть.
Я замерла. Внутри что‑то рвалось – то ли закричать, то ли разрыдаться.
– Ты не понимаешь, – прошептала. – Я не могу… не могу позволить тебе…
– Что? Спасти тебя? – он улыбнулся, но глаза были серьёзными. – А если я скажу, что это ты меня спасаешь? Что каждый день с тобой – это шанс стать лучше, сильнее? Что ты – мой выход, а не проблема?
Я закрыла лицо руками.
– Пожалуйста…
– Нет, – он обнял меня, крепко, так, что стало трудно дышать. – Больше не буду просить. Просто скажу: я здесь. И никуда не уйду. Даже если ты снова скажешь «убирайся». Даже если снова закроешься. Я буду ждать. Пока ты не позволишь мне помочь.
Тишина.
Я стояла в кольце его рук, и внутри что‑то трещало, как перетянутая струна. Тепло его тела, запах, голос – всё это пробивало бреши в броне, которую я выстраивала годами. И именно это меня испугало. Потому что я знала: если сейчас позволю себе прижаться ближе, если выдохну «хорошо, помоги», – всё рухнет. Не только планы, не только моя борьба – я сама. Потому что тогда придётся признать, что я не одна. Что я кому‑то нужна не как функция, не как «та, кто справится», а как человек. Как женщина. А я не могу быть этой женщиной.
Я резко отстранилась, что он не успел удержать.
– Хватит, – сказала тихо. Слишком тихо.
Он посмотрел на меня – в глазах ещё надежда, но уже тень понимания.
– Валери…
– Я сказала: хватит! – выкрикнула я, и голос сорвался. – Ты не понимаешь. Или не хочешь понимать!
– Что не понимаю?! – он шагнул вперёд, глаза горят. – Что ты боишься? Так все боятся! Я тоже боюсь! Боюсь, что ты сгоришь изнутри!
– Вот именно! – я ударила ладонью по столу. – Ты боишься за меня! А я боюсь меня! Той, кем я становлюсь! Той, кто готова продать душу за эти шесть миллионов!
Тишина. Он хотел что‑то сказать, но я подняла руку, голос дрожал, но я не дала ему перебить:
– Нет. Слушай. Потому что я скажу это один раз. И больше не буду объяснять.
Я сделала глубокий вдох. Выдохнула.
– Ты хочешь любви. Хочешь партнёрства. Хочешь «вместе». А у меня этого нет. Внутри. Я не умею. Не научилась. Или разучилась. Не знаю. Но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь.
Его лицо окаменело.
– Это неправда, – прошептал он. – Ты просто не позволяешь себе…
– А если это правда?! – я почти кричала. – Что тогда? Будешь ждать? Десять лет? Двадцать? Пока я наконец «раскроюсь»? Пока не решу, что достойна тебя?
– Мне плевать…
– А мне – нет! – я ударила кулаком по столу. – Мне не плевать, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты страдал из‑за меня!
– Так это ты решаешь, страдать мне или нет?! – он схватил меня за плечи, сжал. – Ты даже не даёшь мне выбора!
– Потому что выбора нет! – я вырвалась, отступила. – Есть только реальность. И в ней я – не та, кого ты любишь. Ты любишь образ. Идеал. Девушку, которая может быть рядом. А я… я не она.
Он замер. Потом медленно опустил руки.
– Значит, вот как. Ты просто отказываешься. Даже не попробовав.
– Я пробовала! – я закричала, и в этом крике было всё: боль, страх, отчаяние. – Каждый день! С тобой! Но каждый раз, когда ты говоришь «я люблю тебя», я чувствую, как лгу. Потому что не могу ответить тем же. Не могу. Прости.
Тишина стала осязаемой. Тяжёлой. Как свинцовое одеяло. Он смотрел на меня долго. Потом кивнул. Один раз. Резко.
– Хорошо.
Просто «хорошо». Без крика, без упрёков. И от этого было ещё больнее.
– Я ухожу, – сказал он спокойно. – Но знай, это я так не оставлю. И я не верю тебе.
Я молчала.
– И знаешь что? – он уже у двери, но обернулся. – Я всё ещё люблю тебя. Даже сейчас. Даже если ты считаешь, что этого недостаточно.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без драмы. Но этот тихий щелчок замка разорвал что‑то внутри меня окончательно. Я опустилась на пол.
В квартире было слишком много воздуха. Слишком много тишины. И ни одного ответа. Только холодная правда: Я не могу спасти отца, Нино. И себя – тоже.
А потом – крик. Настоящий, животный, вырвавшийся из самой глубины. Я закричала в пол, в ладони, в пустоту. Кричала так, будто хотела вытолкнуть из себя всю эту боль, всё это «не могу», всё это «не достойна».
– Почему?! – выдохнула я, задыхаясь. – Почему ты не можешь просто уйти и забыть?! Почему ты цепляешься за то, чего нет?!
Ответом была тишина. Я подняла голову. В зеркале – чужая женщина. Глаза красные, волосы спутаны, губы дрожат.
– Ты не заслуживаешь этого, – прошептала я. – Ни меня. Ни этой боли.
Но он уже не слышал. А я всё кричала – беззвучно, внутри себя, – кричала так, как не кричала никогда. Потому что впервые поняла: самое страшное – не то, что я теряю его. Самое страшное – что я никогда его по‑настоящему и не имела.
Глава 3. Нино «Закрытый периметр»
Дверь за мной закрылась тихо. Слишком тихо для того, что там осталось.
Я спускаюсь по лестнице, не пользуясь лифтом. Старый рефлекс – когда нужно время, чтобы не сорваться. Считать шаги. Дышать. Не возвращаться.
На улице холодно. Хорошо. Холод держит голову ясной.
Она врёт. Не так, как врут люди, когда боятся быть пойманными. Она врёт, как врут те, кто защищает периметр. И это бесит сильнее всего. Я не злюсь на неё за молчание. Я злюсь на то, как она это делает. Как будто я – угроза. Как будто меня нужно держать за дверью, пока она там, внутри, воюет одна.
Я сажусь в машину, но не завожу двигатель. Сижу. Смотрю на руль.
Про отца я узнал не сегодня. И не от неё. Несколько дней назад мне написал человек, который мне ничего не должен. И именно поэтому написал. Такие выходят на связь только в двух случаях: либо умирают, либо рядом что-то начинается. Он не называл имён. Не задавал вопросов. Просто бросил координаты, фамилию врача и одно слово:
«Совпадение» .
Я проверил. Тихо. Не напрямую. И совпадений не осталось. Одна и та же клиника. Один и тот же финансовый контур. Слишком много закрытых дверей для «просто лечения».
Я молчал. Потому что если бы сказал – она бы захлопнулась ещё сильнее. И сегодня, когда я произнёс это вслух – про отца, – я почувствовал, как она напряглась. Не удивилась. Не спросила «откуда ты знаешь». Значит, ожидала, что я узнаю. Значит, считала меня переменной, а не опорой.
Я сжимаю челюсть. Ладно. Проехали.
Но есть вещи, которые не объясняются защитой.
Стивен.
Я узнал о нём случайно. И в этом слове – весь абсурд. Человек с таким набором обвинений не «выходит сразу и быстро». Он либо сидит. Либо его вытаскивают. А если вытаскивают – значит, кому-то он нужен. Мне об этом сказали между делом. В разговоре о совсем других людях. Фамилия всплыла как мусор, который случайно прибило к берегу. Я переспросил. Мне ответили: «Да, тот самый. Самое интересное, уже не в СИЗО». И вот тут я напрягся по-настоящему. Я даже не знал, что его арестовали. Опять же, Валери знала об этом. И снова – промолчала. Не потому что забыла. А потому что не хотела, чтобы я был ближе к реальности, чем она готова позволить. Это и есть её стены. Не из лжи. Из недоговорённости. Она не говорит не потому, что не доверяет. А потому, что считает: если я узнаю всё – я вмешаюсь. Правильно считает.
Я завожу машину. Двигатель урчит ровно, спокойно. Как будто внутри меня нет этого давления, которое медленно поднимается к горлу. Она думает, что защищает меня от грязи. А на самом деле – она защищает грязь от меня. И вот здесь у нас проблема. Потому что я не из тех, кто уходит, когда видит трещины. Я из тех, кто смотрит, что за ними.
И ещё одна мысль не даёт покоя. Если Стивена выпустили – значит, кто-то уже полез в её семью. Не к ней напрямую. Через слабые места. Через тех, кого не жалко. И если она думает, что всё ещё контролирует ситуацию – она ошибается. Я не собираюсь врываться. Не собираюсь давить. Не собираюсь вытаскивать её силой. Но и быть слепым – тоже не вариант.
Она сказала, что не может дать мне то, что я хочу. Может быть. Но она забыла одну простую вещь: я уже внутри этой истории. И даже если она закрыла передо мной дверь – я всё равно останусь рядом. Не как спаситель. Не как герой. А как человек, который не верит в её «я сама», когда вокруг слишком много чужих рук.
Я выезжаю с парковки и впервые за вечер позволяю себе мысль, от которой становится по-настоящему холодно: если она продолжит молчать, мне придётся узнать всё без неё. И вот тогда ей это точно не понравится.
Глава 4. Согласилась
Я проваливалась в сон, как в тёмную воду. Ни мыслей, ни звуков – только тяжесть в груди и ощущение, будто мир вокруг стал слишком тесным.
И вдруг – свет.
Отец стоял передо мной. Такой, каким я помнила его в детстве: высокий, с тёплой улыбкой, в той самой клетчатой рубашке, которую он любил надевать по выходным.
– Пап… – выдохнула я, и шагнула к нему. Он протянул руку. Я схватила её, прижала к щеке. Такая знакомая, такая живая ладонь.
– Скажи мне, – прошептала я. – Скажи, что делать…
Он открыл рот, но вместо слов – лишь гул, будто кто-то выключил звук. Я всмотрелась в его лицо, пытаясь прочитать по губам, но он повторял одно и то же, снова и снова. Я потянулась ближе, вслушивалась изо всех сил – и вдруг почувствовала: его пальцы стали рыхлыми. Я опустила взгляд – кожа серела, трескалась, осыпалась серой пылью.
– НЕТ! – закричала я, сжимая его руку. — Нет, не уходи!
Но в ладонях остался только пепел.
Я распахнула глаза. Темнота. Холод. Под щекой – жёсткий паркет. Сердце колотилось так, будто всё произошло на самом деле. Я приподнялась, провела рукой по лицу. Ладонь была мокрой. Слёзы. Встала, шатаясь, добралась до ванной. Включила свет. В зеркале – чужая женщина: глаза красные, волосы спутаны, губы дрожат.
– Это просто сон, – сказала я вслух, но голос звучал неубедительно. – Просто сон.
Но внутри уже разверзлась пропасть: что, если это знак? Что, если я уже теряю его – по‑настоящему?
Телефон лежал на тумбочке. Я схватила его, дрожащими пальцами набрала номер.
Гудок. Второй.
– Валери? – голос матери был сухим, без интонаций. – Что случилось?
– Папа… – я сглотнула. – Как он?
Молчание. Слишком долгое.
– Валери, тебе нужно приехать.
Сердце провалилось.
– Когда? – прошептала я.
– Сейчас.
Я отключилась, сжала телефон так, что костяшки побелели. Сейчас. Не «завтра», не «через час» – сейчас. Оглядела комнату. Диван, на котором ещё хранился след от моего тела. Остывшая кружка чая. Дверь, за которой исчез Нино. Нет времени. Нет выбора. Нет «потом».
Натянула джинсы, свитер, сунула ноги в ботинки не глядя. В прихожей задержалась у зеркала.
– Ты выглядишь как человек, который уже наполовину рассыпался. – прошипела себе. Выбежала в подъезд, в ночь. Воздух был острым, как лезвие. Каждый вдох – будто попытка напитаться силой из пустоты.
В такси молчала, уставившись в окно. Город плыл мимо: огни, тени, силуэты домов, похожих на надгробия. В голове стучало одно: успею?
Мать встретила меня у входа в палату. Лицо – маска, за которой рвётся что‑то нечеловеческое.
– Он хотел тебя видеть, – сказала тихо. – Но сейчас… спит.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Шагнула внутрь. Отец лежал маленький. Слишком маленький для того, кто когда‑то казался мне горой. Дыхание – тихое, прерывистое. На руке – капельница, провода, датчики.
Я подошла, опустилась на стул рядом. Взяла его руку – холодную, хрупкую. Не как в сне. Ещё не пепел. Прижала ладонь к своей щеке.
– Пап, – прошептала. – Я здесь. Я пришла.
Он не открыл глаз. Но пальцы чуть дрогнули – будто пытались сжать мою руку в ответ. И в этот миг я поняла: всё, что я делала, всё, за что цеплялась, – ради этого мгновения. Чтобы быть здесь. Чтобы удержать. Слеза скатилась по щеке, упала на его запястье. Я не стала её вытирать. За дверью шуршали шаги медсестёр, тикали часы, мир продолжал вращаться. Но здесь, в этой палате, было только двое: я и человек, который когда‑то держал меня над землёй, обещая: «Я всегда тебя удержу». Теперь очередь была за мной.
Я осторожно выскользнула в коридор и прикрыла за собой дверь. Там, внутри, остался папа – хрупкий, подключённый к трубкам, но ещё живой. Я задержала дыхание, будто боялась, что если вдохну слишком громко, что‑то сломается.
Мама сидела на пластиковом стуле у стены. Спина прямая, руки сцеплены в замок. Слишком спокойная поза для человека, у которого мир трещит по швам.
– Он спит, – сказала я тихо.
Она кивнула, не поднимая глаз. Я села рядом. Несколько секунд мы просто молчали. Боль между нами была плотной, как туман. Я чувствовала её кожей – холодную, липкую, всепроникающую.
– Я поговорила с ними, – сказала я наконец.
Мама медленно повернула голову.
– С кем?
– С Тайтой. И со Стивеном.
Её пальцы сжались сильнее.
– И?
Я не стала подбирать слова. Не сейчас.
– Они отказались.
Мама моргнула. Один раз. Второй. Как будто не сразу поняла смысл.
– В каком смысле… отказались?
– В самом прямом. – я смотрела прямо перед собой. – Тайта сказала, что у неё своя жизнь. Стивен… – я выдохнула, – сказал, что у вас всё равно ничего не осталось.
Тишина ударила сильнее любого крика.
– Он… – голос мамы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Он так и сказал?
Я кивнула.
Она резко встала. Сделала шаг к стене и упёрлась в неё ладонями, будто иначе не удержалась бы на ногах.
– Я их растила, – сказала она глухо. – Я ночами не спала. Я отдавала им всё.
Плечи задрожали.
– Всё, Валери.
Я молчала. Давала ей упасть – и подняться самой.
– Как… – она повернулась ко мне, глаза блестели. – Как можно вот так просто… отказаться от отца?
– Можно, – спокойно ответила я. – Если привык, что за тебя всегда платят.
Мама усмехнулась. Горько. Почти зло.
– Значит, вот как, – прошептала она. – Значит, мы им больше не нужны.
– Нет, мам. – Я поднялась. – Это им мы не нужны. И это разные вещи.
Она посмотрела на меня долго. Внимательно. Как будто видела впервые.
– Ты стала жёсткой.
– Я стала взрослой, – ответила я. – Просто раньше у меня была роскошь быть мягкой.
Мама опустилась обратно на стул. Лицо постарело за эти несколько минут.
– Я не так хотела, – сказала она тихо. – Я думала, если дать больше любви… они станут добрее.
Я вспомнила сон: отец, его рука, рассыпающаяся в пепел. Не позволю.
– Любовь без границ – это не любовь, – сказала я ровно. – Это привычка брать.
Она закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке.
– И что теперь? – спросила она. – Мы… одни?
Я наклонилась, взяла её руки в свои. Крепко.
– Нет. – Я смотрела ей прямо в глаза. – Ты и папа – не одни. Просто теперь это мой бой.
– Валери… – в её голосе мелькнул страх. – Не надо брать всё на себя.
– Надо, – сказала я жёстко. – Потому что больше некому.
Она хотела что‑то сказать, но остановилась. Впервые – не стала спорить.
– Я боюсь за тебя, – прошептала она.
Я сжала её руки сильнее.
– Бойся за тех, кто нас бросил, мам. Я не сломаюсь.
За дверью палаты пискнул аппарат. Ровно. Спокойно. Я отпустила её руки и выпрямилась.
– Отдохни. Я скоро вернусь.
– Куда ты? – встрепенулась она.
Я обернулась уже в шаге от коридора.
– Искать выход, – сказала я. – Даже если он мне не понравится.
И ушла, не оборачиваясь. В коридоре пахло антисептиком и усталостью. Я шла, не чувствуя ног, но внутри горел огонь – холодный, ясный.
Никто не поможет . Значит , помогу я .
Кафе на углу – то самое, где я когда‑то делала домашку после школы. Затёртые деревянные стулья, запах кофе с корицей, приглушённый гул разговоров. Я сидела у окна, пялилась в пустой стакан и думала, сколько ещё «почти» и «если» можно сложить в «спасение».
За окном прошёл человек в чёрном пальто – слишком быстро, слишком бесшумно. Я моргнула, отгоняя наваждение.
– Валери?
Голос – низкий, ровный – заставил меня вздрогнуть. Я подняла глаза. Чарльз Нолан. Мой бывший учитель математики. Он стоял в двух шагах, в сером пальто, с той же чуть ироничной полуулыбкой, что и десять лет назад. В руках – папка, на запястье – часы, которые явно стоили больше, чем моя месячная аренда.
– Мистер Нолан, – я попыталась улыбнуться. – Не ожидала вас здесь увидеть.
– А я тебя – везде, – он кивнул на свободный стул. – Можно?
Я пожала плечами. Он сел, сложил руки на столе, посмотрел прямо. Кофе на моём столе уже остыл, но я не заметила.
– Выглядишь… напряжённо.
Я рассмеялась. Резко, без веселья.
– Шесть миллионов не одолжите? – бросила, не глядя на него. – Или хотя бы подскажете, где их взять без платы за душу?
Он не улыбнулся. Только приподнял бровь.
– Интересная сумма. Для чего?
– Для жизни, – я сжала стакан. – Для одной конкретной жизни.
Он помолчал. Потом тихо:
– Ты всегда любила точные цифры. И ненавидела расплывчатые формулировки. Так скажи прямо: что тебе нужно?
Я посмотрела на него. В его глазах – ни жалости, ни любопытства. Только внимание. Как тогда, когда я решала задачу, а он ждал, пока я сама найду ошибку.
– Мне нужно… – я запнулась. – Мне нужно много денег. Быстро. И без вопросов.
– И ты ищешь их в кафе? – он слегка наклонил голову. – Или в людях?
– Или в отчаянии, – буркнула я.
Он откинулся на стуле, постучал пальцами по столу. Ритмично, как метроном.
– У меня есть предложение.
Я вскинула брови.
– Работа? – усмехнулась. – Вы же знаете, я не умею быть официанткой.
– Это не про кофе, – он открыл папку, достал лист. – Это про цифры. Про схемы. Про… просчёт рисков.
Я замерла.
– Что именно?
– Не всё сразу, – он сложил лист вдвое. – Скажу только: это работа для тех, кто умеет видеть связи. Кто не боится сложных уравнений. И кто понимает: иногда ответ лежит не в учебнике.
– Звучит как реклама курсов по личностному росту, – я скрестила руки. – Только без «вдохновляющей» музыки.
– Звучит как правда, – он положил лист передо мной. – Ты всегда была лучшей в моём классе. Не потому что зубрила, а потому что видела структуру. Помнишь, как ты провалила контрольную по теории вероятностей?
– Помню, – фыркнула я. – И как вы потом сказали, что я нашла ошибку в условии.
– Именно. Это важнее, чем решить по шаблону.
Я уставилась на бумагу. Ни названия компании, ни должности – только цифры. Столбцы, графики, формулы. И в них – что‑то знакомое. Что‑то… опасное.
– Сколько? – спросила я, не поднимая глаз.
– Достаточно, чтобы закрыть все долги. И ещё останется.
– На что придётся закрыть глаза?
Он улыбнулся. Впервые за разговор.
– На то, что не все уравнения имеют красивое решение.
Я молчала. Пальцы сжимали край стола. Это не выход. Это вход.
– Я не могу, – сказала наконец. – Это… слишком.
– Слишком что? – он наклонился вперёд. – Слишком сложно? Или слишком страшно?
– Слишком грязно.
Он кивнул, будто ждал этого.
– Грязно – это когда ты берёшь чужое без расчёта. Когда ломаешь систему, потому что тебе так хочется. А это… – он постучал пальцем по листу, – это управление. Это баланс. Это математика.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором – отец в палате, мама с дрожащими руками, счётчик дней, который тикает всё громче.
– Дайте мне время, – прошептала я.
– Его у тебя нет, – тихо ответил он. – Но выбор – есть.
Он встал, положил на стол визитку. На ней – только номер.
– Когда решишься, позвони.
И ушёл.
Я смотрела на лист с цифрами. На визитку. На свой пустой стакан. Цифры начали складываться в схему. Ту, которую я уже видела. Но не здесь. А в другом месте. В другом времени. Я смяла лист с цифрами и бросила в мусорку у выхода. Визитку Нолана зажала в кулаке – так, что края впились в кожу.
Это не мой путь . Есть другие способы .
Вышла из кафе, вдохнула сырой городской воздух. Дождь моросил, превращая тротуар в зеркало разбитых огней.
Нужно действовать. Прямо сейчас.
В голове крутились варианты: Банк – официальный путь, но суммы астрономические. Созаёмщики – кто согласится на такое? У кого есть свободные шесть миллионов? Благотворительные фонды – очереди, бумажная волокита, мизерные шансы.
Достала телефон, открыла список контактов. Первым – банк, где брала прошлый кредит.
Должен быть шанс .
Очередь тянулась бесконечно. Я смотрела на часы: 14:37. В 15:00 – обход в больнице. Нужно успеть.
– Следующий!
Я шагнула к окошку.
– Мне нужен кредит. На лечение отца. Вот документы…
Сотрудница – блондинка с идеально уложенной причёской – бегло просмотрела бумаги. Кивнула, начала вбивать данные. Через пять минут её пальцы замерли.
– Сожалею, но мы не можем одобрить заявку.
– Почему? – я подалась вперёд. – У меня стабильная работа, нет просрочек…
– Дело не в вас, – она скользнула взглядом по экрану. – А в сумме. Шесть миллионов – это слишком высокий риск для нас. Особенно с учётом… – запнулась, – состояния здоровья заёмщика.
– Но это не для него! Это для его лечения!
– Мы оцениваем платёжеспособность. И перспективы возврата. В вашем случае… – деликатно пожала плечами. – Рекомендую обратиться в фонд поддержки тяжелобольных. Или поискать созаёмщика.
Я сжала кулаки. Созаёмщика? Кто даст такую сумму под моё имя?
Первым – дядя Майкл Харпер, двоюродный брат отца. Встретились в кафе неподалёку. Он слушал, не перебивая, пока я объясняла ситуацию. Когда назвала сумму, его рука с чашкой замерла на полпути.
– Валери, – тихо сказал он. – Ты же понимаешь, что это… нереально? У меня ипотека, двое детей в университете. Я сам еле свожу концы с концами.
– Хоть часть… – прошептала я.
– Нет, – он покачал головой. – Прости.
Следующей была тётя Клэр Беннет. Её ответ прозвучал ещё жёстче:
– У тебя есть муж?