Пена сознания

Глава 1.Так на него похоже

.Я был один. Я сидел в лодке. Вёсла едва касались воды, издавая тихий плеск. Лодка медленно двигалась по старым улицам. Я не брал с собой лодочника, сам хорошо ориентируюсь в незнакомой местности. К тому же я… Неужели здесь когда-то жили? Неужели можно было жить, вести хозяйство, растить потомство и не иметь возможности пройти по твёрдой земле? Представляю, каково это для них, созданных для жизни на суше.

Каждый раз, получая возможность отдохнуть от работы (когда-то они это называли отпуск), я стараюсь посетить один из брошенных городов. Мне это очень интересно. Я должен понимать тех, чьё общество контролирую. Меня лично никак не задевает то, что я вижу. Просто в моей инструкции есть пункт «Собирать сведения» и я собираю. Какие сведения? Любые. Все. Всё, что я вижу и есть сведения. Иногда я подплываю поближе к какому-нибудь дому, швартую лодку и поднимаюсь по лестнице.

Все двери открыты, люди не собирались возвращаться. Они знали, что не вернутся.

Стеклопакеты до сих пор герметично закрыты. На стёклах много летний слой пыли. Здесь люди таки не успели сделать систему умного дома. Поэтому за годы отсутствия хозяев квартиры на всех горизонтальных поверхностях пыль. Толстый слой. Интересно, почему до сих пор никому в голову не пришла мысль сделать сбор пыли на вторичную переработку?

Здесь была детская комната. На кровати осталась игрушка – существо голубого цвета со странной головой и полным ртом зубов. Интересно, плакал ли ребёнок, когда обнаружил пропажу?

А их соседи пили кофе. Чашки так и остались стоять на столике. На донышках спеклась в единое целое кофейная гуща. Печенье в шоколаде и пачка ChokoPie. Всё под слоем пыли.

Я не делал перерывов в своём исследовании. Я непрерывно днём и ночью двигался по пустым улицам города, слушал плеск волн, стук моих ботинок по лестницам подъездов оставленных домов, заходил в квартиры и смотрел.

Я видел прихожие, мебель, игрушки, ковры, салфетки, кухонные комбайны, детские игрушки, книги, старинные монеты, ножи, ключи, стулья, кресла, диваны, карандаши, бумагу, холсты, кисти, краски, шуруповёрты, молотки, молоточки, кувалды, стеклянные бутылки, пластиковые бутылки, бутылки от масла, бутылки от виски, бутылки от колы, бутылки от водки, обои, картины, часы, электронные, механические, говорящие, поющие, с циферблатом, с экраном, без экрана, без циферблата, без стрелок и без маятника, компьютеры, ноутбуки, принтеры, сканеры, штативы, камеры, софиты, хромакеи, статуи, статуэтки, бюсты, руки, головы, обрубовки, засохшие цветы, высохшие аквариумы, настенные композиции, выгоревшие шторы …

Всё это бесконечно повторялось, дополняя списки уже виденного и, как обычно, меня не трогало. Я просто ходил и смотрел. У меня запасе было ещё несколько дней. Я планировал закончить через два дня и несколько дней ничего не делать. Просто сесть в лодку и отдаться течению. Мне было любопытно, куда оно меня вынесет.

Как вдруг раздался звонок моего телефона. Шеф? С чего бы? Я нажал зелёную трубку. Я ответил. С этого всё и началось.

– Фри, мальчик мой, как ты? – прогудел босс своим басом в трубку.

Я не был его мальчиком ни в каком смысле. Но, что поделать, – босс есть босс. Ласково начинает, значит предстоит тяжёлая работа.

– Босс, я рад вас слышать. Всего три дня прошло, как мы не виделись, и я с ужасом думал, что у меня ещё целая неделя отпуска. Чем бы мне заняться, как вы думаете?

Я просто избавил себя от долгого с ним разговора. Ничем хорошим это всё равно бы не закончилось.

– Фри, дружище, я знал, что могу на тебя положиться! – загрохотал босс довольно. – Понимаешь, тут такое дело… деликатное, я бы сказал. Требует особого подхода, особых… качеств. А у тебя, мой дорогой, эти качества есть.

– Босс, вы занимаете такой пост, что можете говорить прямо, что я должен делать.

– Терпение, терпение! – хмыкнул он. – Послушай, ребята из отдела наблюдений нашли кое-что. Случай, прямо скажем, из ряда вон выходящий. Ты помнишь систему мониторинга социальных сетей?

-Ту, что следит за всеми постами и реакциями?

– Именно! – рявкнул он торжественно. – Так вот, представь себе – система зафиксировала аномалию. В наше время, Фри, в наше просвещенное время кто-то поставил лайк! Можешь себе представить?

– Лайк, говорите? А что в этом особенного?

– Фри, дорогой мой, да ты что! – заикнулся он от возмущения. – Лайки вышли из употребления больше десяти лет назад! Это же архаизм, пережиток! Нормальные люди используют только систему нейрооценки. А тут – лайк! Старый добрый лайк, как в темные времена!

– И под каким контентом был поставлен этот… анахронизм?

– Под изображением черной розы, Фри. Черной розы! – понизил голос до зловещего шепота. – Ты понимаешь символизм? В наших базах данных черная роза числится как символ сопротивления, траура, бунта… В общем, целый букет нежелательных ассоциаций.

– Понятно. И кто этот любитель древностей?

– Некто Алмазофф. – Босс принялся шуршать бумагами. – Проживает в небольшом населенном пункте за Пределами. Место называется… – запнулся, видимо, читая с листа – …Гре-бе-ня. Да, именно так. Находится в государстве… кхм… – прокашлялся смущенно – Забурдия.

– Как вы сказали, его зовут? Алмазоф? А городок в Забурдии? Записываю: Гре бе ня. Странное название, если честно.

– Да дело не в названии, Фри! – буркнул Босс раздраженно. – Понимаешь, мы недавно наладили культурный обмен с этой… э-э… Забурдией. Туристический обмен, если точнее. И вот как раз сейчас самое время отправить туда нашего… как бы это сказать… – замялся – культурного наблюдателя.

– То есть меня.

– То есть тебя, мой дорогой! – воодушевился снова. – Ты поедешь как турист, понаблюдаешь за этим Алмазоффом, выяснишь, что у него на уме. Может, он просто чудак какой-то безобидный, а может… – голос стал таинственным – может, там что-то серьезнее назревает.

– Что именно вы от меня ожидаете?

– Стандартный пакет, Фри, – зевнул Босс деловито. – Наблюдение, анализ, отчеты. Узнай, кто он, с кем общается, что читает, что думает. И главное – выясни, один он такой… продвинутый или там целая группа любителей ретро-технологий собралась.

– Сколько времени у меня есть?

– Не торопись, не торопись! – прогудел он успокаивающе. – Недельку-другую понаблюдай. Это и будет твой отпуск, так сказать. Совместим приятное с полезным! А потом отчитаешься и получишь дальнейшие распоряжения.

– Босс, вы слышали, что британские учёные недавно доказали: самый лучший отпуск – это перемена рода деятельности.

– Вот за это я тебя и ценю, Фри! – расхохотался он довольно. – Документы, легенда, билеты – всё уже готовится. Получишь через базу в течение часа. И помни – ты турист! Веди себя соответственно. Фотографируй достопримечательности, восхищайся местным колоритом…

– А если Алмазофф окажется угрозой?

– Тогда действуй по обстановке, – понизил голос до серьезного тона. – Ты же профессионал, Фри. Уверен, найдешь правильное решение. Отправляйся, Фри, и… собери побольше информации.

В трубке раздались гудки, и я обнаружил себя сидящим

в лодке.

Глава 2. Пишу, как есть

Записываю все как есть. Для себя. Босс этого не увидит.

Меня зовут Фрегендри Шпуцельтруцель. По службе – агент средней руки, специалист по наблюдению. Стаж – двенадцать лет в Службе. До этого Алмазова у меня было семнадцать дел. В основном мелкие – учителя, которые не так преподавали историю, журналисты с неправильными вопросами, врачи, слишком сочувствующие пациентам.

Результат всегда одинаковый. Месяц наблюдения, отчет о степени опасности, и объект либо "корректируется", либо перемещается подальше от людей. Система работает четко.

За годы службы я понял одну вещь: людей легко предсказать. Они всегда действуют согласно эмоциям, а эмоции примитивны. Обида, страх, любовь, гнев – набор реакций ограничен. Изучишь мотивы человека – и знаешь, что он сделает завтра.

Конечно, там, где в ходу эмоции, не обойтись без происшествий. Бывали очень странные случаи. Помню, следил за неким Циммерманном, бухгалтером. Обычный тип, жена, дети, никаких подозрительных связей. Вдруг начал читать запрещенные книги, слушать старую музыку. В отчете я написал: "Возрастной кризис, рекомендую перевод в другой город". Но потом узнал – Циммерманн покончил с собой через неделю после перевода.

Зачем? Логики никакой. Новая работа, новые перспективы, а он выбрал смерть. Я думал об этом долго, но так и не понял.

Коллеги в Службе говорят: "Зачем думать? Выполнил задание – и достаточно." Для большинства из нас, гибридных агентов, смысл жизни прост – служить системе, получать задания, исполнять приказы. Четко, логично, без лишних вопросов. Мы созданы для порядка, мы и есть порядок.

Но меня эти вопросы не отпускают. Почему-то я хочу понять, а не просто выполнить. Почему-то меня интересуют мотивы людей, а не только результаты наблюдения. Может, во мне какой-то дефект? Бракованный экземпляр лягушачьего?

Качусь сейчас в поезде к очередному объекту. Алмазов Владимир Аполлонович. Сорок семь лет, бывший режиссер. Поставил лайк под черной розой… И это угроза безопасности?

Роюсь в исторических справках. То, что там написано, в академии преподают по-другому. Нас, агентов класса «А», создали искусственно после катастрофы. Не случайная мутация, как писали тогда в прессе, а целенаправленная селекция. Для управления людьми. Для обеспечения порядка и безопасности. Для спасения людей от самих себя. Люблю свою работу за то, что она позволяет мне развиваться, постоянно узнавать что-то новое, узнавать секреты прошлого.

Получается, я инструмент. Живой прибор для контроля. Большинство моих коллег это устраивает – быть частью великой машины, винтиком в механизме стабильности. Смысл их существования определен изначально: наблюдать, контролировать, поддерживать порядок.

А мне в голове лезут глупые мысли. Что если смысл не в том, чтобы быть инструментом, а в том, чтобы понимать? Что если важно не только ЧТО делать, но и ЗАЧЕМ?

Люди… За двенадцать лет службы насмотрелся на них. Иррациональные, эмоциональные, непредсказуемые. Но живые. У них есть что-то, чего нет у нас. Не знаю, как назвать. Искра какая-то. Они ищут смысл в самых странных вещах – в искусстве, в любви, в красоте. И готовы ради этого поиска на всё.

Тот же Циммерманн. Зачем книги читал? Зачем музыку слушал? Может, он искал что-то, чего нет в обычной жизни? Что-то, что делает существование… значимым?

Нас учили, что амфибии выше людей – мы рациональны, эффективны, свободны от ненужных эмоций. Но иногда я думаю: а что если мы не выше, а просто… другие? Что если их "дефекты" на самом деле преимущества?

Пейзаж за окном давно сменился. Я вижу поля Забурдии. До ГрГребеней полчаса. Документы в порядке. Сойду туристом Фредериком Шмидтом, найду Алмазова, изучу его.

Боссу отчитаюсь как положено. А здесь запишу правду – что увижу, а главное – что почувствую. Если, конечно, мы способны что-то чувствовать.

Хотя иногда мне кажется, что способны. И это меня пугает больше всего. Потому что, если мы можем чувствовать – значит, мы тоже ищем смысл. А какой смысл может быть у инструмента? Наверное, найти ответ на вопрос, кто мы на самом деле. Инструменты или что-то большее

Впрочем, ерунда. Я агент Службы наблюдения. У меня есть задание.

Но записи буду вести честные. Хочется понять, наконец, что же такое этот человек – Владимир Аполлонович Алмазов. И почему из-за него у меня в животе что-то странно екает.

Наверное, от качки в вагоне.

Глава 3. Гребени

Записи, день первый в Гребенях.

Господи, что за место. Хотя нам, гибридным, не положено поминать Господа – это человеческая привычка. Откуда она у меня?

Но сначала – о том, что случилось на вокзале.

Я сошел с поезда на станции "Гребени-Пассажирские". Вокзал – старое кирпичное здание, но не убогое, как я ожидал. Просто другое. Без официозных портретов и лозунгов, как я предполагал, руководствуясь заложенными в меня стереотипами. Зато там были живые цветы в кадках и самодельные скамейки.

И сразу почувствовал – здесь все иначе. Люди не спешат сломя голову, не прячут глаза. Кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то просто сидит на лавочке и кормит воробьев. Та самая "искра", о которой я думал в поезде.

А потом увидел ЕГО.

В центре небольшой толпы стоял высокий худой мужчина в ярком клетчатом пиджаке – мой объект, Алмазов Владимир Аполлонович. Я узнал его сразу. Я смотрю на фото один раз, но запоминаю на всю жизнь. Алмазов не покупал хлеб с молоком, как я себе представлял, а… пил пиво, стоя на одной ноге.

– Еще один! – кричал кто-то из толпы.

– Володь, ты упадешь! – смеялась женщина с авоськой.

– Не упаду, – спокойно отвечал Алмазов и принимал новый стакан. – У меня театральная школа. Работа с равновесием!

Он выпивал залпом, не теряя устойчивости, и толпа взрывалась смехом и аплодисментами. Кто-то кидал мелочь в шапку у его ног.

Я пытался понять логику происходящего. Бывший режиссер, человек под наблюдением Службы, публично пьет пиво на вокзале на спор? Какой в этом смысл? Деньги? Но суммы мизерные. Внимание? Но внимание только привлекает неприятности.

Размышляя об этом, я вдруг заметил девушку лет двадцати пяти, стоящую у края толпы. Стройная, в облегающих джинсах, и… Боже мой, какие формы. Я никогда не обращал внимания на подобные вещи, но тут просто не мог отвести взгляд. Особенно от ее… ну, от задней части тела.

Смотрел, наверное, слишком откровенно, потому что вдруг услышал рядом:

– Если смотришь на жеппу, не забывай, что это жеппа!

Обернулся – прямо передо мной стоял Алмазов. Он был уже немного на веселе. Он подошел незаметно и теперь смотрел на меня с усмешкой.

Толпа взорвалась хохотом. Даже девушка – обладательница той самой "жеппы" – засмеялась, нисколько не обидевшись.

А я… Я не знал, как реагировать.

В Службе нас учили держать дистанцию, не привлекать внимание, сливаться с толпой. А тут объект наблюдения сам обратил на меня внимание, да еще и в такой форме. По всем правилам я должен был извиниться, отойти, исчезнуть.

Но вместо этого… Вместо этого я тоже засмеялся.

Впервые в жизни засмеялся искренне, без причины, просто потому, что ситуация показалась забавной. И это было странное ощущение – будто что-то теплое разлилось в груди.

– Турист? – спросил Алмазов, протягивая мне руку. – Володя.

– Фредерик, – представился я, пожимая ладонь. Теплая, крепкая, рабочая. – Да, турист.

– Добро пожаловать в Гребени, Фредерик. Тут жеппы качественные.

Новый взрыв смеха.

И я понял несколько вещей сразу.

Первое: Алмазов совсем не тот человек, которого я ожидал увидеть. Не сломленный, не озлобленный, не конспиративный. Живой. Открытый. И, насколько я понял… счастливый?

Второе: люди здесь реагируют на шутки не так, как гибридные. У нас юмор – инструмент, способ показать превосходство или унизить. А здесь это просто радость. Общая, разделенная всеми.

Третье: во мне что-то происходит. Я смеялся. Я чувствовал неловкость, когда меня застали за разглядыванием девушки. Я испытал… удовольствие от простой человеческой реакции.

Четвертое: моя миссия только началась, а я уже нарушил базовый протокол. Объект знает о моем существовании.

И главное – меня это не пугает. Почему-то совсем не пугает.

Алмазов ушел, толпа рассосалась. Девушка, проходя мимо, подмигнула мне и сказала:

– Жеппа благодарна за внимание.

Я остался один на перроне с чемоданом и странным ощущением в груди.

Анализирую произошедшее. Я засмеялся. Почему? Логических причин не было. Шутка грубая, ситуация неловкая, внимание привлечено…

А я засмеялся.

И почувствовал что-то… тепло в груди. Что за… Может выпить таблетку?

Алмазов не выглядит опасным. Совсем не выглядит. Скорее…

Нет. Не буду об этом думать. Рано делать выводы.

Но люди здесь… они какие-то… другие. Не такие, как в материалах дела. Не такие, как нас учили в академии.

Они…

Ладно. Завтра разберусь. Сначала надо найти гостиницу, установить наблюдение, составить план. Работать по протоколу.

Хотя протокол уже нарушен. Объект меня видел.

И это… не расстраивает? Почему не расстраивает?

Черт. Что со мной происходит?

Глава 3. Гребени

Записи, день первый в Гребенях.

Господи, что за место. Хотя нам, гибридным, не положено поминать Господа – это человеческая привычка. Откуда она у меня?

Но сначала – о том, что случилось на вокзале.

Я сошел с поезда на станции "Гребени-Пассажирские". Вокзал – старое кирпичное здание, но не убогое, как я ожидал. Просто другое. Без официозных портретов и лозунгов, как я предполагал, руководствуясь заложенными в меня стереотипами. Зато там были живые цветы в кадках и самодельные скамейки.

И сразу почувствовал – здесь все иначе. Люди не спешат сломя голову, не прячут глаза. Кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то просто сидит на лавочке и кормит воробьев. Та самая "искра", о которой я думал в поезде.

А потом увидел ЕГО.

В центре небольшой толпы стоял высокий худой мужчина в ярком клетчатом пиджаке – мой объект, Алмазов Владимир Аполлонович. Я узнал его сразу. Я смотрю на фото один раз, но запоминаю на всю жизнь. Алмазов не покупал хлеб с молоком, как я себе представлял, а… пил пиво, стоя на одной ноге.

– Еще один! – кричал кто-то из толпы.

– Володь, ты упадешь! – смеялась женщина с авоськой.

– Не упаду, – спокойно отвечал Алмазов и принимал новый бокал. – У меня театральная школа. Работа с равновесием!

Он выпивал залпом, не теряя устойчивости, и толпа взрывалась смехом и аплодисментами. Кто-то кидал мелочь в шапку у его ног.

Я пытался понять логику происходящего. Бывший режиссер, человек под наблюдением Службы, публично пьет пиво на вокзале на спор? Какой в этом смысл? Деньги? Но суммы мизерные. Внимание? Но внимание только привлекает неприятности.

Размышляя об этом, я вдруг заметил девушку лет двадцати пяти, стоящую у края толпы. Стройная, в облегающих джинсах, и… Боже мой, какие формы. Я никогда не обращал внимания на подобные вещи, но тут просто не мог отвести взгляд. Особенно от ее… ну, от задней части тела.

Смотрел, наверное, слишком откровенно, потому что вдруг услышал рядом:

– Если смотришь на жеппу, не забывай, что это жеппа!

Обернулся – прямо передо мной стоял Алмазов. Он был уже немного на веселе. Он подошел незаметно и теперь смотрел на меня с усмешкой.

Толпа взорвалась хохотом. Даже девушка – обладательница той самой "жеппы" – засмеялась, нисколько не обидевшись.

А я… Я не знал, как реагировать.

В Службе нас учили держать дистанцию, не привлекать внимание, сливаться с толпой. А тут объект наблюдения сам обратил на меня внимание, да еще и в такой форме. По всем правилам я должен был извиниться, отойти, исчезнуть.

Но вместо этого… Вместо этого я тоже засмеялся.

Впервые в жизни засмеялся искренне, без причины, просто потому, что ситуация показалась забавной. И это было странное ощущение – будто что-то теплое разлилось в груди.

– Турист? – спросил Алмазов, протягивая мне руку. – Володя.

– Фредерик, – представился я, пожимая ладонь. Теплая, крепкая, рабочая. – Да, турист.

– Добро пожаловать в Гребени, Фредерик. Тут жеппы качественные.

Новый взрыв смеха.

И я понял несколько вещей сразу.

Первое: Алмазов совсем не тот человек, которого я ожидал увидеть. Не сломленный, не озлобленный, не конспиративный. Живой. Открытый. И, насколько я понял… счастливый?

Второе: люди здесь реагируют на шутки не так, как гибридные. У нас юмор – инструмент, способ показать превосходство или унизить. А здесь это просто радость. Общая, разделенная всеми.

Третье: во мне что-то происходит. Я смеялся. Я чувствовал неловкость, когда меня застали за разглядыванием девушки. Я испытал… удовольствие от простой человеческой реакции.

Четвертое: моя миссия только началась, а я уже нарушил базовый протокол. Объект знает о моем существовании.

И главное – меня это не пугает. Почему-то совсем не пугает.

Алмазов ушел, толпа рассосалась. Девушка, проходя мимо, подмигнула мне и сказала:

– Жеппа благодарна за внимание.

Я остался один на перроне с чемоданом и странным ощущением в груди.

Анализирую произошедшее. Я засмеялся. Почему? Логических причин не было. Шутка грубая, ситуация неловкая, внимание привлечено…

А я засмеялся.

И почувствовал что-то… тепло в груди. Что за… Может выпить таблетку?

Алмазов не выглядит опасным. Совсем не выглядит. Скорее…

Нет. Не буду об этом думать. Рано делать выводы.

Но люди здесь… они какие-то… другие. Не такие, как в материалах дела. Не такие, как нас учили в академии.

Они…

Ладно. Завтра разберусь. Сначала надо найти гостиницу, установить наблюдение, составить план. Работать по протоколу.

Хотя протокол уже нарушен. Объект меня видел.

И это… не расстраивает? Почему не расстраивает?

Черт. Что со мной происходит?

Глава 4. Пробуждение

08:30

Проснулся от звука дождя по крыше гостиницы. Мелкий, нудный дождичек – как тот смех толпы на вокзале вчера. Только наоборот: смех был живой, а дождь мёртвый.

Вчерашняя встреча с Алмазовым не выходит из головы. Пока не заснул, прокручивал каждую деталь: как он стоял на одной ноге, как пил пиво, как толпа смеялась… И как я засмеялся вместе со всеми.

Что это было? Сбой в программе? Или что-то другое?

Чип за ухом тихо пульсирует – знакомое ощущение, будто внутри головы тикают часы. Он всегда так делает, когда Центр ожидает отчёта. Я вчера не передал никакой информации – первый раз за двенадцать лет службы.

Интересно, что они думают?

Надо что-то придумать. Скажу, что изучаю объект, налаживаю контакт, вживаюсь в роль туриста Фредерика Шмидта. Это правда. Частично.

09:00

Спустился в столовую. Администратор стоит за стойкой – та же серая женщина, что вчера, но сегодня заметил: у неё под глазами тёмные круги, руки дрожат, когда наливает кофе. Выглядит так, будто всю ночь плакала.

Раньше я бы не обратил внимания – чужие страдания не входили в сферу моих интересов, если их причина не я. Но сейчас… Сейчас хочется спросить, что случилось. Хочется… помочь.

Странное чувство. В инструкциях о нём ничего не сказано.

– Доброе утро, – говорю и слышу в своём голосе непривычную мягкость. – Как ваши дела?

Она поднимает глаза удивлённо. Наверное, постояльцы редко интересуются её самочувствием.

– Нормально, – отвечает коротко, но взгляд выдаёт: всё не нормально.

Сажусь завтракать и мучаюсь внутренним противоречием. Агент должен быть нейтральным наблюдателем. Но человек… Человек не может игнорировать чужую боль. Даже, если он гибридный.

Когда это началось? Когда я стал думать о себе как о человеке?

Знаю!

Вчера на перроне. Когда засмеялся.

10:30

Иду по улицам Гребеней и составляю в уме отчёт для Центра. «Объект ведёт себя непредсказуемо. Пользуется популярностью среди местных жителей. Причины популярности изучаются».

Звучит правдоподобно и ничего не объясняет – идеальная формулировка для того, чтобы выиграть время.

Останавливаюсь у витрины книжного магазина. Обычный провинциальный ассортимент, но между детективами и любовными романами лежит тоненькая книжечка – В. Алмазов «Лягушки».

Сердце делает странный скачок. Почему? Ведь я знал, что Алмазов пишет книги – это есть в досье. Но одно дело читать в отчётах, другое – держать в руках.

Как он вчера стоял на одной ноге… Театральная школа, говорил. Работа с равновесием. И люди смеялись не над ним, а вместе с ним.

Покупаю книжку. Продавщица – молодая женщина лет тридцати, глаза живые и любопытные, непослушные волосы – смотрит на мою покупку с любопытством.

– "Лягушки"? – улыбается. – Отличный выбор. Аполлоныч наша гордость.

-– Аполлоныч?

– Ну, Алмазов, Владимир Аполлонович.

– Ах, вот как? А я думал…

– Раньше-то он был режиссёром в Доме культуры…

-– А теперь?

-– А теперь работает… ну, где придётся. – В голосе и жалость, и гордость одновременно. – А пишет замечательно. Про нас пишет, про жизнь настоящую.

– Про вас?

– Про людей. Про то, как мы ищем себя, теряем, находим снова. – Женщина наблюдает за мной внимательно. Слишком внимательно для обычной продавщицы. – Ой, а вы кажется, вчера на вокзале были? Я вас видела. Это же были вы? Засмотрелись на… Азалию.

– Азалию?

– Ну девушку, у которой…

-– У которой …

Женщина краснеет. Я улыбаюсь. Киваю.

Значит, у Алмазова в Гребенях много поклонниц.

-– Вчера только его на вокзале видели, а сегодня его книжку покупаете. Случайность?

– Может быть. – Отчего-то не хочется врать этой девушке. – А может, любопытство.

– К чему?

– К тому, что заставляет людей смеяться. Искренне смеяться.

12:00

Сижу в кафе «Пена» и читаю «Лягушек». Всего тридцать страниц, но каждая фраза – как взгляд в зеркало.

«Лягушка смотрела на своё отражение в болоте и думала: когда я стала такой зелёной? Вчера ещё помнила, что была принцессой, а сегодня уже не уверена. Может, принцессой была другая, а я всегда была лягушкой?»

Закрываю книжку. Руки дрожат. Кожа на ладонях стала ещё бледнее – всегда так происходит, когда нервничаю. Ещё один признак моего нечеловеческого происхождения.

Но почему меня так задели слова про лягушку и принцессу?

Кафе почти пустое – только пара посетителей за дальними столиками. За стойкой девушка лет двадцати двух протирает стаканы. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на щеке маленькая родинка. Двигается плавно, но внимательно следит за всем происходящим.

– Добро пожаловать! Что будете? – голос приятный, но изучающий.

– Чай, пожалуйста, и… что-нибудь из еды. Что посоветуете?

Она смотрит на меня внимательно, будто читает:

– Вы не местный, – констатирует факт, не спрашивает.

– А что, так заметно?

– По речи. Слишком… правильно говорите. – Улыбается, но глаза остаются серьёзными. – И одежда другая. Здесь все друг друга знают, а новые лица легко запоминаются.

– А вы работаете здесь давно? – спрашиваю.

– Третий год, а что? – Ставит передо мной чашку. – Хорошее место – можно наблюдать за людьми. Много интересного узнаёшь.

В её тоне что-то настораживающее. Будто она не просто болтает, а зачем-то изучает меня.

– Меня зовут Ляля, – говорит она. – А вас?

– Фредерик.

– Турист, Фредерик?

– Что-то вроде того.

Она кивает, но в глазах читается: «Что-то вроде того » – не ответ, она это понимает.

– Читаете «Лягушек»? – кивает на книжку. – Нравится?

– Странное чувство, – признаюсь честно. – Будто он пишет про меня.

– Он про всех пишет. – Девушка садится за соседний столик, явно не торопясь уходить. – У него такой дар – видеть в каждом что-то особенное. Говорит, все люди когда-то были принцами и принцессами, только забыли.

– А вы верите?

– Хочется верить.

Ляля изучает моё лицо внимательно. В её взгляде нет подозрительности – только любопытство и какая-то странная нежность.

-– Почему вы так меня рассматриваете?

– У вас интересное лицо. Не знаю… Глаза… Да, у вас особенные глаза.

– Особенные? Конечно, я очках.

– Не поэтому. Грустные. Как у человека, который многое видел, но мало чувствовал.

Сердце пропускает удар. Неужели так заметно?

– Мало… Очень мало, – говорю и сам удивляюсь проницательности этой девушки, а она не уходит, будто ждёт от меня чего-то.

– А вы… поговорите с ним.

– С кем?

– С Аполонычем. – Ляля встаёт, собирается уходить. – Сегодня у него лекция в библиотеке, в семь вечера. Приходите, если интересно.

– Лекция о чём?

Ляля смотрит на книжку на столе.

– Об Аристофане. О его комедии «Лягушки». – Подмигивает. – Думаю, вам понравится.

15:00

Хожу по городу и думаю о вчерашней сцене на вокзале. Как Алмазов сказал: «Если смотришь на жеппу, не забывай, что это жеппа!» И все засмеялись. И я засмеялся.

Но почему это было смешно? По всем законам логики, должно было быть стыдно.

А было весело.

Может, дело не в содержании шутки, а в том, как она была подана? Алмазов не осуждал, не унижал – просто назвал вещи своими именами. Без злости, без превосходства. С пониманием?

Вспоминаю ту девушку – обладательницу «жеппы». Она не обиделась, тоже смеялась. Более того, потом подмигнула мне и сказала что-то вроде «жеппа благодарна за внимание».

Принятие. Вот что это было. Принятие человеческих слабостей без осуждения.

Они приняли мои слабости. Они мне поверили…

Чип за ухом пульсирует настойчивее. Пора отчитываться. Сажусь на скамейку в парке, закрываю глаза, мысленно формулирую сообщение:

«День второй. Контакт с объектом установлен. Объект демонстрирует нетипичное поведение: открытость, эмоциональность, склонность к публичным выступлениям. Изучаю методы воздействия на местных жителей. Требуется время для глубокого анализа. Ф.Ш.»

Передаю и чувствую облегчение. Пока они переваривают информацию, у меня есть день-два свободы.

19:00

Библиотека. Маленький зал, человек двадцать слушателей – учителя, библиотекарши, пенсионеры, несколько молодых. В первом ряду Ляля – она переоделась, заплела волосы и теперь выглядит не как официантка, а как студентка.

Рядом с ней сидит женщина лет тридцати – строгая, в деловом костюме, с блокнотом в руках. Записывает каждое слово Алмазова, но при этом искоса поглядывает на Лялю. В этих взглядах что-то есть… Ревность?

Аполлоныч говорит об Аристофане, о комедии «Лягушки». О том, как древнегреческий драматург высмеивал своих богов и политиков, потому что смех – способ сохранить человечность в бесчеловечном мире.

– Смех – это протест, – говорит он, и голос звучит совсем по-другому, чем вчера на перроне. Серьёзно, убедительно. – Когда ты смеёшься над системой, ты показываешь: часть тебя ей не принадлежит. Ты остаёшься свободным.

Внутри что-то откликается на эти слова. Вчера я засмеялся. Впервые в жизни – искренне, без расчёта. И действительно почувствовал что-то вроде… свободы?

– У Аристофана боги спускаются в подземное царство не за подвигами, а за поэтом, – продолжает Алмазов. – Потому что поэт важнее любого героя. Поэт сохраняет душу народа.

Женщина в деловом костюме поднимает руку:

– А как это соотносится с современностью? Нужны ли нам сегодня такие поэты?

Алмазов пару секунд молчит, опустив глаза, потом вздохнул и продолжил.

– Нужны, – отвечает он и смотрит прямо на меня. – Особенно сегодня. Когда людей пытаются превратить в функции, кто-то должен напоминать им: вы больше, чем ваши роли. В вас есть что-то, что отличает вас от роботов, от бездушных механизмов, от алгоритмов. Ваша душа. И её способен разбудить только настоящий талант, настоящий поэт.

После лекции подхожу к Ляле.

– Понравилось? – спрашивает.

– Больше, чем ожидал. – И это правда. – А кто та женщина, что вопросы задавала?

– Да это же Азалия. Та, у которой… Не узнали? Журналистка она… – Ляля понижает голос. – Она Аполлоныча… интервьюирует иногда. Говорят, неравнодушна к нему. А он бегает от неё. Всё время отказывается…

– А вы? Равнодушны к нему?

Ляля краснеет:

– Он мне как… как старший брат. Когда мама умерла, он помогал. Деньги давал, поддерживал. Сказал: «Люди должны помогать людям, Ляля. Больше некому».

– И помогал просто так? Бескорыстно?

– А как ещё? – удивляется она. – Разве бывает по-другому?

Смотрю на её искреннее лицо и понимаю: для неё это норма. Люди помогают людям просто потому, что так правильно.

А для меня это открытие.

22:15

Возвращаюсь в гостиницу и вижу: администратор всё ещё на посту. Сидит за стойкой, смотрит в окно, и по лицу текут тихие слёзы.

Подхожу, не могу пройти мимо:

– Что произошло? Расскажите, пожалуйста.

Она вздрагивает, быстро вытирает глаза:

– Ничего. Просто… внучка заболела. Температура высокая, а врача нет.

-– Разве в городе нет больницы?

– Больница-то есть. Врачей там нет. Все разъехались по платным клиникам.

Моя рука начинает непроизвольное движение. Лезет в карман, достаёт деньги – всё, что есть из наличных.

– Возьмите. На врача.

Она смотрит на купюры в моих руках, потом на моё лицо:

– Зачем? Вы же меня не знаете.

– А разве это важно?

Вопрос повисает в воздухе. Да, важно. Раньше было важно. Агент помогает только тем, кто может быть полезен для операции. Но сейчас…

– Люди должны помогать людям, – говорю, вспоминая слова Алмазова. – Больше некому.

Женщина берёт деньги дрожащими руками:

– Спасибо. Я верну, обязательно верну…

– Не надо возвращать. Просто… выздоравливайте.

Поднимаюсь в номер и чувствую странную лёгкость в груди. Будто какой-то груз сбросил. Помочь незнакомому человеку оказалось… приятно?

В зеркале вижу своё отражение: бледная кожа с жёсткой текстурой, чуть вытянутое лицо, широко расставленные глаза. Признаки гибридного ДНК слабо выражены, но знающий человек заметит.

Интересно, заметил ли Алмазов вчера, когда сказал про «особенные глаза»?

23:30

Сижу за столом, пишу в дневнике и думаю о прошедшем дне.

Что со мной происходит? Ещё неделю назад я был идеальным агентом: выполнял приказы, не задавал лишних вопросов, не испытывал «ненужных» эмоций.

А сегодня помог незнакомой женщине, засмеялся над шуткой, почувствовал жалость, интерес, что-то похожее на симпатию к местным жителям.

Читаю записанную вчера фразу: «Что со мной происходит?»

Теперь знаю ответ. Я становлюсь человеком. Не по биологии – по сути. Учусь чувствовать, выбирать, жить не по инструкции, а по совести.

И это одновременно пугает и восхищает.

Чип за ухом молчит. Центр спит или всё ещё переваривает мой отчёт. Завтра придётся продолжать игру – изображать лояльного агента, который просто тщательно изучает объект.

Но что, если это уже не игра? Что, если я действительно изучаю здесь что-то важное – не для Службы, а для себя?

Закрываю дневник и ложусь спать. Последняя мысль перед сном: завтра хочу снова увидеть Лялю. Не потому, что она может быть полезна для операции. А потому, что рядом с ней чувствую себя… человеком.

Засыпаю и снова вижу во сне пену. Только теперь она другая – не та серая масса из служебных инструкций, а белая шапка на пиве, которое пил вчера Алмазов.

Смешно. Всю жизнь изучал, как гасить пену сознания у людей. А теперь думаю о пивной пене и том, как люди смеялись на вокзале.

Интересно, какая из них настоящая?

Глава 5. Период наблюдения

Записи, день пятый в Гребенях

.Сегодня увидел Алмазова совершенно другим. И, кажется, что-то во мне сломалось. Или, наоборот, починилось.

13.10

Шел по городу, изучал маршруты объекта, когда услышал голоса из парка. Подошел ближе – на небольшой площадке между деревьями собралась толпа. Человек тридцать, не больше. Сидят на скамейках, стоят, кто-то устроился прямо на траве.

В центре – опять Алмазов. Но не тот полу-пьяный весельчак с вокзала. Не тот, что читал вчера лекцию об Аристофане. Совсем другой.

Серьезный. Сосредоточенный. В простой темной рубашке и джинсах, но держится как… как король. Да, именно так. Как король.

Я попал на самый финал его выступления. Алмазов стоял, слегка склонив голову, и вдруг произнес:

– Быть иль не быть – вот в чем вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье…

И мир изменился.

Не знаю, как это объяснить. Его голос стал другим – глубоким, полным боли и сомнений. Лицо… Господи, на лице была написана вся тяжесть мира. Он больше не был Алмазовым. Он стал принцем Датским.

– И в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих плоти…

Я забыл, где нахожусь. Забыл про задание, про наблюдение, про все. Вокруг будто выросли каменные стены замка Эльсинор. Пахло морем и старыми гобеленами. Деревья превратились в готические колонны, скамейки – в трон и алтарь

.

– О, это ли не цель желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят…

В его голосе звучала такая боль, что у меня перехватило дыхание. Я понял – он не играет. Он ЖИВЕТ этими словами. Каждая фраза рождается из его души, из его собственных сомнений и страданий.

– Вот отчего так долго сносим бедствия: кто снес бы униженья и позор, обиды сильных, притесненья гордых…

И тут я понял, о чем он говорит. Не о принце Гамлете. О себе. О том, что с ним сделали. Изгнали из театра, растоптали, отправили на свалку. Но он не сломался. Он нашел способ остаться собой.

– …боль презренной любви, судей медливость, надменность власть имущих и муки честного пред наглостью тупой, когда так просто сводит все концы удар кинжала?..

Толпа замерла. Даже воробьи перестали чирикать. Все слушали, как человек, которого система пыталась уничтожить, говорит с ней на языке великого Шекспира.

– Но там, за гранью бытия, лежит страна, из чьих пределов путешественник не возвращался. Мысль об этом сбивает с толку нас и заставляет покоряться злу, которое мы знаем, чем к незнакомому бежать…

В этот момент я почувствовал что-то странное. Будто внутри что-то дрогнуло, треснуло. Как будто годы дрессировки, программирования, внушения вдруг оказались тонкой скорлупой, которую пробивает росток.

– Так трусами нас делает раздумье, и так природный цвет решимости хиреет под налетом мысли бледным, И начинанья, взнесшиеся мощно, Сворачивая в сторону свой ход, Теряют имя действия. Но тише…

Алмазов замолчал. Долгая пауза. Потом медленно поднял голову и… улыбнулся. Той самой простой человеческой улыбкой, которую я видел на вокзале.

Аплодисменты взорвали тишину. Люди вскакивали, кричали «браво!», кто-то плакал. Пожилая женщина рядом со мной вытирала слезы платком.

А я стоял и не мог пошевелиться.

Передо мной был человек, которого я должен был изучать как объект. Потенциальную угрозу. Нарушителя порядка.

Но только что я видел не нарушителя. Я видел… художника. Того, кто способен обычными словами, написанными четыреста лет назад, заставить людей почувствовать всю глубину человеческого существования.

И я впервые подумал: а может быть, мы не правы? Может быть, то, что мы называем «угрозой», на самом деле – сокровище?

Толпа начала расходиться. Алмазов собирал немногочисленные вещи – потрепанный том Шекспира, бутылку воды. Кто-то подходил, жал руку, благодарил.

Я должен был уйти незамеченным. Продолжить наблюдение издали. Но вместо этого подошел к нему.

– Это было… невероятно, – сказал я.

Он поднял глаза. Узнал меня.

– А, турист-жепполюб! – засмеялся. – Фредерик, кажется?

– Да. Я случайно проходил мимо и услышал…

– И как тебе? Не слишком патетично для мусорщика?

В его голосе не было горечи. Только легкая ирония.

– Вы… вы же настоящий актер, – сказал я. – Режиссер.

Его лицо на мгновение потемнело.

– Был когда-то. Теперь я работник завода по переработке отходов. Официально. – Он пожал плечами. – Но по вечерам иногда вспоминаю прошлое.

– Почему здесь? В парке?

– А где еще? – Он обвел рукой площадку. – Театр у меня отобрали. Но никто не может отобрать слова. И людей, которые готовы их слушать.

Мы шли вместе к выходу из парка. Я знал, что нарушаю все протоколы, но не мог остановиться.

– Откуда у вас такая… сила? После всего, что произошло?

– А что произошло? – Алмазов остановился. – Меня попытались сломать. Не получилось. Искусство – штука живучая. Его можно запретить, но нельзя убить.

– Но ведь это опасно. Собирать людей, читать монологи…

– Опасно? – Он рассмеялся. – Дружище, да я читаю классику! Шекспира! Что в этом опасного?

Я не знал, что ответить. По законам гибридных агентов любое несанкционированное собрание людей было потенциальной угрозой. Особенно когда их собирал человек с "сомнительным" прошлым.

Но когда я смотрел на этих людей, на их лица, на то, как они слушали Гамлета… Где здесь угроза? Где заговор? Где опасность?

Люди просто хотели прикоснуться к прекрасному.

– Увидимся, Фредерик, – сказал Алмазов на прощание. – Приходи еще. Завтра будет Лир.

17.05

Я вернулся в гостиницу и долго сидел у окна, глядя на огни Гребеней.

Что со мной происходит? Еще неделю назад я четко знал, кто хороший, кто плохой, что правильно, что нет. Алмазов – нарушитель, потенциальная угроза системе. Я – ее защитник.

А теперь… Теперь я не уверен ни в чем.

Сегодня я видел принца Гамлета в исполнении мусорщика. И в этом изгнаннике я увидел больше величия, чем во всех чиновниках, которых знал.

ОТЧЕТ НАЧАЛЬСТВУ (день 5)

Продолжаю наблюдение за объектом «Алмазов».

Сегодня зафиксировал проведение им несанкционированного мероприятия в городском парке. Собрание около 30 человек. Объект выступал с речью. Тематика – классическая литература (Шекспир).

Признаков политической агитации не обнаружено. Люди расходились спокойно, инцидентов не было.

Продолжаю изучение связей объекта и круга общения.

Агент Ф.Ш.

Я прокрутил в голове отчет перед отправкой. Сухо, формально, правильно.

И абсолютно неправдиво.

Потому что правда в том, что сегодня я увидел чудо. И не знаю, как об этом написать начальству.