Тряпичный заговор

Пролог

Гомерик Август, предусмотрительно облачившись в стеганые рукавицы, отогнул каминную решетку и снял с чугунного крюка кофейник, крышка которого весело отбивала беспорядочную дробь, свидетельствовавшую о том, что внутри ничто иное, как откровенный кипяток. Тут-то впору иметь пару таких прекрасных рукавиц, как у мистера Августа, впрочем, если так поразмыслить, наличие оных вовсе не означает, что вам удастся избежать конфузов наподобие ожога или – что много хуже – кофейных пятен на бабушкином ковре. Что не говори, а умение ловко снять кофейник с крюка и не менее ловко пронести его до чайного столика требует много практики и сноровки. У Гомерика Августа в достатке было того и другого, что не мешало и ему иной раз совершить оплошность. Как правило случалось это на заключительной стадии, в тот миг, когда он, довольный успехом, помещал латунный чайничек на полированную поверхность стола. Может статься, кофейнику не особенно-то нравилось находиться вдали от каминного жара. Вполне вероятно и то, что он испытывал особенную неприязнь к журнальному столику или к тем предметам, что имели обыкновение на нем размещаться. Иначе не объяснить стремление чайника всякий раз, едва он касался поверхности стола, возмущенно стучать крышкой, а то и с негодованием выплескивать из нутра своего кипящую темно-коричневую массу направо и налево. И горе тому (неважно, одушевленный это предмет или нет), кто будет находить подле него в этот миг.

Сегодня Гомерику Августу удалось проделать всю процедуру без единой ошибки, и втайне он собой очень гордился, даже слегка воодушевился, несмотря на прескверное расположение духа. Отчего прескверное? Полагаю, он и сам терялся в догадках. Осмелюсь высказаться, что все дело во сне, вернее, в его частичном отсутствии. По обыкновению, мистер Август проснулся в 21:00 после заслуженного дневного отдыха, коего строго придерживался последние пять лет своей жизни. Ах да, прошу прощения за мою непоследовательность. Ведь я сперва должен был сообщить, кто такой Гомерик Август. Человек, вне всяких сомнений и в самую первую очередь (хоть он сам наверняка счел бы этот признак второстепенным или даже вовсе незначительным). Мужчина 35 лет от роду, невысокий, сам он о росте говорить не любит, эта тема, по секрету, для него болезненна еще с детства. Смею предположить, что от макушки до подошв его домашних плюшевых тапочек едва наберется 5,5 фута. На вашем месте я все же при случае спросил у него лично, ведь, может статься, я не самый правдивый рассказчик. По ходу повествования вы не раз усомнитесь в моих словах, так и знайте.

Что еще мне известно о Гомерике Августе? Довольно многое, не буду скромничать. Во внешности его нет ничего примечательного, оттого не вижу смысла ее вам описывать. Скажу лишь, что в течение жизни она неоднократно подвергалась изменениям, некоторые из них происходили против воли Гомерика, в частности, речь о грубом неказистом шраме на лбу прямо у линии роста каштановых, с проседью, волос. Именно этот шрам является первопричиной его любви к котелкам, по обыкновению глубоко посаженным на его смехотворно маленькой голове. При всей охоте не могу поведать вам историю появления этого шрама хотя бы потому, что Гомерик никогда и никому ее не рассказывал. Может, он уродился с ним, а может, и сам не помнит, в какой момент жизни обзавелся таким «украшением». Если повидаетесь с Гомериком, постарайтесь воздержаться от расспросов о шраме. Это будет весьма и весьма бестактно. Повторюсь, о Гомерике Августе мне известно многое. Гораздо больше того, что известно прочим и в той или иной степени менее того, что известно ему самому. На данной стадии знакомства вам, друзья, следует усвоить только то, что Гомерик Август – человек и он частный сыщик. А вот он сам наверняка представится вам в обратном порядке.

***

Без десяти минут полночь. Гомерик закончил оборудовать столик между двух прикаминных кресел, облаченных в строгие пурпурные балдахины. Его стараниями на гладкой поверхности из восточного бука появились сахарница, блюдо с бутербродами (его любимыми, вместо масла Гомерик использовал нежнейший паштет из индейки, поверх которого выкладываются сыр, ветчина и снова сыр) и полдюжины чашек, одна из которых уже была наполнена свежесваренным кофе. Можно поразиться такой сервировке: на кой столько приборов, если кресел в распоряжении всего два? Уж не тронулся ли, случаем, Гомерик Август умом? Нисколько. Приборов ровно столько, сколько требуется для рабочего дня частного сыщика. Прощу прощения за оговорку, в данном случае – ночи. Никогда не знаешь, сколько посетителей нагрянет до того, как забрезжит рассвет. Вы, верно, успели удивиться. Зачем, интересно, кому-то разгуливать по ночам, еще и по таким делам, в которых без помощи частного сыщика не обойтись? Что ж, этот вопрос отпадет сразу, как только вы хоть немного понаблюдаете за работой нашего героя.

Гомерик чувствовал себя неважно. Голова гудела, словно по ней непрерывно стучали маленькими медными молоточками. Не помогало даже крепкое, повышенной сладости кофе – вернейшей средство при головной боли. Удобно устроившись в наименее продавленном из двух кресел (в обычный день он оставлял его клиентам, но сегодня, будучи в скверном состоянии, он счел своим правом занять лучшее) он старательно массировал виски кончиками длинных пальцев и поглядывал на внушительного вида каминные часы. Ровно полночь. Едва минутная стрелка, двигаемая пружиной, метнулась к нулям, в дверь его квартиры постучали. Стук тот был ни робким, ни настойчивым, таким, что трудно было определить, сулит ли он что-то хорошее или нет.

– Войдите, – прохрипел Гомерик, смутился собственному голосу и прочистил горло. С его места невозможно было углядеть, что творится в прихожей. Встать и проверить, кто к нему заявился, он не мог, ведь в таком случае пришлось бы покинуть рабочее место, которое располагалось здесь, в гостиной у камина. Посетители по негласному правилу могли пользоваться прихожей столько, сколько им вздумается. В разумных пределах, само собой. По опыту Гомерик знал, что не каждый, кто открыл дверь, переступит порог, и не всякий, кто ступил за порог, осмелится пройти дальше. Не раз и не два на памяти сыщика случалось так, что дверь скрипела дважды, а вместо посетителя в гостиную врывался лишь запущенный из коридора сквозняк. Разумеется, Гомерику ни разу не приходило в голову побежать следом за несостоявшимся клиентом. Это противоречило всем этическим и профессиональным нормам, коих он, Гомерик, неукоснительно придерживался и по случаю старался себе об этом напоминать.

Нынешний гость и не думал уходить, впрочем, дверь открывать тоже не спешил. Гомерик дважды повторил «Войдите же, наконец!», на что ответа никакого не получил. Быть может, балуются соседские ребятишки? Дверь в дверь с его квартирой жила семья плотника Бернхарда, в которой по самым разным источникам насчитывалось до дюжины детей. Все, как на подбор, лопоухие и чумазые. Гомерику не единожды приходилось иметь дело с их проказами, чаще всего ограничивающимися безобидными дразнилками их собственного сочинения. И каждая высмеивала его низкий рост. Прислушавшись, сыщик все же сделал вывод, что за дверью не сорванцы. Те наверняка бы выдали свое присутствие смешком, сопеньем или приглушенным шиканьем друг на дружку.

– Послушайте, уважаемый, – обратился Гомерик к стучавшему. Он решил беседовать с ним, как с мужчиной, потому как не был уверен в обратном. Если выяснится, что стучала женщина, она вряд ли обидится подобному обращению, другое дело – мужчина. Частенько средь представителей мужского пола попадаются существа обидчивые, перед которыми бывает довольно трудно извиниться (и это при всем мастерстве Гомерика в науке красноречия). – Кем бы вы ни были, вы ступили на мой порог не случайно. Если все же случилось так, что вы попали сюда не по своей воле или пребывая в беспамятстве, обратите взгляд на табличку, что прибита к двери на высоте ровно 4 футов от земли и прочтите, кем я являюсь и какой профессии принадлежу. Если вы по той или иной причине не можете прочесть, что там начертано, возьму на себя смелость вам представиться. Я Гомерик Август, частный сыщик с двумя лицензиями. Обе выданы компетентными службами городского совета нашего замечательного города. Если у вас ко мне дело, что касается моей деятельности – прошу, смело переступайте порог, оставляйте зонт, пальто и шляпу в прихожей и проходите в гостиную. За чашкой кофе мы все обсудим. Если все же вы попали к моей двери случайно, прошу, немедленно разворачивайтесь и уходите, пока не распугали всех действительно заинтересованных в помощи клиентов.

Договорив, Гомерик отпил из чашки и прислушался: не последует ли ответа от молчаливого гостя? Им стал звук торопливо отдаляющихся шагов. Слова сыщика, по всей видимости, произвели на неизвестного сильное впечатление, и теперь он (или она) был вынужден ретироваться, чтобы прийти в себя или – Гомерик находил это наилучшим исходом – пройти по коридору до лестницы, спуститься вниз и покинуть дом. Выпроваживать нерадивых гостей приходится нечасто, если подобное все же случалось, Гомерик никогда не паниковал. Если некто захочет полезть к нему с кулаками, он применит парочку приемов из бокса, сыщик также недурно владел основами борьбы. Что ни говори, а постоять за себя Гомерик мог. Хоть и предпочитал решать проблемы исключительно словесно, как и подобает воспитанному человеку.

В дверь вновь постучали, на сей раз громко и настойчиво. Гость, не дождавшись, пока Гомерик даст на то дозволение, пересек порог и, громко сопя, затопал в гостиную.

– Вечерочка, сыщик, – прогудел он. На месте Гомерика, признаюсь вам откровенно, я бы испугался до чертиков этого громилы, но тот, надо отдать ему должное, не дрогнул и мускулом.

– Невежливо так врываться, – покачал головой сыщик и предложил занять гостю соседнее кресло.

– Невежливо? Ха! Вечно ты рассуждаешь о приличиях, Гомерик Август!

Верзила плюхнулся в кресло всей тяжестью своего внушительного тела, от чего то жалобно заскрипело, а задние его ножки опасно разъехались в стороны. Здоровяк не обратил на этот пустяк никакого внимания, вместо того подтянул к себе блюдо с бутербродами и отправил в рот один из них целиком.

– С чем пожаловал, Олберик?

– Еще громче можешь называть мое имя? – поморщился верзила. В тот миг, когда грубая физиономия скривилась, изо рта его выпал большой кусок полупережеванного хлебца. Гомерик сделал вид, что не заметил этого. – Валяй, выйди на площадь и выкрикивай его направо и налево, как заправской зазывала. Пусть каждый человек в Найт-тауне знает, что Олберик Фейербах в городе. То-то бобби (полисмены) обрадуются.

– Так чего заявился? – повторил вопрос Гомерик, наблюдая за тем, как в бездонном зеве исполина исчезает еще один бутерброд. Их количество стремительно сокращалось. Сыщик с ужасом осознал, что вскоре придется плестись на кухню и готовить новую порцию закусок.

– Помнишь тот случай с правой ноздрей йотуна? – невнятно проговорил Олберик. Мгновенье назад он заглотил два бутерброда разом и запил прямо из кофейника.

Сыщик вздохнул. Громила всякий раз упоминал эту давнишнюю переделку, когда ему нужна помощь. Помощь зачастую посильная, ставящая под угрозу не только репутацию Гомерика, но и его собственную жизнь.

– Вот что, дружище, мне нужно недельку где-то пожить. Кроме тебя знакомых в Найт-тауне у меня нет. Уточню, знакомых из числа тех. Кому можно довериться. Между прочим, помнишь, как эти самые руки извлекли твою тушку из носа ледяного великана? Я еще посмеялся и сказал: «хорошо, что не из…»

– Гамак в шкафу, на верхней полке, – прервал его Гомерик, заливаясь сливового цвета краской. – Ступай в спальню и не высовывайся, пока не рассветет, не то всех клиентов мне распугаешь. Поговорим после.

– Спасибо, друг, – пробормотал верзила. – Слушай, ты не против, если…

Замявшись, он обвел пальцем блюдо с бутербродами, от коих осталось не больше полудюжина.

– Забирай, – уныло согласился сыщик, великан же наоборот, засиял от радости. Подхватив под мышку драгоценную ношу, он помахал Гомерику свободной лапищей и затопал прочь из гостиной. Сыщику не терпелось выяснить истинную причину его визита, но профессиональная этика обязывала его заняться этим не ранее, чем закончатся приемные часы. Ох уж этот Олберик! Всегда сваливается, как снег на голову, а с ним – неприятности.

Следующий посетитель прибыл только через 40 минут. Гомерик потратил свободное время с пользой, восполнив запас бутербродов и раздобыв, ко всему прочему, коробку кексов с малиновой начинкой – подарок от благодарного клиента, имя которого Гомерик по понятной причине раскрывать не станет.

– Доброй ночи, мистер Фукс, – тепло поприветствовал он визитера, в знак уважения даже поднялся с кресла и оторвал от головы котелок.

– Гомерик, – расплылся в улыбке гость. Ввиду его… кгхм… физиологии она более походила на хищный оскал, нежели на дружескую улыбку, но, уверяю вас, намерения у мистера Фукса самые что ни на есть миролюбивые. Последовав примеру сыщика, он снял свой цилиндр, отчего острый, покрытые ярко-рыжей шерстью уши воспрянули и хищно задрожали на макушке.

– Как поживает ваше семейство? Миссис Фукс с дочерями?

– Не жалуемся, – вновь улыбнулся мистер Фукс, принимая из рук Гомерика чашку с кофе. – Большое спасибо.

– Что привело вас сюда?

Отвечать мистер Фукс не спешил. Он отхлебнул из чашки (на самом деле, запрокинул голову и вылил часть кофе себе в пасть, но говорить так о мистере Фуксе как минимум бестактно, все же, он приятель Гомерика), зажмурился от удовольствия, потом изъял из нагрудного кармашка своего твидового жилета часы в изящном стальном корпусе, сверился с каминными часами Гомерика и покрутил на своих минутную стрелку.

– Отстают, – пояснил он, после чего спрятал часы назад в кармашек. – Миссис Фукс настояла, чтобы я пришел. Прости, Гомерик, если мой визит причиняет тебе какие-то неудобства. Я не хотел тебя беспокоить, но миссис Фукс пригрозила, что заберет детей и уедет к маме в Фоксхолл. Этого я никак допустить не могу, ты же знаешь.

– Все в порядке, мистер Фукс, – ободряюще кивнул Гомерик. – Расскажи, что тебя беспокоит.

– Я… хм… мне… боги, Гомерик, это какой-то кошмар!

На мгновенье мистер Фукс утратил самообладание и визгливо затявкал на своем языке. Секундная слабость, не более. Сыщик благоразумно сделал вид, что увлечен выковыриванием из кекса изюминки – он их терпеть не мог, о чем благодарный клиент, имени которого он раскрывать не намерен, разумеется, знать не мог – и был поглощен этим занятием до тех пор, пока лис не взял себя в руки. Ради этого ему пришлось вскочить с кресла и нервно походить из угла в угол. Надо отдать должное мистеру Фуксу, даже на грани срыва он следил за поведением своего роскошного огненно-белого хвоста, что торчал из разреза на жилете на добрый фут и при каждом маневре мистера Фукса ловко огибал все, чему так или иначе мог быть причинен вред непосредственно им самим или гравитацией при его косвенном содействии.

– Простите… мне так неловко. В последнее время я сам не свой. Еще этот закон о нелюдях… Я взял себя в руки. Теперь можно все спокойно обговорить.

Из сбивчивого, но достаточно емкого рассказа мистера Фукса сыщику удалось узнать причину его прибытия, которая в равной степени является причиной его нынешнего плачевного морального состояния.

– Надвигается зима, Гомерик. Клянусь жизнью, худшая из тех, что мне доводилось видеть. И дело вовсе не в холодах. Если все пойдет так же плохо, боюсь, нам с семьей и впрямь придется перебраться в Фоксхолл, в нору моей дражайшей тещи. Это будет позором, несмываемым пятном на моей репутации. Но о какой репутации я толкую, черт возьми, если речь уже идет о выживании моей семьи?

Голос мистера Фукса дрогнул. Гомерик отреагировал молниеносно: он вскочил с кресла, подошел к буфету и извлек из нижнего шкафчика бутылку виски, после чего вернулся на место и щедро плеснул коричневатой жидкости в чашку гостя. Немного подумал и спрятал бутылку под столик – вдруг еще пригодится.

– Благодарю. Тебе известно, что мою лавку с неделю назад пытались прикрыть?

– Не было известно. Кто?

– Законники, -пожал плечами мистер Фукс. – Таким, как я, нечасто представляются. Знаю только, что с ними были констебли. Питерс, кажется, и тот толстый, с поросячьими глазками.

– Альберт Гросс, – подсказал сыщик. – Малоприятный тип.

– Верно, – кивнул лис и машинально потер левую щеку, на которой даже сквозь густой рыжий мех проступали лиловые отметины, причиненные, без сомнений, полицейской дубинкой. – Требовали лицензию. Якобы, по новому закону нелюди не имеют права держать лавку и вообще иметь собственное дело. Но ведь закон вступает в силу только с 5 октября, верно? Да и, кажется, его черновик помещали в «Вестник Ларнака» с месяц назад, там ничего подобного сказано не было. Получается, меня пытались выжить из собственной лавки незаконно? Мне пришлось выложить кругленькую сумму за выдуманный штраф, только чтобы они убрались. Полагаю, после они отправились в магазинчик сладостей, которым заправляет Нисса. С тех пор табличка «закрыто» с его двери не снимается ни днем, ни ночью. Наступают темные времена, Гомерик. Ни один лис в городе не может чувствовать себя в безопасности понимаешь? Не говоря уж о прочих. Я пробирался сюда безлюдными улочками и все равно ощущал н своей шкуре злобные взгляды.

– Быть может, закон изменят поправками, – предположил сыщик и замолчал, увидев кислую ухмылку мистера Фукса.

– Дело не только в нем. По правде, я пришел сюда не жаловаться на притеснения. Мне нужна… нужна помощь, Гомерик. Накануне утром я возвращался с ночной игры в бридж, в клубе «Увертюра». Путь домой лежал через мою мясную лавку, для того мне нужно было сделать значительный крюк, обычно я хожу другой дорогой, но сегодня (хм… уже вчера, – поправился мистер Фукс, сверившись с нагрудными часами) решил пройти там. Словно чувствовал что-то неладное. В общем, Гомерик, меня ограбили. Стащили все подчистую, включая набор ножей и то мясо, что было непригодным к продаже и назначалось собакам. Сняли даже медные ручки с входной двери и табличку с названием лавки.

– Хочешь, чтобы я нашел негодяев?

Вопрос был неуместен, сыщик понял это слишком поздно. Ущемленное без того достоинство мистера Фукса упало ниже некуда, он вновь вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате.

– Я не могу пойти к законникам, – бормотал он так, словно беседовал сам с собой, никак не с Гомериком. – Что если они замешаны в этом бесчестном деле? У меня семья, ее надо кормить… Чем прикажете кормить семью, если меня обобрали до нитки? У меня три дочери, Гомерик, последнее, чего я им желаю – познать нужду. Если случится так, что в один черный день им придется голодать, я не выдержу. Закон о нелюдях – истинное зло, неприкрытое и торжествующее. Как городской совет вообще пошел на такое? Найт-таун и прежде не был безопасным районом, а теперь… Если не возвратить мое имущество, вскоре и впрямь придется перебираться в Фоксхолл, в сырую и темную нору моей тещи, чтобы после до конца дней терпеть ее язвительные уколы.

– Я помогу, – решился прервать его монолог сыщик.

Мистер Фукс замер. Хвост его распушился до невероятных объемов, так, что стало очевидно его скрытое до этого момента уродство – вместо аккуратного кончика он имел грубый, покрытый розовой рубцовой кожей обрубок.

– Если бы ты только знал, Гомерик, как трудно мне было отыскать сюда путь, – прошептал лис. – Зная, что ты непременно вызовешься мне помочь даже в том случае, если у меня не хватит смелости попросить. Хуже всего то, что я не могу отказать, ведь отчаянно нуждаюсь в твоей помощи. Презираю себя за собственное бессилие.

– Не стоит, мой друг. У меня лицензия на сыскную деятельность, помните? Должен же я как-то ее использовать.

Мистер Фукс повернул к нему голову и улыбнулся. В глазах его, некогда ярко-желтых, а теперь медово-коричневых, сверкнули озорные искры.

– Насколько мне известно, у тебя две лицензии.

– Угу. Я забегу к вам сегодня, мистер Фукс, в девятом часу утра.

– Я приготовлю королевский завтрак к твоему приходу. Единственное, Гомерик… Вряд ли у меня сейчас отыщется достаточная сумма, чтобы оплатить твои услуги.

– Ерунда, – махнул рукой сыщик. – деньги интересуют меня в последнюю очередь. Лучшей оплатой, мистер Фукс, будет открытие на мое имя кредитного счета в вашей лавке. В том случае, разумеется, если расследование завершится успехом.

– Все что угодно, мой друг! Все что угодно.

Мистер Фукс покинул квартиру в четверть второго, предусмотрительно одолжив у сыщика зонт.

– Собираются тучи, – пояснил он свою просьбу. – Шерсть начинает подниматься при приближении дождя и загодя становится влажной. Порой я завидую людям, ведь вам, насколько мне известно, не нужно беспокоиться о состоянии своего меха.

– Может, и так. Но я бы многое отдал за способность предугадывать погоду, – усмехнулся Гомерик и вышел в коридор, чтобы проводить лиса. Это было не слишком-то профессионально с его стороны, но на сей раз сыщик решил отступить от своего строгого кодекса, чтобы оказать приятелю посильную поддержку. – Будьте аккуратны на улице.

Мистер Фукс улыбнулся и ничего не ответил. По всей видимости, личная безопасность в свете произошедшей трагедии беспокоила его менее всего.

Стоило лису скрыться из виду, как Гомерик ощутил смертельную усталость. Все потому, что выпито недостаточное количество кофе, – решил он и возвратился в гостиную. Но не успел он добраться до кресла, как в дверь вновь постучали. Вернулся мистер Фукс? Гомерик, подумав, тут же отмел эту мысль. Стук совершенно не походил на тот, с которым явился рыжий гость, а был один-в-один, как тот, первый, раздавшийся ровно в полночь. На сей раз любопытство вынудило сыщика выйти в прихожую. Не очень профессионально приветствовать посетителя средь обувниц и подставок для зонтов, но раз отступив от заведенного порядка…

– Войдите, – негромко произнес сыщик.

Удивительно, но он вновь не ощущал никаких признаков присутствия за дверью кого-либо, хотя в этот раз был куда ближе. Ни дыхания, ни переминания с ноги на ногу, ни того, что известные шарлатаны величают «аурой» (Гомерик же про себя называл это явление «осязаемым духовным полем», в общем, его он тоже не чувствовал). Зато снова был стук, тихий, ненавязчивый. Визитер словно и не намеревался входить или хотя бы просить на то разрешения, а просто проверял качество двери – выполненной, между прочим, из лучшего вишневого дерева, что можно отыскать в Ларнаке.

– Войдите же, наконец!

Гомерик не терял терпения, нет. Скорее хотел поскорее прекратить этот странный фарс, на который не имел ни желания, ни сил. Может, после выпитой чашечки-другой крепкого бодрящего напитка он и подыграл бы шутнику… впрочем, даже тогда ни за что.

– Я знаю, чего вы добиваетесь. Хотите, чтобы я сам отпер дверь, тем самым нарушив все правила профессиональной этики частного сыщика? Не дождетесь, мистер. Или мэм, или кем бы вы ни были, знайте – со мной эти игры не пройдут. Я вернусь в гостиную прямо сейчас и налью себе кофе. Вам решать, присоединиться ко мне или нет.

Постукивание не прекратилось, когда он заговорил. Оно также не усилилось и не участилось, но осталось ровно таким же, каким и было до того, как Гомерик открыл рот. Сыщику же наоборот, пришлось говорить значительно громче привычного, чтобы перекрыть этот издевательский 9иначе не назовешь) стук.

– Намерены вывести меня из себя? Вынужден признать, вам довольно мастерски удается играть на нервах. Вот только у меня они крепче стальных канатов. Я Гомерик Август, частный сыщик с двумя лицензиями, а это, на минуточку, не пустой звук. Сыщика с двумя лицензиями не так-то просто вывести из себя. Тем более такими жалкими методами. Слышите меня? Не дождетесь!

Гомерик отдышался. Все шло не совсем по плану. Вместо того, чтобы преспокойно убыть в гостиную и позабыть о назойливом стукаче он отчего-то тратить драгоценные силы на крики.

– Совершенно непрофессионально… – пробормотал он. – Соберись, Гомерик…

Решительно развернувшись на каблуках, он в два прыжка добрался до кресла, схватил с блюда надкушенный кекс, поднес было к губам, что-то беззвучно пробурчал (полагаю, проклятия; вслух, разумеется, он такое непотребство проговаривать никак не мог), после чего швырнул кекс обратно на тарелку и вернулся в прихожую. Вряд ли он отдавал отчет своим действиям в тот момент. Когда же разум не без труда возобладал над раздражением, он обнаружил, что стоит у раскрытой и глядит на тощего джентльмена в сером, вытянувшегося, как струна, по ту сторону порога.

– Доброй ночи, мистер Август, – поздоровался тот без участия губ, потому как последние были растянуты в невероятно широкой самодовольной ухмылке. – Позволите мне войти?

Глава 1. О Котле, Лоскутике и немного о бродягах.

Дождь застал мальчонку по имени Лоскутик (именем в общем понимании этого слова и назвать-то нельзя, но иного он не знал, а придумать собственное Лоскутику никогда не приходило в голову) врасплох, в тот миг, когда он, сладко посапывая, преспокойно спал, укутавшись собственным одеялом. Именно собственным, прошу заметить! Подобную роскошь в его кругах не всякий мог позволить. Конечно, Лоскутику не раз и не два предлагали обмен, на худой конец, объединиться – так частенько поступали другие бродяги. Порой под одним одеялом собиралось до четырех человек разом! Папаша Фокус-Покус предлагал в качестве обмена несколько банок тушеных с мясом бобов, давным-давно, естественно, испорченных. Жестяное дно некоторых из них было нещадно погрызено вездесущими крысами, отчего консервы, по заверению старика, не только не утратили какую-либо пищевую ценность, но даже стали куда большим лакомством, нежели были.

– Если крысе приглянулось, то однозначно съедобная вещь, а? – подмигивал он Лоскутику, а сам тянул страшные крючковатые пальцы к его одеяльцу. – Забирай консервы и дай-ка мне эту прелесть. Такое шерстяное и теплое. Наверняка ведь теплое, а?

И вот, когда рука старого фокусника лежит уже на одеяле, и ему ничего не стоит оттянуть его на себя и завладеть – Лоскутику уже и след простыл. Разумеется, вместе с одеялом. В Котле по-другому не выжить, нужно всегда быть начеку.

Котел – не район и даже не улица. Небольшая подворотня в южной части Найт-тауна, там, куда не смеют совать нос бобби. Закон здесь представляло общество Отбросов, членов которого Лоскутик (как и большинство бродяг) никогда не видел и не знал человека, который имел бы с ними дело. Папаша Фокус-Покус как-то обмолвился, что вхож в ряды Отбросов, не это не в счет. Всем известно, что он ужасный брехун. Хуже всего то, что ему приглянулось одеяло Лоскутика, оттого паренек старался держаться от него подальше.

На первый взгляд, Котел представлял из себя узкую щель между брусчаткой и стеной игорного дома. Некогда это был канализационный сток, по причине, неизвестной Лоскутику, отчего-то не выполнявшей своего назначения. Может, самые первые обитатели Котла нарочно его повредили, чтобы здесь поселиться (немножко пролью свет на истину и сообщу, что руководство игорного дома несколько лет назад оборудовало выход в канализацию с другой стороны здания, там, где он требовался более всего; Лоскутик ввиду неосведомленности и юного возраста этого знать не мог).

Несмотря на известную вонь, жилось в Котле неплохо. Лоскутик, во всяком случае, лучшего дома не знал. Единственное, что причиняло ему неудобства, была непогода. Если от ветра его надежно защищало верное одеяльце, с дождем дела обстояли куда хуже. Частенько он просыпался среди ночи промокшим до нитки. Тогда он завидовал Петличке, у которой вместо одеяла была клеенчатая полицейская пелерина с некогда позолоченным, теперь грязно-желтым, воротником. Что ни говори, а от дождя лучшей защиты нет. Иной раз голову мальчика посещала дикая мысль: а не обменяться ли с Петличкой покрывалами? А потом наступала зима, и он радовался, что остался при своем.

На этот раз он проснулся до того, как дождь успел залить его с головой. По правде, это и дождем-то назвать нельзя, скорее мелкой косой рябью, что не мочит, а только раздражает. Впрочем, она была до чертиков холодной, как ее старший товарищ.

Лоскутик огляделся. Он проснулся первым из полудюжины обосновавшихся в подворотне людей. Каждый из бродяг спал, где пришлось: кто-то забрался в широкий ящик из-под специй, коих в достатке в портовой зоне, и плотно задвинул крышку (удача, если раньше там не хранили перец, иначе бедолага ночь напролет будет чихать); Петличка с головой закуталась в свою пелерину, из воротника торчал только ее облупленный, сплошь покрытый оранжевыми крапинками нос; папаша Фокус-Покус спал сидя, уткнувшись носом в драные коленки. Даже во сне его руки беспрестанно двигались, то пытаясь схватить что-то в воздухе, то ощупывая картонку, на которой он теснился. Остальные бродяги беспорядочной однородной массой сгрудились прямо на земле, плотно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться во сне. Такого замечательного одеяла, как у Лоскутика, ни у кого из них не было.

Дождь усилился. Тяжелые холодные капли, что песчинки, саднили кожу. Нужно было перебираться под землю.

Тем и был хорош Котел. Что сверху – подворотня – лишь навершие, крышка своеобразной кастрюльки. Внизу же кипела подземная жизнь. Бродяги сколачивали братства и заселяли канализационные тоннели, те из них, что не были залиты стоками. Папаша Фокус-Покус рассказывал, что некогда все люди жили под землей.

– На поверхности было опасно, – шептал он на ухо Лоскутику одной новогодней ночью. – Не было ни домов, ни брусчатки, ни самого Ларнака. На месте города была ледяная пустошь, что простиралась на многие мили от океана до тех гор, о которых я когда-то рассказывал. И были ледяные великаны. Видел когда-нибудь таких, парень? А вот мне приходилось. Ноги как печные трубы литейного завода, руки как разлапистые ветви лохматых елок, на каждой – минимум по дюжине пальцев! Вздохнет такая громадина, так явится снежная буря, а коль ему вздумается чихнуть, так настоящий ураган, что сметет все живое на пути! Оттого и жили люди под землей. Туда ледяное дыхание и ярость йотунов не проникала. Под Ларнаком сотни и сотни тоннелей, настоящий город, только без солнечного света. Даже мне известны не все входы в те катакомбы, может статься так, что ведут они куда глубже, чем следует знать такому простофиле, как ты. Однажды… о, однажды наступит такая зима, что нам придется вернуться под землю. На сей раз – навеки. Когда придут ледяные великаны, все живое вымрет, и в Ларнаке воцарится вечный холод.

Папаша Фокус-Покус рассказывал только скверные истории. Особенно живописно-жуткими они становились, когда старик напивался самогона собственного производства. Иногда эти истории Лоскутику нравились, но чаще (чем старше он становился, тем чаще) – нет. Все-таки папаша Фокус- Покус старый брехун, положивший глаз на его одеяло.

Лоскутик упаковал свои пожитки в холщовый рюкзачок и туго перевязал бечевкой. Вещей у него было всего-ничего: помимо того, что уже было на нем, одеяло из овечьего пуха, вязаная шапочка, жестяные миска с ложкой и почти не поношенный свитер, который ему удалось заполучить в крайний визит на благотворительную ярмарку. На подобных мероприятиях сердобольные горожане раздают консервированные бобы и ту одежду, которая им была ни к чему, а вот бродягам, несомненно, пригодилась бы. На следующей такой ярмарке Лоскутик рассчитывал разжиться парой крепких башмаков. Те, что он сейчас носил, давно умоляли о починке, все, что мог предложить им паренек – перевязать веревкой в наиболее прохудившихся местах.

Закинув рюкзак за плечо, мальчик огляделся и вновь убедился, что все спят. После подошел к ржавой решетке в основании стены и поднял невидимый до этого момента люк за чугунную ручку. Потайная дверь, едва слышно скрипнув, отворилась, и Лоскутику открылся спуск вниз, в самое сердце Котла. Проход туда дозволялся не всякому. Ни к чему были лишние рты (и лишние носы, поглощающие бесценный воздух). Даже в самые морозные дни под землей было тепло, почему – Лоскутик не знал. Объяснение этому наверняка нашлось бы у папаши Фокуса-Покуса. Тому, к слову, спуск вниз настрого запрещен, что служило веским доказательством того, что на его слова полагаться было нельзя.

Лестница ходила ходуном и страшно скрипела, когда Лоскутик по ней спускался. Некоторые ступени рассыпались в ржавую труху, одно неверное движение – и ты кубарем скатишься вниз. Сильно повезет, если при падении не сломаешь себе лодыжку или какую другую не менее важную часть тела. Лоскутик был прекрасно осведомлен, в каких местах не достает перекладин, оттого спуск дался ему легко.

– Пароль.

Из мрака показалась абсолютно белая рука с тускло горевшей лампой. Может, это просто игра тени и света, но Лоскутик отчего-то был уверен, что охранник был бледен из-за десятилетий безвылазной жизни под землей. Были в Котле те, кто не выбирался наружу никогда, с момента рождения. Умирали, так и не увидев солнца. Лоскутик находил это ужасным, но местные привыкли. Под землей было все, что им нужно: тепло и безопасность. Еду, одежду и прочее для них добывали такие, как Лоскутик.

– Бесхвостая крыса.

В свете масляной лампы показалась желтозубая ухмылка, и привратник посторонился. Проходя мимо, Лоскутик старался глядеть себе под ноги. От улыбки фонарщика ему было не по себе.

Пробираясь по тоннелю, мальчик втягивал голову в плечи, хотя большой необходимости в том не было – строители заботливо расширили его до 6,5 футов в высоту, тогда как в Лоскутике было только 6. Коридор был длинный, с округлыми стенами, сплошь покрытыми плесенью, а кое-где той слизью, без которой не обходится ни одна канализация на свете. Раньше Лоскутик зажимал себе нос – до того жуткий здесь стоял смрад, а потом как-то свыкся. Вонь – не самое худшее, с чем ему приходилось сталкиваться ежедневно.

Коридор уходил немного влево, а затем вправо и резко вниз. Не так круто, как первый спуск, но все равно лучше было старательно глядеть под ноги, потому как каждая скользкая, поросшая многолетним зеленоватым налетом ступенька норовила выскользнуть из-под ног. Там, пару десятков шагов ниже, и начинался Котел.

Сколько таких убежищ по городу Лоскутик не знал. Ему рассказывали об одном таком под рынком Найт-тауна, но сам он там ни разу не бывал. Гулять же по тоннелям было категорически запрещено. Все, что было доступно взгляду – длинный прямой коридор с произраставшими из потолка белесыми, излучавшими слабое свечение кристаллами, да расходившиеся в стороны от центрального прохода небольшие блоки-комнатки, заселенные бродягами. Заправляла здесь всем одноглазая Хильда, и Лоскутик направлялся к ней.

Обитатели Котла спали, что неудивительно: было два часа пополуночи. Лоскутик шагал осторожно, ступая с носка на пятку, чтобы ненароком никого не разбудить. Были и те, кто бодрствовал. Стайка ребятишек одного с Лоскутиком возраста (или чуть старше) сгрудилась у очага в дальнем конце коридора.

– Проснись и пой, мелюзга, – пробасил крепыш в теплом твидовом пальто явно с чужого плеча. Рукава нелепо топорщились на его чересчур широких предплечьях, а верхние пуговицы не застегивались вовсе. Отто – так звали паренька – было почти 15, и он являлся самым старшим в группе. И самым сильным (Лоскутик был выше на целую голову, но это большого значение не имеет, при его-то худобе). – Хильда говорит, я сегодня старший. Значит, я раздаю задания. Отправляйся к ратуше и…

– Хильда просила меня зайти к ней лично, – без тени страха перебил его Лоскутик, хоть и, если говорить начистоту, немного опасался Отто и его скверного нрава.

– Она спит, – квадратная челюсть старшего беспризорника заходила из стороны в сторону, а по краям вздулись желваки. – Велено никого к ней не пускать.

– Лоскутику можно, – встряла пепельноволосая девчушка по имени Ангелика. Она выглядывала из-за спины Отто и сверкала в свете очага крупными серыми, цвета канализационных стен, глазами.

– Я сказал – нельзя, – упорствовал крепыш. Кажется, только Лоскутик обратил внимание на то, как упитанное лицо Отто залило краской. Он, несомненно, хотел отстоять свой авторитет, и Лоскутик вовсе не был бы против, не будь у него прямого распоряжения от Хильды. Если бы не это обстоятельство, он с радостью бы подчинился, но увы. Слово Хильды закон для каждого обитателя Котла, это было хорошо известно и Отто. Каким бы упрямцем он ни был.

– Расступись! – повелел крепыш своей шайке, и тень удовлетворения проскользнула по его широкому лицу – хоть в чем-то он мог воспользоваться дарованной ему властью.

Хильда жила отдельно в роскошном (по подземным меркам) помещении за крепкой, чуть покосившейся дверью. Не всякий мог похвастаться тем, что бывал в комнате Хильды. Сам Лоскутик удостоился такой чести лишь однажды, да и то бывал – громко сказано. Так, украдкой подглядел с порога. Увиденное тогда ему очень понравилось: стены чистые, пусть и местами облупленные; кое-где висели непристойные картинки, при взгляде на которые Лоскутик смущался и принимался старательно изучать великолепный ворсистый ковер, что устилал пол от стенки до стенки. По такому ковру было откровенным кощунством ступать в таких башмаках, как у него, еще более недопустимо – ходить босиком. Кровати одноглазая Хильда предпочитала гамак, что был подвешен к самому потолку на толстые стальные крюки. Гамак – не лучшая постель (во всяком случае, по мнению Лоскутика), но куда удобнее холодной жесткой брусчатки там, на поверхности.

Хильда спала. В помещении стояла кромешная темнота, у мальчика не было ни фонаря, ни спичек, чтобы ее осветить. Он был бы и рад оставить дверь приоткрытой, чтобы хоть что-то видеть, но Хильда не любила, когда кто-то подслушивает ее разговоры. А за порогом нынче столпилась целая толпа беспризорников, которые так и норовили заглянуть внутрь хоть одним глазком. Лоскутику ничего другого не оставалось, как захлопнуть за собой дверь поплотнее и полностью раствориться во мраке.

– Госпожа Хильда?

Отчего-то он говорил шепотом. Имел место быть, вероятно, детский трепет перед неизвестностью, коей темнота, по сути, и является. Никогда не знаешь, что в ней таится, верно? Может, ничего, а может, нечто жуткое, леденящее кровь и невероятно опасное. В этом вся соль – в неведении. Оно дает фантазии разгуляться по полной. Достаточно одного шороха, хруста валежника под ногами, постукивания веточки по окну твоей спальни, и вот ты уже вообразил себе чудовище, от которого будешь улепетывать со всех ног.

Ответом на зов Лоскутика был легкий скрип гамачных веревок. Несомненно, Хильда была в комнате. Спала или просто отдыхала в своей не самой удобной, по мнению мальчика, постели.

– Госпожа Хильда, это Лоскутик, – набравшись смелости, повторил он. Ему было не по себе от густой тишины, что, подобно меду, стекала по стенам и потолку, заполняя собой всю комнату. – Я пришел, как вы и просили – до рассвета. Если хотите, могу вернуться позже.

Слова его повисли в воздухе, а затем бесследно растворились в темноте. Не дождавшись ответа, Лоскутик хотел было уйти и уже схватился за ручку двери, как его остановил хриплый, совсем не похожий на женский, голос:

– Не вздумай ее открывать, парень, если еще намерен попасть ко мне в банду.

Хильда, как можно убедиться, не спала. Если и спала, то уже проснулась. Лоскутик покорно повернулся и уставился в точку, в которой по всем признакам находилась сейчас Хильда.

– Доброй ночи, – неуверенно прошептал он.

– Иди нахрен.

Хильда не в духе, – решил Лоскутик. Хотя ни в каком другом настроении он ее никогда не видел. Быть может, это ее обычное состояние?

Чиркнула спичка. Во мраке она ослепительно засияла, как полярная звезда. Мальчику даже пришлось на миг зажмуриться, чтобы ненароком не ослепнуть. Огонек проплыл по воздуху несколько дюймов и бесследно исчез. Вскоре комнату заполнил смолистый горьковатый запах. Хильда курила опиум, пристрастилась к этому в детстве, в том возрасте, в котором сейчас был сам Лоскутик, с тем лишь отличием, что он опиум не употреблял.

– Почему один?

– Вы приказали явиться одному, – пробормотал паренек, отмахиваясь от одурманивающих от дурманящих паров.

– Хм, верно, – задумчиво протянула Хильда. В момент следующей затяжки лицо ее окутало красное, едва заметное свечение. В стеклянной поверхности небольшого шарика мутно зеленого цвета, вставленного в пустое отверстие, в котором полагалось находиться левому глазу, отразилась одинокая долговязая фигурка Лоскутика. – Значит, слушай. Погоди, часы у тебя есть?

Сперва паренек помотал головой, потом сообразил, что Хильда вряд ли разглядела во мраке его жест и ответил «Нет».

– Лови.

Что-то тяжелое и металлическое плюхнулось на ковер рядом с носками его башмаков. Быстро, пока Хильда не обратила внимание на его оплошность, Лоскутик наклонился и успел обнаружить находку до того, как трубка осветила комнату в следующий раз. По тому, как предмет лежал в руке, мальчик догадался, что это карманные часы. Из тех, что полагалось носить на солидной серебряной цепочке, другой конец который крепится к специальному кармашку на выходном сюртуке. Доставать их полагалось только в те моменты, когда хочется узнать время, но в основном ради того, чтобы покрасоваться перед приятелями. Вот Петличка обзавидуется! А папаша Фокус-Покус непременно захочет обменять их на свои тухлые бобы.

– Не обольщайся, даю только на время, – остудила его восторг Хильда. – Вернешь завтра, когда прибудешь с отчетом. А теперь слушай. На рассвете по Хедлессу промчится экипаж. Ровно в 03:00 он остановится у дверей игорного дома и будет стоять только три минуты. В 03:03 он укатит прочь, но до того времени ты, парень, должен стоять у него на задних подножках. Не бойся извозчика, он человек осведомленный, если и заметит тебя, виду не подаст. В 03:30 экипаж пересечет рынок Найт-тауна и свернет на Джанк-стрит, в швейный район. Там простоит около двадцати минут, тут тебе нужно быть начеку: туда-сюда будут сновать рабочие, нельзя попадаться им на глаза. Уяснил? В 03:50 экипаж отправится дальше и где-то в половине пятого прибудет в порт. Тебе вновь придется схорониться до тех пор, пока тамошние рабочие не выгрузят доставленные ящики и не переправят их на судно. После этого извозчик ненадолго отлучится и вернется с упитанным господином (неприятный тип, должна тебя предупредить, и очень боязливый; боязливые – народ внимательный, не попадись ему на глаза, парень). У него в руках будет небольшой полосатый саквояж, скорее всего пристегнутый цепочкой к его кисти. Извозчик сопроводит толстяка к двери экипажа, и в тот момент, как он поставит ногу на ступеньку, ты должен выскочить из укрытия и сделать все, чтобы толстяк оказался на земле, а саквояж – раскрылся. Насколько я осведомлена, замка на нем нет, а крепления ручек нехитрые. Не пытайся забрать его – цепочка прочная, да и толстяк завопит от боли, чем привлечет ненужное внимание. Извозчик тайно будет оказывать тебе поддержку, но только до тех пор, пока не сбегутся рабочие. Тут-то и останется только что уносить ноги. И тем лучше для тебя, если к тому моменту ты добудешь то, зачем был отправлен.

– Что я должен забрать? – рискнул задать вопрос Лоскутик и сразу осекся – вдруг Хильде не понравится то, что он ее перебил? Тогда точно не видать ему никакого дела, а обещанное место в банде достанется Отто или еще кому другому. Но, к счастью, женщина не обратила внимания на смороженную им глупость. Она взяла небольшую передышку, чтобы что-то отхлебнуть (вряд ли это вода, – решил Лоскутик; что именно он, по понятной причине, разглядеть не мог, лишь почувствовал, как к горькому запаху опиума примешался другой, жженого сахара или патоки) и раздуть тлевший в трубке уголек. Лоскутик завороженно глядел на то, как красное свечение гуляет по ее белому, испещренному морщинами лицу, тонким бесцветным губам и прищуренным глазам: один – голубой – неотрывно глядел на него, словно без труда различал в той кромешной темноте, что царила в помещении; другой, цвета бутылочного стекла и, вероятно, из него же и вырезанный, старательно отражал дурманящий дымок, а с ним словно и все мысли мальчика.

– В саквояже, – медленно начала Хильда после нескольких основательных затяжек. – Будут деньги. Около 200 марок в новеньких, только что отпечатанных купюрах. Банкноты переписаны, не вздумай позариться на них, малыш. Если они будут украдены, каждый котелок (тот же полисмен), каждый торгаш в Найт-тауне будет об этом знать этим же утром. Не бери их для себя, ни уж тем более для меня. Нас интересуют не деньги, а небольшой металлический футляр в форме полумесяца. Будь уверен, его ни с чем не спутать. К футляру прилагается записная книжка, подбитая красным бархатом, если не сумеешь ее добыть – не страшно, но лучше бы собрать весь комплект. Как только искомое имущество будет при тебе – беги без оглядки. Петляй, что косой, меж контейнеров и флигелей, прячься в темных углах или хоронись среди лодок, которых там, в порту, предостаточно. Сделай все, чтобы уйти от погони – а она будет, даже не сомневайся. И твое счастье, если в ней будут участвовать только толстяк и портовые трудяги. Не жди подмоги от извозчика. Как только вещицы будут у тебя, его роль завершится. Не вздумай также потом возвращаться на то место, где остался экипаж – его, стоит тебе уйти от погони, и след простынет. Отправляйся сразу на рынок, иди только по неосвещенным улочкам и в оба глаза гляди по сторонам. Ровно в 06:30 в южной части рынка объявится мой человек. Его ты сможешь опознать по мятой треуголке и повязке на правой руке темно-красного цвета. Увидишь такого, немедленно обратись к нему со следующими словами: «В этом городе светит когда-нибудь чертово солнце?». Он должен ответить» «Только по чертовым праздникам, малыш». Запомни пароль слово-в-слово. Если ответ на твой вопрос будет хоть немного изменен – уноси ноги. Если же человек в треуголке все скажет правильно, передай ему свою добычу и скройся в толпе. С той минуты твоя работа будет выполнена. Буду ждать тебя здесь, в 09:00, с подробным отчетом. Не оплошай, парень. От этого дела зависит, попадешь ты в банду или нет.

Хильда замолчала, и молчание это длилось долго. Лоскутик переминался с ноги на ногу до тех пор, пока не сообразил, что пауза эта была назначена для того, чтобы он мог уточнить детали операции.

– Что касается оплаты… – начал он и прервался, внутренне весь сжавшись – не сочтет ли Хильда его слова откровенной наглостью?

– Какой еще оплаты? – удивилась женщина (чего, собственно, и следовало ожидать). – Разве вступления в мою команду тебе мало? Ну ты наглец, малыш. Знаешь что, а пригласи-ка сюда Отто. Он уж будет куда исполнительней тебя и уже то, что я даю ему поручение, сочтет за щедрую плату.

– Я не для себя! – воскликнул Лоскутик и поразился тому, как громко прозвучал его голос. – Простите, госпожа. Там, наверху, моя младшая сестренка, Петличка. Она болеет, и скоро зима. Если начнется лихорадка, то…

– Она подохнет, – прервала его Хильда, особенно не церемонясь в выражениях. – Здесь живут только члены банды. Твоя сестра – какая от нее мне польза? Тем более от больной. Не зли меня, малыш, разговор окончен. Ты мне нравишься, но не думай, что можешь этим пользоваться. Попробуешь еще раз надавить на жалость – вышвырну вас обоих из Котла. Ступай. Займись порученной работой. Экипаж остановится у игорного дома ровно в 03:00, ни минутой позже. Не прозевай. И да, малец – не заглядывай в ящики. Ничего хорошего это тебе не сулит, поверь. Пошел прочь.