Право на жизнь. До последнего вздоха

Глава 1 Два выстрела

Апокалипсис не объявляли по телевизору.

Сирены не выли. Никто не предупредил.

Он подкрался тихо – так тихо, что поначалу никто ничего не понял.

Валера заметил это по мелочам. Сначала перестали загружаться сайты. Потом исчезли уведомления в мессенджерах. Лента новостей застыла, словно замёрзла во времени. Он перезагрузил телефон. Потом роутер. Потом компьютер.

Ничего.

Связь умирала слой за слоем, будто кто-то аккуратно, методично обрезал нити, связывавшие людей друг с другом. Интернет, мобильная сеть, телевидение – всё пропало почти одновременно, оставив после себя непривычную, давящую тишину.

Город продолжал жить, но уже как-то неправильно.

На улице ездили машины, в окнах горел свет, люди шли по своим делам. Но в воздухе появилось напряжение – не явное, не осязаемое, а такое, от которого невольно напрягаются плечи.

Позже Валера поймёт, что это был момент отсчёта.

Тот самый миг, когда старый мир ещё существовал формально, но по сути уже был мёртв.

Власти наверняка пытались что-то предотвратить. Возможно, панику. Возможно, массовое бегство. Возможно, они просто тянули время. Но отключённая связь не успокоила людей – она лишила их уверенности.

А уверенность исчезает быстрее всего.

Валере было семнадцать.

Возраст, в котором большинство ещё верит, что всё плохое где-то далеко и не по-настоящему. Но Валера никогда так не думал. Истории о катастрофах, эпидемиях и конце цивилизации он не воспринимал как фантастику – скорее как предупреждение.

Пока остальные спрашивали «что происходит?»,

он уже задавал себе другой вопрос:

что делать дальше?

Он направился в туристический магазин на соседней улице. Там продавалось снаряжение – рюкзаки, спальники, ножи… и кое-что ещё. Законного оружия немного, но даже это сейчас значило всё.

Магазин был почти пуст. Ни продавцов, ни охраны. Кто-то уже ушёл, кто-то сбежал. Валера не раздумывал. Он забрал всё, что мог унести: снаряжение, патроны, оружие. Чувство вины мелькнуло на секунду – и исчезло. Старый мир уже не работал.

Следующей точкой был продуктовый магазин.

Там царил хаос.

Люди кричали, толкались, роняли тележки. Полки были наполовину пусты, остальное – разбросано по полу. Раздавленные упаковки, рассыпанный сахар, разлитая вода. У кого-то дрожали руки, кто-то плакал, кто-то уже дрался.

Валера действовал хладнокровно.

Он собирал только нужное: крупы, консервы, воду. Ничего лишнего. Никаких «на всякий случай». Рюкзак быстро потяжелел.

Долго задерживаться было опасно.

Он направился домой.

Их маленький город пока был чист. Ни одного заражённого. По официальным, ещё недавно доступным данным, ближайший очаг находился в ста двадцати километрах. Это давало время. Немного, но всё же – время.

Съёмная квартира встретила его тишиной.

Валера аккуратно разложил вещи на полу и сделал учёт. Проверил запасы, веса, сроки. Затем достал свой тревожный рюкзак – тот всегда стоял собранным у входа, как насмешка над знакомыми, считавшими его параноиком.

Теперь он пригодился.

Валера переложил содержимое в новый, большой рюкзак, тщательно распределяя груз. Зарядил оружие. Проверил ещё раз.

Он запер дверь на все замки, прошёл в комнату и сел на диван.

Только теперь, когда всё было сделано, до него дошло:

мир, каким он его знал, закончился.

Постоянный гул давил на уши, будто город одновременно задыхался и кричал. Валера подошёл к окну и осторожно выглянул наружу.

Улицы застряли в пробках. Машины стояли бампер к бамперу, водители сигналили, пытались объехать друг друга по тротуарам, выскакивали на встречку. В воздухе висел дым – от выхлопов и где-то дальше, видимо, от пожаров. Люди спешили. Люди бежали. Люди пытались уехать от этого безумия, ещё не понимая, что уйти уже некуда.

Паника рождала новую опасность.

Мародёры появились быстро – слишком быстро, будто ждали сигнала. Валера заметил нескольких человек в тёмной одежде. У кого-то в руках были биты, у кого-то – лом или арматура. Они ходили по дворам и улицам, выхватывая сумки, вытаскивая людей из машин, забирая всё, что попадалось под руку.

Закон перестал существовать.

Вечернее солнце било прямо в глаза, окрашивая город в обманчиво тёплые оттенки. Валера дёрнул шторы и резко их задёрнул. Квартира снова погрузилась в полумрак.

Он начал ходить из комнаты в комнату, быстро, почти машинально, осматривая пространство. Что ещё можно взять? Что может понадобиться? Каждая мелочь сейчас имела значение.

Оставаться здесь он не собирался.

Этот город стал ловушкой.

В ста двадцати километрах от его города находилась ближайшая зона заражения – место, откуда уже приходили тревожные сведения. Не эпицентр катастрофы и не начало конца всего мира, но именно там впервые начали фиксировать заболевших так близко к ним.

И именно в этом городе жила его семья.

Большинство людей сейчас стремились как можно дальше от подобных мест. Дороги были забиты машинами тех, кто уезжал в противоположную сторону, цепляясь за призрачную надежду, что расстояние всё ещё может спасти. Валера прекрасно это понимал. Он знал, что двигаться туда – значит идти навстречу опасности, сознательно сокращая себе шансы.

Но выбора у него не было.

Оставаться здесь означало ждать, пока заражение доберётся до их города. Убегать – значит бросить самых близких в месте, где угроза уже была реальностью. Мысль об этом была невыносимой.

Ехать нужно было сейчас. Пока ещё есть время. Пока дороги не стали окончательно непроходимыми. Пока слово «заражение» всё ещё означало шанс, а не приговор.

Он должен был рискнуть.

Ради них.

Валера больше не сомневался.

Он быстро собрал рюкзак, проверил застёжки, ещё раз мысленно прошёлся по списку: вода, еда, лекарства, патроны. Всё на месте. Тишина квартиры давила сильнее уличного шума. Здесь было слишком спокойно – и потому опасно.

Он открыл дверь и вышел.

Подъезд встретил его эхом шагов и запахом пыли. На улице мир окончательно сорвался с привычных рельсов.

Люди были везде. Кто-то бежал, кто-то кричал по телефону, тщетно пытаясь дозвониться. Женщина сидела прямо на асфальте и рыдала, обхватив голову руками. Мужчина орал на детей, требуя быстрее садиться в машину, хотя двигаться было уже некуда. Паника текла по улицам, заражая быстрее любой болезни.

Разруха приходила стремительно.

Брошенные автомобили перегородили дороги. Витрины некоторых магазинов были разбиты, двери – выбиты. Где-то слышался звон стекла, где-то – чужой крик, слишком резкий, чтобы быть обычным. Валера шёл быстро, не останавливаясь, стараясь не смотреть людям в глаза. Сейчас каждый был опасен.

К краю города он вышел только к вечеру.

На окраине движение окончательно встало. Машины застряли в хаотичной пробке, будто свалке из металла и страхов. Среди них Валера заметил легковую машину с заведённым двигателем. Внутри сидел мужчина – неподвижный, уставившийся в одну точку перед собой.

Валера подошёл ближе.

Мужчина даже не повернул голову. Руки его вцепились в руль, губы шевелились, но слов не было слышно. Он оцепенел. Страх сломал его раньше, чем что-либо ещё.

– Выходи, – коротко сказал Валера.

Ответа не последовало.

Он не стал спорить и уговаривать. Размышления сейчас стоили времени. Валера распахнул дверь, дёрнул мужчину за куртку и буквально вытащил наружу. Тот не сопротивлялся – просто рухнул на асфальт.

Секунда – и Валера уже сидел за рулём.

Он знал, что делает. Завтра у него должен был быть последний экзамен в автошколе. Практику он давно отъездил, инструктор часто говорил, что Валера водит лучше многих взрослых. Теория была выучена, руки помнили движение, ноги – педали.

Он включил передачу и нажал газ.

Машина рванула вперёд.

Валера объезжал пробку по встречке, сворачивал на узкие просёлочные дороги, перескакивал через ямы, рискуя, но не сбавляя скорости. Город медленно оставался позади – вместе с криками, хаосом и страхом.

Впереди была дорога.

И семья.

Он торопился навстречу им, даже не зная, что ждёт его впереди.

Валера ехал уже долго. Дорога растянулась, время потеряло чёткие границы. За окнами мелькали тёмные силуэты деревень, редкие огни, брошенные автомобили. Он включил радио – почти машинально, не ожидая ничего услышать.

Пустота.

Шипение.

Треск помех.

Он медленно перебирал частоты, поворачивая ручку, и уже собирался выключить радио, когда сквозь шум прорвался обрывок голоса.

– …если кто-то слышит…

Валера резко убавил скорость и остановил настройку. Сердце ударило сильнее.

Секунды тянулись. Только шипение. Он уже решил, что ему показалось, но потом голос раздался снова – хриплый, уставший, отчаянный.

– Мы в посёлке… в церкви… я с семьёй… пожалуйста…

Сообщение повторялось с паузами, будто человек говорил на последнем издыхании. Название посёлка Валера различил не сразу, но узнал его – он был недалеко от трассы.

Это могло быть ловушкой.

Это могло быть слишком поздно.

Но это мог быть человек.

Валера свернул с дороги.

По пути он видел многое: перевёрнутую машину с распахнутыми дверями, следы крови на асфальте, брошенные дома с настежь открытыми окнами. Один раз ему показалось, что кто-то шевелится в поле, но он не остановился.

Посёлок встретил его мёртвой тишиной.

Церковь стояла на окраине – старая, тёмная, с потемневшим крестом. Валера заглушил двигатель ещё издалека и остановился, чтобы звук не привлёк внимание. Несколько секунд он просто сидел, прислушиваясь, сжимая руль до боли в пальцах.

Потом вышел.

Пистолет он взял в правую руку. Ружьё закинул за плечо. Шаги старался делать мягкими, почти скользящими. Дверь церкви оказалась приоткрытой.

Внутри было темно и пахло сыростью.

Он сделал несколько шагов – и в этот момент из темноты на него бросились двое.

Мужчина и женщина, на вид среднего возраста. Их движения были резкими, неправильными. Рты открывались в беззвучном крике, глаза были пустыми.

Валера не отступил.

Рука сама поднялась.

Два выстрела.

Почти без паузы.

Пули вошли в головы.

Тела рухнули на пол.

Гул в ушах был оглушительным. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Руки дрожали. Прокручивалась одна мысль: я только что убил людей. Пусть уже не живых – но людей.

Где-то в глубине церкви раздался пронзительный визг. Потом – плач. Громкий, срывающийся, настоящий.

Валера стоял ещё несколько секунд, пытаясь восстановить дыхание. Потом выдохнул, включил фонарик и двинулся дальше, стараясь идти тише.

Он осматривал ряды, алтарь, углы – пусто. Тогда он поднял взгляд наверх.

На балконе второго этажа стояла девушка.

Она замерла, прижав руки к груди, вся в слезах. Валера мгновенно направил на неё пистолет.

– Не двигайся, – тихо, но жёстко сказал он.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде не было пустоты. Только страх.

– Встань. Медленно. Покажи руки. Ноги. Шею.

Девушка заплакала сильнее, но послушалась. Она торопливо закатывала рукава, путаясь, ошибаясь, вздрагивая от каждого движения. Руки дрожали так, что ткань выскальзывала из пальцев. Лицо исказилось гримасой ужаса – не притворного, настоящего.

Валера внимательно следил за ней, не опуская оружия.

Сейчас ошибаться было нельзя.

Валера ещё несколько секунд держал девушку на прицеле, затем медленно опустил пистолет.

– Подойди, – сказал он и сам удивился, насколько глухо и чуждо прозвучал его голос.

Она подчинилась. Осторожно, почти крадучись, словно боялась резкого движения. Валера сел на ближайшую лавку – ноги больше не держали. В тот же миг его накрыла дрожь. Сначала мелкая, едва заметная, затем сильнее, так, что зубы начали стучать.

В глазах потемнело.

Пол под ногами будто поплыл.

Мысли спутались.

Два выстрела.

Падающие тела.

Глухой удар о камень.

Первое убийство.

Он сжал пистолет двумя руками, боясь, что выронит. Воздуха не хватало – вдохи выходили рваными, неглубокими. Казалось, если он сейчас закроет глаза, всё вернётся обратно: тишина, светлая жизнь, обычный мир. Но запах пороха и крови никуда не исчезал.

Девушка уже стояла рядом. Даже теперь, когда оружие больше не было направлено на неё, она держала руки поднятыми. Тело её тряслось не меньше его.

Слёзы лились потоками. Не аккуратно, не красиво – а как бывает только в самой настоящей истерике. Горло сдавливал срывающийся плач, дыхание было сбивчивым, сиплым.

Она видела смерть своих родителей.

Дважды.

Первый раз – когда они заболели, когда в них что-то сломалось и исчез тот самый взгляд.

Второй – когда они рухнули на пол от пуль незнакомца, ворвавшегося в церковь с оружием в руках.

Теперь этот незнакомец сидел перед ней.

Испуганный. Трясущийся. Опасный.

Она не знала, чего ждать дальше. Она не знала, заражена ли она сама – или сколько времени у неё осталось, если заражена. Она не знала, человек он или мародёр, который просто ещё не решил, что с ней делать.

А Валера поднял на неё взгляд и впервые по-настоящему понял:

он не спаситель.

он просто выживший.

И теперь на нём лежит чужая жизнь.

Глава 2 Проверка на человечность.

– Как тебя зовут? – спросил Валера.

Она вздрогнула, словно голос задел что-то внутри неё. Ответ прозвучал не сразу.

– Вика…

Слово едва слышно сорвалось с губ, застряло где-то между вдохами. Валера кивнул и позволил себе посмотреть на неё внимательнее.

Она была почти его возраста. Это чувствовалось не по росту и не по одежде – по тому, как она стояла, как пыталась выглядеть взрослой, не будучи ей. В лице ещё не успело исчезнуть что-то подростковое, наивное, даже несмотря на ужас последних часов.

Фонарик выхватил из темноты пряди светлых, пшеничных волос. Они были растрёпаны, прилипли к лицу от слёз. Когда Вика подняла глаза, Валера заметил их цвет – зелёные, слишком яркие, слишком живые для церкви, где пахло порохом и смертью.

Она медленно опустила руки, но не подходила ближе, всё ещё опасаясь его. Вика смотрела так, будто перед ней стоял не человек, а решение – смертельно важное и непонятное.

Валера отвёл взгляд первым.

Валера сидел на лавке, не двигаясь, всё ещё ощущая дрожь в руках и тяжесть после первого убийства. Вика стояла рядом, стараясь не дышать слишком громко, каждая мышца её тела напряжена, словно она готовилась в любой момент убежать или упасть.

– Мама… отец… – начала она, голос срывался. – Мама заболела… превратилась… Мы… мы привязали её к стулу, чтобы… чтобы она не могла навредить… Но она вырвалась… и… заразила отца. Я спряталась… и… – она глотнула слёзы – они напали на меня… и… – голос оборвался, она не могла продолжать.

Валера молчал, прислушиваясь к её словам, каждый звук казался острым, как удар ножом. Он уже видел последствия: тела родителей на полу, пустые глаза, трупы, которые ещё недавно были живыми людьми.

– Ты… их убил, – прошептала Вика, почти не веря.

– Они… – Валера тяжело вздохнул, – они напали на меня. Я не мог иначе.

Слёзы хлынули по щекам Вики, её руки дрожали, губы сжимались, горло сдавливало от рыдания. Она видела их смерть дважды: сначала от болезни, потом от его рук, но теперь она не могла понять, что это значит, кто он перед ней – враг, случайный убийца или просто выживший, оказавшийся в этом аду первым.

Валера продолжал сидеть, молчал, наблюдая за ней. Он не давал ей подходить ближе, не делал резких движений. Каждый вдох был тяжёлым, но постепенно дрожь в руках становилась слабее, а разум начал возвращаться, пусть и медленно.

– Ты… осталась одна? – наконец спросил он.

– Да… – выдавила она сквозь слёзы. – Я спряталась… и ждала… – её голос дрожал, дыхание сбивалось, но в нём чувствовалось отчаяние и выживание одновременно.

Валера кивнул, снова поднял взгляд на Вику. Она была семнадцатилетней девочкой, живой и настоящей, застывшей между ужасом и выживанием. Теперь их пути были связаны, хотя они ещё не знали, как долго смогут оставаться живыми вместе.

Он встал, не убирая оружие, и сделал шаг к выходу. Вика осторожно последовала за ним, не отводя взгляд от его движения. Снаружи ждала ночь, пустая дорога и неизвестность.

Каждый шаг отдавался эхом по деревянному полу, и каждый звук казался опаснее всего, что они пережили до этого.

– Не смотри вниз, – сухо бросил Валера, когда они поравнялись с телами.

Он не пытался быть мягким. На это не было времени. Он просто схватил её за локоть – жёстко, фиксируя, – и повёл к выходу, стараясь держаться так, чтобы загородить собой обзор.

Вика всхлипнула, споткнулась, но пошла. Она всё же скосила глаза. Всего на долю секунды. Этого хватило, чтобы её ноги подогнулись. Валера едва успел подхватить её, почти волоком вытаскивая через порог на улицу.

Ночной воздух ударил в лицо холодом и запахом прелой листвы, вытесняя смрад пороховой гари.

– Дыши, – приказал он. – Глубоко.

Она жадно глотала воздух, опираясь о стену церкви. Её трясло так, что зубы выбивали дробь. Валера на секунду замер, осматриваясь.

Темнота вокруг была густой, вязкой. Деревья шумели от ветра, и в этом шуме чудились шаги, шёпот, скрип дверей. Паранойя снова вцепилась в затылок.

– Машина там, – он мотнул головой в сторону дороги. – Бежать можешь?

Вика кивнула. Движение вышло дерганым, кукольным.

Они добрались до автомобиля быстро. Валера усадил её на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и тут же обежал машину, ныряя за руль. Щёлкнули блокираторы дверей. Только тогда он позволил себе выдохнуть.

Внутри пахло старым пластиком и бензином. Знакомый, безопасный запах.

Он завёл двигатель. Фары выхватили кусок разбитой дороги и покосившийся забор.

Вика сидела, обхватив себя руками, глядя в одну точку перед собой.

– Пить хочешь? – спросил Валера, трогаясь с места.

Она кивнула головой.

Он одной рукой пошарил в рюкзаке, лежащем сзади, достал бутылку и протянул ей.

Она пила жадно, обливаясь, давясь водой, словно не пила несколько дней. Валера не мешал. Он вёл машину, чувствуя, как адреналин медленно уходит, оставляя вместо себя свинцовую усталость.

Его план трещал по швам.

В уравнении появилась новая переменная. Лишний рот. Лишний груз. Лишний риск.

Рационы были рассчитаны на одного. Вода – на одного. Патроны… патронов было мало даже для одного.

«Я должен был оставить её там», – промелькнула холодная, рациональная мысль.

Но он тут же отогнал её. Оставить семнадцатилетнюю девчонку в церкви с трупами родителей посреди вымершего посёлка – это было бы убийством. Медленным и жестоким. А он и так сегодня убил достаточно.

– Куда мы едем? – голос Вики прозвучал тихо, хрипло, вырывая его из мыслей.

Валера помолчал, подбирая слова. Врать смысла не было.

– В сторону Орловки. Там мои родители и младший брат.

– Это же… – она повернулась к нему, и в свете приборной панели он увидел, как расширились её глаза. – Это в сторону зоны. Туда, откуда все бегут.

– Я знаю.

Повисла тишина. Только шуршание шин и гул мотора.

– У меня там никого нет, – прошептала Вика. – Родственники в другом городе, связи нет… Я не знаю, что делать.

– Пока просто едешь со мной, – отрезал Валера. – Я не брошу тебя на дороге. Но у меня есть цель. Если тебе с ней не по пути – скажешь, где высадить.

Она ничего не ответила, только сильнее вжалась в кресло, натягивая рукава кофты на пальцы. Ей было страшно, но одиночество сейчас пугало её больше, чем парень с пистолетом, который вёз её в эпицентр ада.

Валера снова посмотрел на дорогу.

Впереди, на горизонте, небо странно светилось багровым. Это был не закат и не рассвет.

Это были пожары.

Километры таяли. Они проезжали мимо пустых заправок и брошенных фур. Один раз Валера резко свернул в поле, объезжая завал из сожжённых машин. Он вёл уверенно, хотя руки на руле всё ещё слегка подрагивали – отголосок того, что произошло в церкви.

– Валер, – вдруг позвала она.

– Что?

– Спасибо.

Он не ответил. Слово царапнуло слух. «Спасибо» за то, что застрелил её родителей? «Спасибо» за то, что не бросил? В новом мире слова благодарности казались фальшивыми монетами. Имели значение только действия.

Он потянулся к радиоприемнику, надеясь поймать хоть что-то, кроме шума.

Тишина.

А потом, сквозь треск, пробился новый звук. Не голос.

Сигнал.

Ритмичный, механический писк. Три коротких, три длинных, три коротких.

SOS.

– Слышишь? – встрепенулась Вика.

– Слышу.

– Это…

– Это военная частота, – перебил её Валера, вслушиваясь. – Гражданские рации так не звучат.

– Военные? Они помогут?

Валера мрачно усмехнулся.

– Или добьют.

Он взглянул на карту, лежащую на соседнем сиденье. Сигнал становился чище по мере того, как они приближались к границе области. Туда, где была его семья.

Военные что-то охраняли. Или кого-то сдерживали.

Валера понял, что его простой план «приехать и забрать» только что превратился в самоубийственную миссию. Между ним и семьей стояла не только инфекция, но и, возможно, кордоны. А у людей с погонами разговор короткий.

Он покрепче перехватил руль.

– Попробуй поспать, – сказал он Вике, не глядя на неё. – Завтра будет тяжёлый день.

– А ты?

– А я буду думать, как нам не сдохнуть.

Вика закрыла глаза, но он знал, что она не уснёт.

Машина неслась в темноту, навстречу багровому зареву, которое становилось всё ярче, окрашивая низкие облака в цвет запёкшейся крови.

Дорога стала монотонной. Темнота за стеклом сгустилась, превратив лес в сплошную чёрную стену, и только фары выхватывали из неё куски асфальта да редкие дорожные знаки.

В салоне повисла тяжёлая, липкая тишина. Не та, спокойная, когда людям комфортно молчать вместе, а та, что давит на уши и заставляет мысли возвращаться к самому страшному. К церкви. К выстрелам. К тому, что они едут в неизвестность.

Вика заёрзала на сиденье. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не теребить край куртки и не думать о том, что осталось позади. Она потянулась к бардачку. Щёлкнул замок. Крышка откинулась, вывалив на колени ворох вещей: пачку влажных салфеток, какие-то чеки, солнечные очки и маленький предмет, звякнувший о пластик.

– Флешка, – пробормотала она, поднимая накопитель с брелоком в виде пушистого кота. – Можно?

Валера на секунду напрягся. Это были чужие вещи. Чужая жизнь, которую он прервал, вытащив владельца на асфальт. Но Вика этого не знала. Для неё эта машина была просто транспортом, на котором он её спас.

– Валяй, – коротко бросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Посмотрим, что там.

Вика воткнула флешку в разъём магнитолы. Экран мигнул, считывая данные.

Пару секунд висела тишина, а потом салон наполнили густые, уверенные басы.

Это была Лолита.

Голос певицы – хрипловатый, глубокий, узнаваемый с первой ноты – ворвался в их замкнутый мир.

Валера удивлённо приподнял бровь. Он ожидал чего угодно – шансона, рока, попсы из радио-ротации, но не этого. Выбор того мужика, который остался сидеть на дороге с пустыми глазами, оказался до странности живым.

«В сотый раз повторять по-новому: «Не уйду», хоть мотаешь нервы…»

Громкая музыка казалась неуместной, почти кощунственной, перекрывая звук мотора. Валера хотел было убавить звук – мало ли кто услышит снаружи, – но краем глаза заметил, как Вика откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Её плечи, до этого напряжённо приподнятые, чуть опустились.

Он убрал руку от регулятора громкости.

Бит был простым, но навязчивым. Тум-тум-тум. Он бил прямо в грудь, резонировал с пульсом.

«Я не могу доказать обратного, всё в тебе меня дико бесит…»

Валера продолжал смотреть на дорогу, но его пальцы на чужом руле сами собой начали отбивать ритм.

Тум-тум-тум.

Сначала едва заметно. Просто нервное постукивание, выход для адреналина, который всё ещё кипел в крови.

Вика открыла глаза. Она заметила, как пальцы Валеры стучат по пластику. Уголок её губ дрогнул в слабой, неуверенной улыбке. Она не знала, чья это музыка, но сейчас это было неважно. Важно было то, что эта музыка была из того мира. Из нормального.

«Ешь, люби и молись, пока я в твоём сердце оставляю улики…» – грянул припев.

Валера вдруг начал подпевать. Тихо, себе под нос, почти не разжимая губ:

– …чтобы как-то спастись…

Это вышло само собой. Просто нужно было выпустить пар. Нужно было перекричать тишину в голове и забыть ощущение тяжести пистолета в руке.

Вика посмотрела на него с удивлением, а потом подхватила. Её голос был тоньше, звонче, но сейчас в нём прорезалась какая-то отчаянная дерзость.

– …Я поцелуем заткну твои крики! – пропела она, попадая в такт.

Валера повернул голову и впервые за этот бесконечный день улыбнулся. Не натянуто, не зло, а по-настоящему. В этой ситуации был какой-то сюрреалистичный абсурд, и этот абсурд спасал их от безумия.

– Громче! – крикнул он, перекрывая музыку. – Давай!

Он выкрутил ручку громкости вправо. Чужие колонки захрипели, не справляясь с мощью припева, но это было плевать.

– ЕШЬ! – крикнул Валера.

– ЛЮБИ! – подхватила Вика, уже не стесняясь, срываясь на крик.

– МОЛИСЬ! – заорали они хором.

Машина неслась сквозь тьму, разрезая фарами ночь и красный туман пожаров на горизонте. Внутри маленькой капсулы из металла и стекла больше не было места страху. Они орали песню, фальшивя, не попадая в ноты, переглядываясь и смеясь.

Валера колотил ладонью по рулю в такт ударным.

– ПОКА Я В ТВОЁМ СЕРДЦЕ ОСТАВЛЯЮ УЛИКИ!

Вика размахивала руками, словно была на концерте, а не в машине, несущейся в эпицентр катастрофы. Она трясла головой, и её светлые волосы летали по салону.

Это была истерика, но истерика радостная. Очищающая. Они забыли про трупы в церкви. Забыли про пустые города.

Был только этот момент. Была Лолита, которая своим мощным голосом разрешала им жить на полную катушку, раз уж терять больше нечего.

– ЧТОБЫ КАК-ТО СПАСТИСЬ! – орал Валера, чувствуя, как с каждым словом из груди выходит чёрный ком напряжения.

– Я ПОЦЕЛУЕМ ЗАТКНУ ТВОИ КРИКИ! – вторила ему Вика, и в её глазах блестели слёзы, но это были уже не слёзы горя.

Песня шла к финалу.

– я поцелуем заткну твои крики— выдохнула Вика, когда музыка начала затихать.

Она засмеялась – громко, заливисто. И Валера тоже рассмеялся. Напряжение, державшее его в тисках последние часы, лопнуло, как перетянутая струна.

Музыка стихла. Следующий трек ещё не начался. Только шуршание шин и их тяжёлое дыхание, как после долгого бега. Улыбки медленно сползали с лиц, но в глазах уже не было той ледяной пустоты, что была у церкви.

– Классная песня, – сказала Вика, откидываясь назад и глядя на Валеру с благодарностью. – Откуда она у тебя?

– Не знаю, – честно ответил Валера, глядя на дорогу. – Просто… нашлась.

Он мысленно поблагодарил того незнакомца, чью машину он забрал. Может, он и не спас ему жизнь, но его флешка только что спасла их рассудок.

Валера снова сжал руль. Теперь руки не дрожали.

Они были живы. Они были здесь. И они были готовы ехать дальше.

Валера нажал на газ. Машина рванула вперёд, но почти сразу пришлось затормозить. Пробка сгустилась. Здесь, в низине, автомобили стояли плотно, перекрывая почти все полосы. Пришлось ползти со скоростью пешехода, лавируя между бамперами и открытыми дверями.

Фары выхватывали из темноты фрагменты чужих жизней: чемодан, вывалившийся из багажника, детскую коляску, перевёрнутую на обочине, разбросанные по асфальту мягкие игрушки.

– Не смотри по сторонам, – тихо сказал Валера. – Просто смотри на дорогу.

Но Вика смотрела.

Они проезжали мимо семейного минивэна. Окна его были запотевшими изнутри, покрытыми жирными разводами, словно кто-то долго и упорно терся о стекло.

Свет фар Валеры скользнул по заднему боковому окну.

Внутри, на высоком детском кресле, сидел ребенок.

Мальчик, лет пяти. В яркой шапке с помпоном, съехавшей набок.

Он казался спящим, уронив голову на грудь.

Но как только свет ударил ему в лицо, он вскинулся.

Резко. Нечеловечески быстро.

Вика ахнула, прижав ладонь к рту.

Мальчик ударился лицом о стекло. Раз, другой. Его маленькие руки, скрюченные в спазме, царапали обивку. Рот открывался и закрывался, пытаясь укусить невидимого врага, но звука не было слышно за двойным стеклом.

Самое страшное было не в его пустых, бельмастых глазах. И не в серой коже.

Самое страшное было в том, что он не мог встать.

Пятиточечные ремни безопасности – надежные, дорогие, призванные спасти жизнь при аварии – держали его намертво.

Они впивались в маленькое тело, фиксируя плечи и грудь. Родители пристегнули его, чтобы спасти. Они позаботились о безопасности.

И теперь он был прикован к этому креслу навечно, превратившись в маленького, яростного монстра, запертого в плюшевой ловушке.

Он бился в конвульсиях, пытаясь дотянуться до проезжающих мимо живых, но ремни лишь натягивались, возвращая его обратно в спинку кресла.

– Господи… – прошептала Вика. Слёзы брызнули из её глаз мгновенно, без предупреждения. – Он же… он же пристёгнут.

Валера сцепил зубы так, что заходили желваки. Он ударил по газу, рискуя зацепить зеркалом соседний джип, лишь бы быстрее проехать этот минивэн. Лишь бы не видеть этот помпон и эти маленькие, царапающие стекло пальцы.

– Не смотри! – рявкнул он, грубее, чем хотел.

Минивэн остался позади, скрылся в темноте. Но образ мальчика, бьющегося в путах заботы своих родителей, остался висеть перед глазами.

Минивэн остался позади, но уехать далеко не получилось.

Метров через пятьсот дорога окончательно умерла.

Это была уже не пробка. Это была свалка. Огромная фура с логотипом продуктовой сети сложилась пополам, перегородив обе полосы и обочину. Вокруг неё, как муравьи, застыли десятки легковушек. Кто-то пытался объехать затор по полю, но завяз в осенней грязи. Кто-то врезался в отбойник.

Металл, стекло и тишина.

Валера заглушил мотор.

– Всё, – сказал он, ударив ладонью по рулю. – Приехали.

Вика молчала, глядя на стену из машин перед ними.

– Дальше пешком? – наконец спросила она. Голос был тусклым, безжизненным.

– Да. Объезжать по полям в темноте я не рискну. Застрянем – станем консервами.

Он открыл дверь. Холодный воздух тут же ворвался в салон, вытесняя остатки тепла.

– Собирайся. Тёплые вещи на себя.

Они вышли наружу.

Валера действовал быстро, стараясь не давать себе времени на раздумья. Он вытащил из багажника свой новый, купленный в тур-магазине рюкзак. Переложил туда патроны, консервы, воду. Проверил палатку – компактный сверток в чехле.

Вика суетилась рядом. Она натянула на себя найденную в машине чужую ветровку поверх своей куртки. Вид у неё стал нелепый, капустный, но сейчас мода никого не волновала.

Перед тем как закрыть машину, Вика на секунду задержалась. Она выдернула из магнитолы флешку с брелоком-котом и сунула её в карман.

– Пусть будет, – сказала она, поймав взгляд Валеры. – Как талисман.

Валера кивнул. Он запер машину на ключ, хотя понимал, что это бессмысленно. Просто привычка из прошлой жизни.

– Идти в ночь нельзя, – сказал он, оглядываясь. – Мы уставшие, на нервах. Совершим ошибку.

– И что нам делать ? – Вика покосилась на забитую машинами трассу. – Спать в одной из машин ?

– Нет. Там опасно. Если кто-то… или что-то пойдёт по дороге, они будут проверять салоны.

Он указал рукой в сторону от трассы.

Вдоль дороги тянулась густая лесопосадка – полоса старых тополей и кустарника, отделяющая асфальт от полей.

– Вон туда. Отойдём метров на сто-двести, чтобы с дороги нас не было видно, но и в глубь леса лезть не будем. Переночуем, а на рассвете выдвинемся.

Они перелезли через отбойник и спустились в кювет.

Под ногами чавкала сырая земля и прелая листва. Ветки хлестали по лицу. Валера шёл первым, светя фонариком строго под ноги, чтобы луч не было видно издалека. Вика держалась за лямку его рюкзака, боясь отстать хоть на шаг.

Они отошли совсем недалеко. Шум дороги – редкие скрипы металла, завывания ветра в открытых дверях машин – всё ещё был слышен, но стал приглушённым.

– Здесь, – Валера сбросил рюкзак на небольшой поляне между двумя толстыми стволами.

Ставить палатку пришлось в темноте, почти на ощупь, подсвечивая лишь самым тусклым режимом фонаря. Руки мёрзли, колышки входили в землю тяжело. Но когда нейлоновый купол наконец поднялся, Валера почувствовал странное облегчение.

Это был их дом. Пусть временный, пусть тряпочный, но дом.

Они залезли внутрь, застегнули молнию.

Мир сузился до двух квадратных метров пространства.

Спальник был один на двоих – тот самый, который Валера успел схватить в магазине. Он расстегнул его, превратив в одеяло.

– Холодно, – прошептала Вика, обхватив колени руками.

Валера сел рядом, положив оружие у входа, так, чтобы можно было схватить его за секунду.

– Ложись. От дыхания нагреется.

Они легли на жёсткое дно палатки, настелив под себя куртки. Валера накрыл их спальником. Вика дрожала – то ли от холода, то ли от отходняка после увиденного в минивэне.

Снаружи, со стороны дороги, донесся звук. Глухой удар. Потом скрежет. Будто кто-то провёл металлом по металлу.

Вика вздрогнула и вцепилась в рукав Валеры.

– Тише, – шепнул он ей на ухо. – Мы далеко. Нас не видно.

Они лежали в темноте, прислушиваясь к дыханию друг друга и звукам умирающего мира в ста метрах от них. Машина осталась там, на дороге – железная коробка, которая больше не могла их защитить. Теперь между ними и ночью была только тонкая ткань палатки.

– Спокойной ночи, – едва слышно сказала Вика.

– Спокойной ночи.

Валере не хватало именно этого чтобы закрыть глаза. Спокойного домашнего слова…

Утро началось не со света, а с холода.

Он просачивался сквозь тонкие стенки палатки, липкий, сырой, пахнущий прелой листвой и туманом. Валера проснулся первым. Он лежал неподвижно, глядя в нейлоновый потолок, на котором скопились капли конденсата.

Рядом дышала Вика. Во сне она свернулась в тугой комок, подтянув колени к подбородку, пытаясь сохранить тепло. Её лицо было скрыто капюшоном огромной чужой ветровки, виднелся только кончик носа и прядь светлых волос.

Валера осторожно, по миллиметру, выпростал руку из-под спальника и посмотрел на часы. Пять сорок утра.

Снаружи было тихо. Слишком тихо для места, где в ста метрах застряли сотни машин. Ни сигналов, ни криков. Только редкое карканье ворон.

Он сел, чувствуя, как затекли мышцы. Каждое движение давалось с трудом, тело протестовало, требуя вернуться в тепло. Но лежать было нельзя.

Валера потянулся к рюкзаку. Стараясь не греметь, достал банку консервов – гречка с говядиной – и складной нож.

Щелчок открываемой банки прозвучал в тишине как выстрел.

Вика вздрогнула и резко открыла глаза. В первую секунду в них был чистый, животный ужас – она не понимала, где находится. Потом взгляд сфокусировался на Валере, на брезентовых стенах, и ужас сменился глухой, беспросветной тоской.

– Доброе утро, – тихо сказал Валера. – Если это можно так назвать.

Вика ничего не ответила. Она медленно села, кутаясь в спальник, как в кокон. Её трясло – мелкой, противной дрожью.

– Надо поесть, – Валера протянул ей банку и ложку. – Греть не будем. Огня разводить нельзя, дым привлечёт внимание.

Вика посмотрела на банку. Серый жир застыл на поверхности крупы белёсой коркой. Выглядело это отвратительно.

– Я не хочу.

– Надо, Вик. Организму нужно топливо. Мы вчера потратили всё, что было. Сегодня идти много.

Она механически взяла банку. Зачерпнула ложкой холодную кашу, поднесла ко рту.

И замерла.

Валера видел, как её рука начала дрожать. Сначала едва заметно, потом сильнее, пока ложка не звякнула о край жестянки.

– Я не могу… – прошептала она.

– Просто проглоти. Не жуй, если не лезет.

– Нет, Валера, я не могу! – её голос сорвался, стал тонким и ломким. – Я не могу есть… я не могу идти… Я ничего не могу!

Она отшвырнула банку. Та ударилась о рюкзак, но, к счастью, не перевернулась. Вика закрыла лицо руками и начала раскачиваться из стороны в сторону.

– Зачем мы проснулись? – глухо завыла она в ладони. – Зачем? Там, в машине… тот мальчик… мои родители… Это всё не кончится, понимаешь? Мы просто продлеваем это. На час, на день. Какая разница?

Валера замер. Он знал, что должен сказать что-то ободряющее, что-то мужское и уверенное, вроде «мы прорвемся». Но слова застряли в горле.

Потому что он думал о том же самом.

Всю ночь ему снилось, как он добирается до дома, открывает дверь, а там – пустота. Или того хуже – не пустота.

Вика начала задыхаться. Её вдохи стали короткими, свистящими, будто воздуха в палатке не осталось.

– Я не пойду, – она мотала головой, вцепившись пальцами в волосы. – Оставь меня. Пожалуйста. Я просто останусь здесь. Я лягу и засну. Я не хочу видеть, как ты… как ты умрёшь. Или как я…

Паническая атака накрывала её с головой. Валера видел это в фильмах, читал в статьях, но видеть это вживую, в тесной палатке посреди леса, было страшно. Она распадалась на части прямо у него на глазах.

Валера отложил нож. Он подвинулся ближе, пересиливая собственное оцепенение.

– Вика.

– Нет! Не трогай! Уходи!

Он жёстко взял её за плечи. Сквозь толстую куртку он чувствовал, какая она хрупкая, как напряжены её мышцы.

– Вика, смотри на меня!

Она подняла лицо. Глаза были красными, зрачки расширены, губы искусаны в кровь. Она смотрела не на него, а сквозь него.

– Дыши, – скомандовал он. – Вместе со мной. Вдох.

– Я не…

– Вдох! – рявкнул он, и она рефлекторно втянула воздух. – Держи. Раз, два, три. Выдох.

Она выдохнула, всхлипнув.

– Ещё раз. Вдох. Медленно. Смотри мне в глаза. Я здесь. Мы здесь.

Они дышали так минуту. Вдох. Пауза. Выдох. Постепенно её дрожь стала крупнее, но дыхание выровнялось. Она больше не пыталась вырваться, только вцепилась ледяными пальцами в его запястья так, что наверняка останутся синяки.

– Мне страшно, – прошептала она, и в этом шёпоте было столько детской беспомощности, что у Валеры сжалось сердце. – Валер, мне так страшно.

– Я знаю, – он не стал врать. – Мне тоже. До усрачки страшно.

Вика удивлённо моргнула, фокусируя на нём взгляд.

– Тебе?

Валера криво усмехнулся и отпустил её плечи, откидываясь назад.

– А ты думаешь, я Рэмбо блять? Я вчера чуть в штаны не наложил, когда в церковь заходил. А когда того мужика из машины выкидывал… у меня руки тряслись ещё час. Я до сих пор чувствую, как его куртка скользит под пальцами.

Он помолчал, глядя на свои руки. Они были грязными, с трауром под ногтями. Руки семнадцатилетнего школьника, который должен был сейчас готовиться к ЕГЭ, а не чистить оружие в лесу.

– Я не знаю, живы ли мои, – тихо сказал он. Это было первое, что он произнёс вслух о своём главном страхе. – Может, я еду к пепелищу. Может, я вообще зря тебя тащу. Но оставаться там, сзади – это гарантия смерти. А движение – это хотя бы шанс.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Я не могу обещать, что всё будет хорошо. Это было бы враньём. Но я обещаю, что пока я жив, я не дам тебя сожрать. И не брошу. Но ты должна помогать мне. Я один не вывезу, Вика. Мне нужен напарник, а не балласт.

Слово «напарник» повисло в воздухе. Оно звучало странно, по-взрослому, и в то же время как-то правильно.

Вика шмыгнула носом, вытирая слёзы рукавом огромной ветровки.

– Напарник… – повторила она, пробуя слово на вкус. – Из меня такой себе напарник. Я только выть умею.

– Научишься, – Валера потянулся к поясу и достал пистолет.

Тяжёлый, чёрный металл казался чужеродным на фоне туристического коврика. Валера вытащил магазин, передёрнул затвор, вытряхивая патрон из патронника, и протянул оружие ей рукояткой вперёд.

– Держи.

Вика отшатнулась.

– Зачем?

– Возьми. Просто подержи.

Она несмело протянула руку. Пистолет оказался тяжелее, чем выглядел. Холодная сталь обожгла ладонь.

– Тяжёлый, – прошептала она.

– Это «Макаров». Простой, как молоток. Смотри, – Валера придвинулся ближе, его плечо коснулось её плеча. – Вот предохранитель. Вниз – огонь. Вверх – заблокировано. Никогда не клади палец на спуск, пока не хочешь убить то, на что смотришь. Поняла?

Вика кивнула, завороженно глядя на оружие в своей руке. Это был инструмент смерти, тот самый, что убил её родителей. Но сейчас, находясь в её ладони, он давал странное, пугающее чувство. Чувство контроля.

Впервые за последние сутки она держала что-то, что могло изменить исход событий. Она больше не была просто жертвой, прячущейся на балконе.

– Я… я попробую, – сказала она, поднимая глаза на Валеру. В них всё ещё стояли слёзы, но паника отступила, загнанная в дальний угол сознания.

– Вот и отлично, – Валера забрал пистолет, вернул магазин на место и спрятал оружие. – А теперь ешь. Хотя бы половину. Нам нужны силы.

Он снова пододвинул к ней банку.

На этот раз Вика не оттолкнула её. Она взяла ложку, зачерпнула холодную кашу и, зажмурившись, отправила в рот. Вкус был пресным, жирным, но когда еда попала в желудок, по телу разлилось слабое тепло.

Валера ел быстро, не чувствуя вкуса, поглядывая на выход из палатки.

– Сейчас доедим, соберёмся и пойдём к дороге, – деловито сказал он, возвращаясь к своему прагматичному тону. – Там фургон. Поищем что-нибудь полезное. Одежду потеплее, может, рюкзак для тебя нормальный.

– А если там… кто-то есть? – спросила Вика уже спокойнее.

– Значит, мы будем осторожны. Ты будешь смотреть по сторонам, пока я буду искать. Четыре глаза лучше, чем два.

Он доел, вычистив банку до блеска, и посмотрел на неё.

– Спасибо, – вдруг сказала Вика.

– За что? За холодную кашу?

– За то, что не дал мне остаться здесь.

Валера лишь коротко кивнул, пряча смущение за вознёй с молнией рюкзака.

– Собирайся, напарник. Туман рассеивается.

Он выглянул наружу. Мир вокруг был серым и враждебным, но теперь, когда рядом кто-то дышал, проверял шнурки на ботинках и тихонько шмыгал носом, этот мир казался чуть менее безнадёжным.

Туман глушил всё.

Они пробирались сквозь него, как сквозь грязную вату. Валера шёл впереди, то и дело останавливаясь, прислушиваясь к шорохам. Вика ступала след в след, стараясь даже дышать через раз.

Фургон выплыл из белесой мути неожиданно, словно айсберг.

Грязно-жёлтый борт, логотип спортивного магазина, забрызганный грязью. Машина стояла чуть накренившись, уткнувшись бампером в отбойник.

– Стой здесь, – одними губами шепнул Валера. – Смотри назад.

Он подошёл к задним дверям. Заперто. Массивная ручка не поддавалась. Валера выругался про себя и достал из кармана мультитул. Ему нужно было поддеть замок или хотя бы попытаться отжать створку.

Скрежет металла о металл показался ему оглушительным.

Валера замер, ожидая реакции леса или дороги. Тишина. Только капли конденсата падали с крыши фургона. Кап. Кап.

Он снова налёг на инструмент, полностью сосредоточившись на механизме.

Вика стояла в паре шагов от него, вжавшись спиной в холодный бок грузовика. Она смотрела в туман.

Там, в серой глубине, что-то менялось. Тени плавали, перетекали одна в другую. Ей казалось, что она видит лица, но стоило моргнуть – и это оказывалась просто ветка или открытая дверь легковушки.

Она потёрла замерзшие руки, спрятанные в глубокие карманы чужой куртки. Пальцы правой руки нащупали холодный пластик рукоятки.

Складной нож.

Тот самый, которым Валера открывал консервы. Она незаметно сунула его в карман, пока он упаковывал спальник. Зачем? Она сама не знала. Просто ей нужно было что-то своё. Что-то острое. Пистолет был тяжёлым и чужим, а этот ножик казался простым и понятным.

Шорох раздался не из тумана.

Он раздался совсем рядом. Сбоку. Из узкой щели между фургоном и соседней фурой.

Вика повернула голову.

Лицо было в двадцати сантиметрах от её лица.

Серое, с лопнувшими капиллярами в белках глаз. Рот был приоткрыт, обнажая жёлтые зубы, между которыми тянулась вязкая слюна. Заражённый не рычал, не кричал. Он просто вывалился из щели, неслышный, как тень, и сразу потянулся к ней.

Крик застрял у Вики в горле ледяным комом.

Времени на испуг не было. Времени звать Валеру – тоже.

Грязные руки уже хватали её за плечи, смрад гнилого мяса ударил в нос.

Тело сработало быстрее разума.

Рука вылетела из кармана. Щелчок лезвия потонул в шорохе одежды.

Удар был коротким, паническим, снизу вверх.

Она не целилась. Просто била туда, где было страшно.

Лезвие вошло в висок мягко, с влажным хрустом, будто проткнуло перезрелый арбуз.

Заражённый дёрнулся. Его глаза расширились, зрачки закатились. Руки, уже сжавшие её куртку, вдруг ослабли, пальцы разжались, превратившись в безвольные плети.

Он начал заваливаться на неё, тяжёлый, мешком костей и мяса.

– Бл… – выдохнул Валера.

Он обернулся на звук возни. И застыл.

Вика стояла, прижатая к борту фургона навалившимся на неё телом. Из виска мертвеца торчала чёрная рукоятка ножа. Её рука всё ещё сжимала её, дрожа от напряжения.

– Вика!

Валера бросил мультитул, подскочил к ней, грубо схватил за шкирку и рванул на себя, буквально отдирая от трупа.

Тело заражённого мешком сползло по металлу и шлёпнулось в грязь у их ног.

– Ты цела?! – Валера тряс её за плечи, его глаза бегали по её лицу, шее, рукам. – Он укусил?! Царапнул?!

Вика молчала. Она смотрела на свои руки. На пальцах остались тёмные капли. Чужая, густая кровь.

– Вика! Отвечай!

– Нет… – голос прозвучал чужим, скрипучим. – Нет. Он не успел.

Валера выдохнул, но не отпустил её. Он перевёл взгляд на труп, потом на нож, торчащий из головы, потом снова на Вику. В его глазах читался шок, смешанный с недоверием.

– Это… – он кивнул на мертвеца. – Это ты сделала?

Она медленно кивнула.

– Откуда у тебя нож?

– Взяла. Утром. Пока ты собирался.

Валера отпустил её плечи и сделал шаг назад. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Девочка, которая час назад рыдала в палатке и не могла проглотить ложку каши, только что уложила взрослого мужика ударом в висок. Тихо. Без воплей.

Он наклонился, упёрся ногой в плечо трупа и с усилием выдернул нож. Вытер лезвие о штанину мертвеца, сложил и протянул Вике.

– Держи.

Она удивлённо подняла глаза.

– Это теперь твой, – жёстко сказал Валера. – Спрячь. И никому не показывай, пока не прижмёт. Как сейчас.

Вика дрожащими пальцами взяла нож и сунула обратно в карман. Её снова начало потряхивать – адреналин уходил, оставляя пустоту.

– Ты как? – спросил Валера уже мягче.

– Меня сейчас вырвет.

– Не страшно.

Он вернулся к двери фургона. Теперь он действовал злее, агрессивнее. Замок хрустнул и поддался. Валера распахнул двери.

Внутри было темно и пахло резиной и картоном.

– Залезай, – скомандовал он. – Быстро.

Они забрались внутрь и прикрыли за собой створку, оставив лишь узкую щель для света.

Это был рай мародёра.

Коробки стояли ровными рядами. Валера ножом вскрыл ближайшую.

– Куртки, – констатировал он, доставая пуховик в пластиковой упаковке. – Фирменные. Мембрана. Это хорошо. Это очень хорошо.

Он начал потрошить соседние ящики.

– Ботинки… Твоего размера нет, всё мужское… А вот термобелье… Вика, ищи рюкзаки. Нам нужны нормальные, с жёсткой спиной.

Вика стояла посреди фургона, обхватив себя руками. Её взгляд был расфокусирован. Она всё ещё чувствовала, как нож входит в плоть. Это было омерзительно легко.

– Вика! – окликнул её Валера. – Не зависай! Мы здесь не в безопасности. Бери всё, что может пригодиться.

Она встрепенулась.

– Да. Я… я ищу.

Они переодевались прямо там, в полумраке кузова. Стеснения не было – оно осталось в том, старом мире. Валера натянул на себя плотные треккинговые штаны поверх джинсов, сменил куртку на тёплую парку. Вика нашла себе лыжный костюм – яркий, оранжевый, но тёплый.

Валера нашёл туристические рюкзаки – огромные, на 80 литров.

– Много не набивай, – предупредил он. – Вес – это враг. Берём только сменку, носки и… о, смотрите-ка.

Он вытащил из глубины фургона плоскую коробку.

– Что там? – спросила Вика, застёгивая молнию на новой куртке.

– Сублиматы, – Валера присвистнул. – Еда для туристов. Заливаешь кипятком – и готово. Весит копейки, калорий куча. Нам повезло, Вик. Реально повезло.

Он посмотрел на неё. В неверном свете, пробивающемся через щель двери, она выглядела странно в этом ярко-оранжевом костюме. Как спасатель. Или как мишень.

– Слушай, – он подошёл ближе. – То, что было снаружи…

– Не надо, – оборвала она его. – Пожалуйста.

– Я просто хотел сказать… Ты молодец. Я бы не успел.

Вика подняла на него глаза. В них больше не было слёз. Там было что-то новое, тёмное и жёсткое.

– Я не хочу быть молодцом, Валера. Я просто хочу выжить.

– Значит, выживем, – кивнул он. – А теперь давай набивать рюкзаки. И валить отсюда, пока друзья твоего жмурика не пришли на запах крови.

Они покинули фургон другими людьми.

За спинами теперь висела тяжесть настоящих, профессиональных рюкзаков, но эта тяжесть была приятной. Это был вес выживания, а не безнадёжности. Валера заставил Вику вымазать яркую оранжевую куртку грязью – теперь она напоминала не спасателя, а рабочего с дорожной стройки, что, по крайней мере, меньше бросалось в глаза на фоне серого леса.

Они шли вдоль бесконечной вереницы машин, превратившейся в музей прерванных жизней.

– Смотри по бардачкам, – командовал Валера, когда они выборочно вскрывали незапертые двери. – Салфетки, зажигалки, батарейки. Еду не бери, если упаковка вскрыта. Воду – только заводскую.

Первые полчаса они ещё надеялись найти что-то уникальное. Спустя час это превратилось в рутину. Открыть, проверить, закрыть. Открыть, проверить, закрыть. В одной машине они нашли блок сигарет (Валера забрал – «валюта»), в другой – детский альбом с рисунками (Вика задержала взгляд, но оставила на сиденье).

– Пройдём сколько сможем, – сказал Валера, окидывая взглядом горизонт. Туман редел, но небо оставалось свинцовым, давящим. – Пока светло. Когда силы будут кончаться – начнём искать ночлег.

– Хорошо бы дом, – голос Вики звучал глухо из-под высокого воротника. – В палатке… В палатке я не согреюсь. Земля ледяная.

– Постараемся найти дом. Но не обещаю. В домах могут быть люди. Или те, кто был людьми.

Спустя два часа металлическая река иссякла.

Пробка закончилась так же внезапно, как и началась – просто в какой-то момент машины стали попадаться реже, а потом дорога и вовсе опустела. Асфальт, мокрый и чёрный, тянулся вперёд, разрезая пожелтевшие поля.

Тишина здесь была другой. Не сдавленной, как в пробке, а просторной, ветреной.

Они свернули на обочину, к старой бетонной остановке, расписанной граффити.

– Привал, – выдохнул Валера, сбрасывая рюкзак.

Плечи ныли с непривычки. Они сели на деревянную лавку, вытянув ноги. Валера достал пачку галет и бутылку воды.

Ели молча, глядя на пустую трассу.

– Знаешь, – вдруг сказала Вика, кроша сухую галету, – я ведь должна была сегодня идти на курсы. Английский. Мама хотела, чтобы я поступала на иняз.

Валера усмехнулся, отпивая воду.

– А я вчера должен был права получить. Инструктор говорил: «Валера, ты водишь аккуратно, главное – не гони».

Вика слабо улыбнулась.

– Мы смешные. Сидим тут, жуём сухари… А где-то там мой репетитор, наверное, ждёт.

– Нет больше репетиторов, Вик. И экзаменов нет.

– Я знаю, – она посмотрела на него серьёзно, и в её зелёных глазах на миг исчез страх, уступив место какой-то взрослой, горькой мудрости. – Просто странно, как быстро всё обнуляется. Вчера самым страшным был "неуд", а сегодня – холодной каши поесть.

– Это не обнуление, – Валера посмотрел на свои руки, на которых въелась грязь и оружейное масло. – Это переоценка. Мы просто вспомнили, что мы – звери. Просто одетые в куртки.

Этот разговор, короткий и простой, что-то изменил. Между ними натянулась невидимая нить. Они больше не были случайными попутчиками – спасителем и жертвой. Они стали двумя зверьками из одной стаи, греющимися на ветру.

Они двинулись дальше.

Знак с названием деревни – «Осиновка» – был перекошен, будто кто-то в него врезался. Сразу за ним, на обочине, стояла машина скорой помощи.

Жёлтая, с красной полосой. «Реанимация».

Задние двери были распахнуты настежь, но внутри было темно.

– Стой, – Валера поднял руку.

– Там могут быть лекарства, – шепнула Вика. – Бинты, антибиотики. Ты сам говорил, аптечка нужна.

Валера колебался. Скорая помощь сейчас ассоциировалась не со спасением, а с началом кошмара. Но прагматизм победил.

– Я первый. Ты сзади, держишь нож. Если что-то дёрнется – беги. Не геройствуй, просто беги.

Они подошли осторожно, стараясь не хрустеть гравием.

Внутри кабины никого не было. На водительском сиденье – бурые пятна.

Валера заглянул в салон через открытые задние двери.

Внутри царил хаос. Разорванные упаковки шприцев, битое стекло ампул. А на кушетке…

На кушетке лежало тело.

Оно было пристёгнуто ремнями – руки, ноги, грудь. Но это был не тот вид заражённого, что Валера видел раньше.

Те, в церкви, выглядели просто как безумные люди. Бледные, с пустыми глазами.

Этот был другим.

Его кожа посерела, натянулсь так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет. Вены вздулись чёрными жгутами, оплетая шею и лицо уродливой сеткой. Но самым страшным было не это.

Суставы.

Локти и колени были вывернуты под неестественными углами, словно мышцы сократились с такой силой, что переломали кости изнутри.

– Господи… – выдохнула Вика за его спиной.

В этот момент тело дёрнулось.

Не вяло, как зомби в кино. Это был резкий, судорожный рывок, от которого вся машина качнулась на рессорах.

Голова мертвеца мотнулась в их сторону. Челюсть отвисла, обнажая чёрный провал рта, и оттуда вырвался звук. Не рык. Не стон.

Стрекотание.

Сухое, щёлкающее, как у гигантского насекомого.

Кр-р-клац. Кр-р-клац.

Тварь рванулась в путах. Один из ремней – толстый, брезентовый – лопнул с треском выстрела. Освободившаяся рука, длинная, с скрюченными пальцами, ударила по металлическому борту, оставив вмятину.

– Назад! – заорал Валера, толкая Вику в плечо. – Уходим! Быстро!

Они бежали метров двести, не оглядываясь. Дыхание сбилось, рюкзаки били по спинам. Только когда поворот скрыл зловещий желтый фургон, Валера позволил себе перейти на шаг.

Его трясло.

– Ты видел? – задыхаясь, спросила Вика. – Ты видел его руки?

– Видел.

– Это… это что, мутация? Оно эволюционирует?

– Не знаю, – процедил Валера. – И знать не хочу. Главное – к таким тварям не подходить. Если оно вырвется… с пистолетом там делать нечего.

Они шли молча ещё минут сорок.

Шок от увиденного медленно отступал, сменяясь тупой усталостью. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, превращая обычные кусты в чудовищ.

Валера шёл впереди, обдумывая, где искать ночлег. Деревня впереди выглядела подозрительно тихой, но выбора не было.

И тут за спиной раздался звук.

Кашель.

Влажный, глубокий, клокочущий.

Валера замер, не оборачиваясь. Сердце пропустило удар.

– Кх-кх… кха… – Вика пыталась сдержаться, зажимая рот рукой, но кашель прорывался наружу, сотрясая её хрупкое тело.

В мозгу Валеры вспыхнули картинки. Церковь. Слёзы Вики. «Мама заболела… превратилась…». Потом – реанимация. Чёрные вены. Стрекочущий звук.

Как передаётся вирус? Через укус? Через кровь? Или… воздушно-капельным?

Она ведь была там, в церкви, с родителями. Они дышали одним воздухом.

– Вика? – спросил он, не поворачиваясь. Голос его был ровным, ледяным.

– Прости… – прохрипела она, вытирая губы. – Першит… Наверное, простудилась. В палатке холодно было.

Она снова закашлялась – сильно, до слёз, сгибаясь пополам.

Валера медленно опустил правую руку. Его пальцы коснулись кобуры на поясе. Расстегнули кнопку.

Он не хотел этого делать. Каждая клетка его тела кричала «нет». Она же только что ела с ним галеты. Она шутила про репетитора. Она спасла его от мертвеца у фургона.

Но перед глазами стоял тот, в скорой. Вывернутые суставы. Чёрная сетка вен.

Если она превратится… Если она станет такой…

Он обернулся.

Вика стояла, опершись руками о колени, пытаясь восстановить дыхание. Её лицо покраснело от натуги, глаза слезились.

Она не видела его руку. Не видела, как его пальцы легли на рукоять «Макарова».

– Сильно накрыло? – спросил он. Внешне – заботливо. Но внутри он был готов выхватить ствол за долю секунды.

– Да… – она выпрямилась, глубоко вдохнула. – Сейчас пройдёт. Просто… просто горло дерёт.

Она посмотрела на него. В её взгляде была мольба. «Поверь мне. Это просто простуда. Пожалуйста, пусть это будет просто простуда».

Валера смотрел на неё, не убирая руку с оружия. Он искал признаки. Покрасневшие белки? Серый оттенок кожи? Дрожь?

Пока ничего явного.

Но червь сомнения уже поселился в голове. И он был страшнее любого монстра.

– Попей воды, – сказал он, с трудом заставляя себя убрать руку от пистолета. – И пошли. Нам нужно тепло. Если это простуда – её надо лечить.

«А если не простуда – мне придётся тебя убить», – закончил он про себя.

– Идём, – кивнула Вика.

Она сделала шаг, и Валера невольно отступил на полшага назад, сохраняя дистанцию.

Теперь, когда они шли рядом, он слушал не лес и не дорогу.

Он слушал её дыхание.

Каждый её вдох казался ему тиканьем бомбы.

Глава 3 Волки на дороге.

Дом они выбрали не сразу.

Это была крепкая, обшитая сайдингом изба на окраине деревни. Забор покосился, калитка была распахнута, но окна оставались целыми, глядя на улицу тёмными, немигающими провалами.

– Я захожу первый, – шёпотом скомандовал Валера. – Ты держишь дистанцию. Три шага. Нож в руке.

Они двигались как спецназ в дешевом боевике, но для Валеры всё было серьезно. Он толкал двери стволом «Макарова», резко заглядывал за углы, контролировал сектора.

Но враг был не снаружи. Враг был у него за спиной.

Каждую секунду он прислушивался не к скрипу половиц, а к дыханию Вики. Ровное? С хрипотцой? Не начинается ли приступ? Ему приходилось вести войну на два фронта: против возможных мертвецов в комнатах и против девушки, которая могла стать одной из них в любой момент.

Внутри было чисто.

Странно, пугающе чисто. Ни следов борьбы, ни крови, ни разбросанных вещей. Слой пыли лежал на мебели, но в остальном дом выглядел так, словно хозяева вышли пять минут назад.

– Чисто, – выдохнул Валера, опуская пистолет, но не ставя его на предохранитель.

Они скинули рюкзаки в гостиной.

Несмотря на скромный фасад, внутри был хороший ремонт. Натяжные потолки, ламинат, большой плазменный телевизор на стене. Это был дом, где жили, а не выживали.

На комоде, на стенах, на полках стояли рамки с фотографиями.

Вика взяла одну в руки. С глянца улыбалась молодая женщина, обнимающая двух детей – мальчика и девочку. На заднем плане виднелось море. Солнце, пляж, беззаботность.

– Они выглядят счастливыми, – тихо сказала Вика, проводя пальцем по стеклу.

Дом был пропитан призраками уюта. Казалось, сейчас хлопнет входная дверь, ввалятся шумные дети, скинут ранцы. Мама крикнет с кухни: «Мойте руки!», отец включит новости, и они сядут ужинать. Потом будут смотреть кино, хрустеть чипсами, пить газировку и спорить, кто пойдет гулять с собакой.

От этой мысли у Вики защемило в груди. Ей не хватало этой скучной, предсказуемой обыденности. Она бы всё отдала, чтобы сейчас самой сидеть за уроками или ругаться с мамой из-за неубранной комнаты.

Валера чувствовал совсем другое.

Он ходил по комнатам, проверяя шпингалеты на окнах, и ловил себя на страшной, стыдной мысли.

Ему это нравилось.

Он смотрел на своё отражение в тёмном окне: парень в тактической одежде, с оружием, с решительным взглядом. Раньше он был просто Валерой – школьником, который боялся экзаменов и не знал, как заговорить с девушками. Никто. Серая масса.

А теперь он – Главный Герой.

Мир рухнул, чтобы он мог возвыситься. Словно кто-то нажал кнопку «Start Game» в реальности. Адреналин, опасность, ответственность, право на насилие – всё это пьянило его сильнее любого алкоголя. Ему нравилось, что от его решений зависят жизни. Нравилось чувствовать вес пистолета. Нравилось выживать.

Где-то в глубине души, в самом тёмном её углу, он подумал: «Даже если бы у меня была кнопка "вернуть всё назад", я бы её не нажал».

Он не хотел обратно за парту. Он хотел спасать мир. Или хотя бы править его руинами.

– Я нашла аптечку в ванной, – голос Вики вырвал его из фантазий. – Выпила жаропонижающее и противовирусное. На всякий случай.

– Хорошо, – кивнул Валера, стараясь не смотреть ей в глаза слишком пристально. – Едим и спать. Я займу диван в гостиной, буду караулить вход. Ты иди в спальню. Закройся изнутри.

Ужин прошел в тишине. Вика едва ковыряла вилкой сублимированную лапшу, а Валера ел жадно, быстро, по-армейски.

Когда они разошлись по комнатам, дом погрузился в тишину.

Валера лежал на диване, не раздеваясь. Винтовка лежала у него на груди, палец касался спусковой скобы.

Он не мог уснуть.

Слух превратился в радар.

За тонкой стеной, в спальне, заворочалась Вика. Скрипнула кровать. А потом…

Кх-кх.

Тихий, сдавленный кашель.

Валеру прошиб холодный пот.

Кх-кх-кх.

Он сжал винтовку так, что побелели костяшки.

«Это просто пыль, – убеждал он себя. – Старый дом, пыльные подушки. У неё просто аллергия».

Но паранойя шептала другое. «Она заразна. Если это передается по воздуху, ты уже труп, Валера. Ты дышишь с ней одним воздухом уже двенадцать часов. Ты умрешь. Ты превратишься в того, из скорой помощи».

Страх был липким и мерзким. Он боялся за Вику? Да. Но еще больше он боялся за себя. За свой сюжет, в котором он – герой, а не жертва первого акта.

Кашель затих.

Валера лежал, глядя в потолок, пока глаза не начали слипаться от переутомления. Сон пришел тяжелый, тревожный, без сновидений.

Утро началось не с будильника, а с запаха.

Запаха, который в этом новом мире казался чудом.

Вика открыла глаза. Солнце било сквозь щели в шторах, пылинки танцевали в лучах света.

Первым делом она прислушалась к себе. Горло саднило, как после долгого крика, но той свинцовой тяжести и раздирающего кашля больше не было. Дышать стало легче.

– Пронесло, – прошептала она, и сама не поверила своему счастью. – Просто простуда. Господи, спасибо.

Она встала, накинула оранжевую куртку и тихонько, на цыпочках, вышла в коридор. Дверь в гостиную была приоткрыта.

Валера спал.

Весь его героический лоск слетел во сне. Он лежал, раскинув руки и ноги, приоткрыв рот, и тихонько посапывал. Винтовка сползла на пол. Сейчас он был не «выживальщиком», а обычным уставшим парнем, которому вчера пришлось повзрослеть лет на десять за один день.

Вика улыбнулась. Она чувствовала прилив сил – может, от таблеток, а может, от того, что солнце всё-таки взошло.

Она прошла на кухню. Газ. Если есть газ в баллоне – это праздник.

Она повернула вентиль. Плита шикнула, и вспыхнул голубой цветок пламени.

– Живём, – шепнула Вика.

В шкафчиках нашлась банка «Гречки по-купечески. ГОСТ». Жестянка глухо стукнула о столешницу.

Спустя десять минут дом наполнился ароматом, от которого кружилась голова. Запах мяса, специй и разогретой каши перебивал затхлость и запах страха.

Вика нашла чистые тарелки. Белые, с золотой каймой – праздничные. Постелила на стол салфетки. Положила приборы.

Она создавала этот маленький ритуал нормальности с маниакальным упорством. Пусть за окном конец света, но завтрак будет по расписанию.

Она разложила дымящуюся кашу по тарелкам. Красиво. Как дома.

Выдохнула, поправила волосы и пошла в гостиную.

Валера всё еще спал, дёрнув ногой во сне. Вика подошла к дивану и легонько тронула его за плечо.

– Эй, – тихо позвала она. – Вставай. Завтрак на столе.

Вот расширенная версия этой сцены. Я постарался передать тот резкий переход от сна к суровой реальности и углубить момент их эмоционального сближения.

Пробуждение было обманчивым, сладким и предательским.

Сквозь сон пробился запах. Не сырости, не гари и не старой пыли. Пахло едой. Тёплой, настоящей, домашней едой.

Валера приоткрыл глаза. Солнечный луч падал на ковёр, подсвечивая танцующие пылинки. Где-то звякнула посуда.

На долю секунды его сознание совершило кульбит во времени. Ему показалось, что он дома, в своей старой комнате. Что сейчас суббота, мама готовит завтрак, а отец скоро позовет его помочь в гараже. Никакого вируса. Никаких мертвецов. Никакой винтовки. Просто обычное, скучное, безопасное утро.

Он улыбнулся, потягиваясь, готовясь крикнуть: «Мам, скоро встаю!»

И тут он увидел её.

В дверях стояла фигура в оранжевой куртке.

Реальность обрушилась на него, как ледяная вода. Стены стали чужими. Диван – жёстким. Мир за окном – мёртвым.

Мозг, надрессированный страхом за последние сорок восемь часов, выдал единственную команду: «Угроза!»

Валера подскочил, будто его ударило током. Одеяло полетело на пол. Рука рванула винтовку, лежавшую рядом.

Приклад ударил в плечо. Ствол взлетел, выискивая цель. Палец лёг на спуск.

Глаза. Ему нужно было видеть её глаза.

Вика отшатнулась, выронив полотенце, которое держала в руках. Она вжалась в дверной косяк, её зрачки расширились от ужаса. Перед ней был не сонный напарник, а убийца, готовый нажать на курок.

Секунда тишины звенела в ушах натянутой струной.

Валера смотрел.

Её глаза были зелёными. Ясными. Испуганными, заплаканными, но человеческими.

Никакой чёрной сетки вен. Никакой серости на коже. Никакого безумного стрекотания. Она стояла перед ним – живая, тёплая, растрёпанная и абсолютно здоровая.

Она не превратилась.

Ствол винтовки дрогнул и опустился.

Валера почувствовал, как улыбка – глупая, нервная, неуместная – сама собой расползается по лицу.

– Не заразилась… – выдохнул он.

Он швырнул винтовку на диван, словно она была раскалённой, и в два прыжка преодолел расстояние между ними.

Вика даже не успела пискнуть, как он сгрёб её в охапку.

Это не было объятие любовников или друзей. Так отец обнимает дочь, которую вытащили из-под завалов. Так солдат обнимает товарища, вернувшегося из разведки живым.

Он сжал её крепко, до хруста костей, зарывшись носом в её волосы, пахнущие дешёвым шампунем и дымом.

– Всё-таки просто кашель, – прошептал он ей в макушку, чувствуя, как уходит чудовищное напряжение ночи. – Просто чёртов кашель.

Вика замерла, ошеломлённая. Ещё секунду назад она думала, что он её застрелит. А теперь он дрожал, прижимая её к себе.

Её руки неуверенно поднялись и легли ему на спину, поглаживая жёсткую ткань куртки.

– Я же говорила, – тихо сказала она, уткнувшись носом ему в плечо. – Я же говорила, что это простуда.

Они стояли так минуту, слушая дыхание друг друга. В этом разрушенном мире, где каждый человек был потенциальной угрозой, тепло чужого тела стало самым дорогим ресурсом.

Завтрак казался пиром.

Обычная консервированная гречка с мясом была вкуснее всего, что Валера ел в дорогих кафе до катастрофы. Они сидели друг напротив друга, стучали ложками и иногда переглядывались, улыбаясь одними уголками глаз.

– Вкусно, – с набитым ртом сказал Валера. – Ты волшебница.

– Это ГОСТ, Валер, – хмыкнула Вика, но ей было приятно. – Тут сложно испортить.

Когда тарелки опустели, Вика собрала их, прошла к раковине и небрежно бросила в мойку. Фарфор звякнул о фаянс.

Там уже стояла кружка – с засохшим кофейным ободком и надписью «Лучший папа». Она стояла там, может быть, два дня. Может, неделю. Хозяин допил кофе, поставил кружку и ушёл, думая, что вернётся вечером, чтобы её помыть.

Он не вернулся.

И они тоже не станут мыть посуду.

Вика смотрела на грязные тарелки, лежащие поверх этой кружки. Слой новой жизни поверх слоя старой смерти. Мысль была философской, но какой-то пустой. Она просто вытерла руки о штаны и вернулась в гостиную.

Уходить сразу не хотелось.

Сытость и тепло расслабляли. Снаружи ждала дорога, неизвестность, серые поля и твари в машинах скорой помощи. А здесь был диван.

Они сели рядом. Валера достал карту области – мятый, потёртый на сгибах лист бумаги, который он нашёл в бардачке одной из машин.

– Нам нужно поговорить, – сказал он, расправляя карту на коленях. Тон его изменился, стал деловым, но в нём больше не было той отчуждённости, что вчера.

– О чём? – Вика поджала ноги под себя, устраиваясь удобнее.

– О том, что дальше.

Валера провёл пальцем по линии трассы.

– Мы здесь. Осиновка. До города, где мои, ещё километров восемьдесят. Если идти пешком – это дня три, учитывая, что нам придётся обходить населённые пункты.

Он поднял на неё взгляд.

– Вика, я вчера…

Он запнулся. Признаваться в своей слабости было трудно. Признаваться в том, что он готов был убить её, было ещё труднее.

– Я вчера почти решил, что ты – всё, – глухо сказал он. – Я не спал всю ночь. Слушал, как ты кашляешь. И думал, хватит ли у меня духу нажать на спуск, если ты встанешь и пойдёшь на меня.

Вика посмотрела на свои руки.

– Я знаю. Я видела, как ты держал руку на кобуре на дороге.

– И ты не сбежала?

– А куда мне бежать, Валера? В лес? К тем, кто хрустит костями? Ты – мой единственный шанс. Даже если ты опасен.

Валера кивнул, принимая эту жестокую правду.

– Я больше не буду сомневаться, пока не увижу глаза, – пообещал он. – Как сегодня. Но ты должна обещать мне: если тебя укусят или ты почувствуешь, что меняешься… ты скажешь. Сразу.

– Обещаю.

Повисла пауза. Валера снова посмотрел на карту, но мысли его были далеко.

Ему было стыдно за свой страх, но ещё больше его пугало другое. Ему нравилось это чувство контроля.

Он оглядел комнату. Чужой дом. Чужие вещи. А они сидят здесь, как хозяева новой жизни.

– Знаешь, – вдруг сказал он, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. – В фильмах всё по-другому. Там герои всегда знают, что делать. У них есть план, есть вакцина, есть цель. А мы просто идём.

– Ты справляешься, – тихо сказала Вика. – Ты нас вытащил. Ты нашел еду, нашел ночлег. Ты ведешь себя как… как герой.

Слово «герой» сладким ядом разлилось в груди Валеры.

Да. Именно это он и хотел услышать.

Он вспомнил свою жизнь до. Школа, репетиторы, вечное «Валера, убери в комнате», «Валера, готовься к поступлению». Скука. Серость. Он был никем. Статистом в чужом кино.

А здесь? Здесь он решал, жить мужчине в машине или умереть на асфальте. Он решал, куда идти. Он держал в руках смерть.

Страшная, тёмная мысль мелькнула в голове: «Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу, чтобы прилетели военные и спасли нас, вернув обратно за парты. Я хочу дойти до конца».

– Я не герой, Вик, – сказал он вслух, скрывая самодовольство за маской скромности. – Я просто делаю то, что нужно.

– Для меня герой, – просто ответила она.

Валера посмотрел на неё. В её глазах было доверие. Безграничное, щенячье доверие, которое накладывало такую ответственность, что становилось тяжело дышать.

Он свернул карту.

– Ладно. Хватит рассиживаться. Чудес не бывает, самолёт за нами не прилетит.

Он встал, снова превращаясь из расслабленного парня в командира.

– Собирайся. Возьми из дома всё, что может пригодиться: спички, ножи, тёплые носки. Проверь шкафы. Через двадцать минут выходим.

Вика кивнула и пошла в спальню.

Валера остался один в гостиной. Он подошёл к зеркалу в прихожей.

На него смотрел молодой парень с жёстким взглядом, с щетиной, пробивающейся на подбородке, с винтовкой за плечом. Этот парень ему нравился.

Он подмигнул своему отражению.

– Ну что, герой, – шепнул он. – Пошли спасать мир. Или то, что от него осталось.

Они шли по грунтовке, петлявшей параллельно основной трассе, когда тишину леса разрезал инородный звук.

Рев мотора. Натужный, басовитый.

– С дороги! – Валера среагировал мгновенно, толкая Вику в кусты. – Живо!

Они упали в мокрую траву, прижавшись к земле. Валера стянул с плеча ружье, сердце колотилось в горле. Машина – это люди. А люди сейчас страшнее всего.

Из-за поворота, разбрасывая комья грязи, вылетел грязно-зелёный УАЗ «Патриот». На крыше – экспедиционный багажник, кенгурятник усилен наваренной арматурой. Машина выглядела как танк, прорывающийся через апокалипсис.

Она проехала мимо них, но вдруг стоп-сигналы вспыхнули красным.

Взвыли тормоза. УАЗ сдал назад и остановился прямо напротив их кустов.

Заметили. Оранжевая куртка Вики, хоть и вымазанная в грязи, всё равно предательски выделялась.

Дверь водителя распахнулась. На землю спрыгнул мужик – огромный, в камуфляжной горке, с густой бородой лопатой. В руках он держал короткий «Калашников» гражданской версии.

– А ну вылезай, грибники! – рявкнул он голосом, которым можно гвозди забивать. – Я вас срисовал ещё сто метров назад.

Валера понял: бежать бессмысленно.

– Вика, сиди тихо, – шепнул он, а сам поднялся, направляя своё ружье на мужика. – Не подходи! Стрелять буду!

Мужик даже не вздрогнул. Он окинул Валеру взглядом – от грязных ботинок до дрожащего ствола – и усмехнулся. Усмешка была страшная, кривая.

Из пассажирской двери вышел второй – помоложе, в спортивной шапке, жующий спичку. У него в руках была двустволка-обрез.

– Смотри, Семёныч, – лениво протянул второй. – Воин. Рэмбо комнатный.

– Опусти ствол, пацан, – спокойно сказал бородатый. – Если бы мы хотели вас грохнуть, мы бы даже не останавливались. Просто переехали бы.

Валера колебался. Его «героический» сценарий трещал по швам. Перед ним стояли не перепуганные обыватели и не тупые зомби. Перед ним стояли хищники. Реальные мужики, которые, похоже, к этому дерьму готовились всю жизнь.

– Куда путь держите? – спросил Семёныч, опуская автомат стволом вниз, показывая, что не видит в Валере угрозы. Это задело Валеру сильнее, чем если бы в него выстрелили. Его просто не воспринимали всерьез.

– В Орловку, – хрипло ответил Валера, не опуская оружия.

– В Орловку? – мужик присвистнул. – В самое пекло? Смело. Или тупо.

– Там моя семья.

– Похвально. А девка с тобой?

Валера кивнул. Вика медленно поднялась из травы, держа руку в кармане, сжимая нож.

– Мы тоже в ту сторону, – сказал второй, выплевывая спичку. – К блокпосту. Бензин есть, места есть. Но за так не повезём.

– У нас ничего нет, – отрезал Валера.

– Руки есть, – сказал Семёныч. – И глаза. Мы двое суток за рулём, сменщика нет. Нам нужен кто-то, кто будет пялиться в окна и орать, если увидит тварей, пока мы кимарнем по очереди. И кто поможет тачку толкать, если сядем. Идёт?

Валера посмотрел на Вику. 80 километров пешком – это три дня риска, холода и ночевок в лесу. Машина – это два часа.

Но сесть в машину к этим двоим – значит отдать контроль. Перестать быть главным. Стать просто «пассажиром».

– Валер… – тихо сказала Вика. – Давай поедем. Я больше не могу идти.

Её голос решил всё.

Валера медленно опустил ружье.

– Без фокусов, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Если что – я выстрелю в затылок водителю.

Семёныч громко, раскатисто расхохотался.

– Замётано, киллер. Садись назад. И девочку не забудь.

Внутри УАЗа пахло соляркой, дешёвым табаком и потом. Валера и Вика втиснулись на заднее сиденье, заваленное какими-то мешками и ящиками.

Машина рванула с места, вжимая их в спинки.

Валера сидел, сжимая ружье между коленями, и сверлил взглядом широкую спину водителя. Он ехал к цели, да. Но чувство победы почему-то исчезло.

Рядом с этими «волками» он снова почувствовал себя щенком.

Дорога пролетела в напряженном, липком тумане.

Внутри УАЗа пахло несвежими носками, дешевым табаком «Ява» и старым железом. Валера сидел сзади, зажатый между ящиками с инструментами и Викой. Семёныч – бородатый водитель – вел машину уверенно, нагло, объезжая брошенные легковушки прямо по обочине, подминая кусты кенгурятником.

Второй, которого звали Колян – тощий, с бегающими глазами, – сидел вполоборота и всю дорогу пялился на Вику.

– А ничё у тебя подруга, – скалился он, почесывая щетину. – Молчаливая. Люблю таких. Не то что моя бывшая – та, сука, рот не закрывала.

Валера сжимал ружьё так, что пальцы немели. Ему хотелось ударить Коляна прикладом в зубы, но он молчал. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, которого взрослые дяди пустили покататься. Вся его «крутизна», накопленная в доме с фотографиями, испарилась. Здесь, в этой железной коробке, главными были они – волки с автоматами. А он – просто пассажир с игрушечным пистолетом в кармане.

– Долго ещё? – хрипло спросил Валера, стараясь не смотреть на ухмылку Коляна.

– Почти приехали, – буркнул Семёныч, сворачивая с трассы на просёлок. – Там пост впереди, объедем огородами. Высадим вас у промзоны, дальше сами ножками.

Машина подпрыгнула на кочке и остановилась у глухого бетонного забора. Вокруг – ни души. Только ржавые гаражи и ветер, гоняющий мусор.

– Приехали, – Семёныч заглушил мотор. – Конечная.

Они вышли из машины. Ноги гудели от тряски. Валера потянулся за рюкзаком, который кинул в багажник, но Колян оказался быстрее.

Он захлопнул заднюю дверь прямо перед носом Валеры.

– Э, ты чего? – Валера опешил.

В этот момент Семёныч, обойдя машину, вдруг резко, профессионально схвил Вику за локоть и рванул на себя.

– Ай! – вскрикнула она.

– Тихо, кукла, – пробасил бородач, прижимая её спиной к своему широкому животу. Одной рукой он держал её, а второй небрежно положил ладонь на рукоять ножа на поясе.

Валера вскинул ружье, но Колян уже направил на него свой обрез. Два чёрных дула смотрели Валере прямо в грудь.

– Спокойно, Рэмбо, – лениво сказал Колян. – Не дёргайся, а то дырку сделаю.

Валера замер. Мир сузился до этих двух стволов.

– Что вам надо? – голос сорвался на визг. – Мы же договорились!

– Договорились мы вас довезти, – усмехнулся Семёныч. – Довезли? Довезли. А плата за проезд – снаряга. И девка.

– Что?..

– Ты оглох, пацан? – рявкнул Колян. – Ствол на землю. Рюкзак в машину. И вали отсюда, пока мы добрые. А подруга твоя с нами покатается. Нам скучно, а она молодая, тёплая…

Вика забилась в руках гиганта, пытаясь ударить его пяткой.

– Пусти! Валера!

– Не рыпайся! – Семёныч встряхнул её как куклу. – Пацан, я считаю до трёх. Или валишь, или я ломаю ей руку. Раз!

Валера посмотрел на Вику. В её глазах плескался животный ужас.

– Два! – крикнул Семёныч.

– Хорошо! – заорал Валера, поднимая руки. – Хорошо! Я ухожу! Только не трогайте её!

– Валера, нет! – закричала Вика.

– Заткнись! – Валера медленно, демонстративно положил ружье на землю. Снял с плеч рюкзак.

Колян ухмыльнулся, не опуская обреза.

– Во, правильный базар. Сразу видно – умный пацан. Жить хочет.

Валера медленно подошёл к открытой двери водителя и закинул рюкзак на сиденье.

– Всё, – он показал пустые руки. – Я ухожу.

Колян кивнул Семёнычу, и тот потащил упирающуюся Вику к задней двери.

– Давай, сопля, – бросил Колян, залезая на водительское место. – Удачи в личной жизни. Вали к мамочке.

Валера стоял у открытой двери. Семёныч уже почти затолкал Вику в салон.

И тут их взгляды встретились.

Взгляд Вики. Полный отчаяния, боли и немого вопроса: «Ты правда меня бросишь?»

И в этом взгляде было что-то ещё. Она чуть заметно кивнула на свой карман.

Валера увидел это движение. Время словно замедлилось. Он видел, как Колян поворачивает ключ в замке зажигания. Видел, как рука Вики скользнула в карман оранжевой куртки.

«Сейчас или никогда».

Валера сунул руку под куртку.

Пальцы нащупали холодную рукоять «Макарова».

Колян, заметив движение периферийным зрением, начал поворачивать голову:

– Э, ты чё удум…

Договорить он не успел.

Валера выдернул пистолет. Руки ходили ходуном, прицелиться было невозможно. Он просто направил ствол в салон, в сторону водителя, и нажал на спуск.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Грохот в замкнутом пространстве кабины был чудовищным.

Стекло брызнуло осколками. Коляна отшвырнуло на пассажирское сиденье, его грудь превратилась в кровавое месиво. Он даже не успел поднять обрез.

Семёныч, услышав выстрелы, на секунду ослабил хватку, оборачиваясь. Этой секунды Вике хватило.

Её рука с ножом взлетела и с силой, со всей ненавистью, опустилась вниз.

Лезвие вошло бородачу в бедро, по самую рукоять.

– А-а-а-а! Сука! – взревел он, выпуская Вику и хватаясь за ногу.

Вика отпрыгнула в сторону, падая в грязь. Семёныч, рыча, потянулся к автомату, висевшему на плече.

Валера уже не соображал. В голове звенел набат. Он перевёл ствол на огромную фигуру Семёныча.

– Н-н-нет! – заорал Валера.

Он жал на курок снова и снова.

Бах! Бах! Бах! Щелк. Щелк. Щелк.

Семёныч дернулся раз, другой, и грузно, как подкошенный дуб, рухнул на спину, раскинув руки. Автомат звякнул об асфальт.

Наступила тишина.

Только звон в ушах. Тонкий, противный писк.

Валера стоял, продолжая нажимать на спуск пустого пистолета. Щелк. Щелк.

Он смотрел на тела. Секунду назад это были «волки», хозяева жизни. Теперь это были просто куски мяса в грязи.

Их кровь была такой же красной. Они умерли так же быстро.

Его унизили. Его почти сломали. Но он… он убил их.

Пистолет выпал из ослабевших пальцев.

Колени подогнулись. Земля качнулась.

– Валера!

Вика подлетела к нему, сбивая с ног. Она выхватила пистолет, отшвырнула его подальше, будто он был ядовитой змеёй, и вцепилась в Валеру.

– Валера! Валера, ты живой?!

Он не отвечал. Он смотрел сквозь неё. Перед глазами стояло лицо Коляна, разлетающееся от пуль.

– Эй! – Вика, плача, схватила его лицо ладонями, пачкая его щеки грязью и чужой кровью. Она трясла его, как тряпичную куклу. – Посмотри на меня! Валера! Мы живы! Ты слышишь?! Мы живы!

Он моргнул. Взгляд сфокусировался.

Зелёные глаза. Слёзы, прокладывающие дорожки по чумазому лицу. Живая.

Оцепенение треснуло.

Он вдруг судорожно вздохнул, будто вынырнул с глубины. Руки сами потянулись к ней, хватая за плечи, за шею, притягивая к себе.

В этом не было романтики. Это был голод выживших.

Их губы встретились резко, больно, со вкусом соли, железа и пыли.

Он целовал её так, словно хотел вдохнуть в неё жизнь или забрать её страх себе. А она отвечала так же яростно, вжимаясь в него всем телом, пытаясь раствориться, забыть этот ад, стать с ним одним целым.

Они целовались, сидя в грязи рядом с двумя трупами, и не могли оторваться. Слёзы Вики текли по их лицам, смешиваясь, и Валера уже не понимал, кто из них плачет.

Мир вокруг перестал существовать. Не было ни зомби, ни бандитов, ни холода. Только тепло её губ и бешеное биение её сердца, которое отдавалось у него в грудной клетке.

Спустя вечность они оторвались друг от друга. Дыхание было сорванным, губы горели.

Валера откинулся назад, опираясь на локти, и посмотрел на неё. Вика сидела на нём верхом, растрёпанная, в грязной куртке, с размазанной тушью, но в этот момент она показалась ему самым красивым существом во вселенной.

И тут нервный смешок вырвался у него из груди.

– Мы… мы их сделали, – прохрипел он.

Вика шмыгнула носом и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла кривой, дрожащей, но настоящей.

– Ты их сделал.

Она сползла с него на землю и протянула руку.

– Вставай. Земля холодная.

Они поднялись, держась друг за друга, как пьяные. Ноги всё ещё дрожали, но страх ушёл, оставив место злой, весёлой решимости.

Валера окинул взглядом побоище.

– Тачка наша, – констатировал он, поднимая свой пистолет и вытирая его об штаны. – Снаряга их – тоже наша. Автомат заберём.

– И куртки, – добавила Вика, глядя на Семёныча. – У него ботинки хорошие. Твоего размера.

Валера посмотрел на неё с уважением.

– Ты становишься мародёром, Вика.

– Я становлюсь выжившей, Валера.

Глава 4 Пустая комната.

Они переглянулись и, не сговариваясь, крепко обнялись ещё раз. Теперь спокойно. Уверенно.

Впереди виднелись очертания города. Дым поднимался над крышами.

Они были готовы.

Ветер бил в лицо через разбитое лобовое стекло, холодный и злой.

Валера выбил остатки триплекса прикладом, но это мало помогало. На скорости даже в шестьдесят километров в час салон УАЗа превращался в аэродинамическую трубу.

– Пересядь назад, – крикнул он, перекрикивая шум ветра и рев мотора. – За моим сиденьем не так дует.

Вика сидела на пассажирском, укрывшись куском найденной в багажнике строительной плёнки. Плёнка хлопала на ветру, как порванный парус.

– Да ладно, и так нормально! – отозвалась она, стуча зубами.

– Мы скоро приедем. Потерпи.

Город встретил их не приветственным гулом, а тишиной могильника.

Доехав до главного перекрестка, за два квартала до дома, Валера вынужден был остановиться. Дальше дороги не было. Асфальт исчез под нагромождением металла: брошенные автобусы, сгоревшие легковушки, мусорные баки – всё это образовало уродливую баррикаду.

– Дальше пешком, – Валера заглушил мотор.

Он выскочил из машины, на ходу поправляя рюкзак. Его движения были дёргаными, лихорадочными. Он был уже не здесь, на улице, полной опасностей. Он был там, в квартире на пятом этаже.

– Валера, не спеши, – попросила Вика, с трудом поспевая за ним.

Она сжала в кармане рукоятку пистолета. Того самого, который она незаметно стащила у убитого Семёныча. Валера бы не разрешил – он считал, что оружие детям не игрушка, но Вика знала: теперь игрушек нет.

Они обошли детскую площадку. Качели скрипели на ветру. Пустота.

Валера шёл, улыбаясь. Это была страшная улыбка – улыбка человека, который придумал себе реальность и отказывается видеть правду.

– Сейчас, – бормотал он. – Мама наверняка суп сварила. Борщ. С чесноком. Мелкий в приставку играет…

Вика молчала. Она смотрела на выбитые окна первых этажей, на следы копоти на стенах. Она понимала: чудес не будет. С чего бы им быть? Они прошли через ад, встретили всего двух живых людей – и те оказались ублюдками. Каков шанс, что в центре мёртвого города одна-единственная семья сидит и пьёт чай?

Но она молчала. Разрушать его надежду сейчас было бы жестоко. Реальность сделает это сама.

Подъезд. Домофон не работал, дверь была подпёрта кирпичом.

Валера бросил её руку и рванул вверх по лестнице.

– Валера! Подожди! – крикнула она, но эхо её голоса утонуло в топоте его ботинок.

Он летел через две ступеньки. Второй этаж. Третий. Четвёртый. Пятый.

Сердце колотилось в горле, но не от бега, а от предвкушения.

Дверь была закрыта.

Валера замер перед знакомой обивкой из дерматина. Он потянул ручку. Заперто.

– Я же говорил! – он обернулся к подоспевшей, задыхающейся Вике. Глаза его блестели лихорадочным блеском. – Заперлись! Значит, внутри! Мам! Пап! Это я, Валера!

Он постучал.

Тишина.

– Спят, наверное. Или боятся, – он постучал громче, потом начал колотить кулаком. – Мама! Открывай! Свои!

Ни звука. Ни шороха.

Валера отступил на шаг назад. Лицо его исказилось.

– Замок заело… Точно, заело.

Он разбежался и с силой ударил плечом в дверь. Старый советский замок хрустнул, косяк треснул, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Валера по инерции влетел внутрь, едва удержавшись на ногах.

Квартира встретила их запахом. Не борща и не уюта. Пахло затхлостью, грязью и чем-то сладковатым, тяжёлым.

Это был не тот дом, который он помнил.

В прихожей валялась обувь, но не аккуратно расставленная, а разбросанная. На полу – комья засохшей грязи, следы чужих ботинок. Вешалка сорвана. Зеркало разбито, осколки хрустели под ногами.

– Мам? – голос Валеры дрогнул, став тонким, детским.

Он пошёл по комнатам, не доставая оружия. Он был слеп. Он не хотел видеть разгром, он искал лица.

Вика шла следом, держа руку в кармане на предохранителе пистолета. Ей было страшно. Эта квартира выглядела не как убежище, а как место преступления.

Кухня – пуста. Гостиная – перевёрнута, диван разрезан, из него торчал поролон. Родительская спальня – пуста, матрас сброшен на пол.

Осталась одна комната. Его.

Дверь была приоткрыта. Валера всегда запирал её, когда уезжал, чтобы младший брат не брал его вещи.

Вика оказалась ближе. Пока Валера растерянно оглядывал разгромленную спальню родителей, она подошла к его комнате и толкнула дверь.

Взгляд выхватил картину мгновенно.

Вика вздрогнула, будто её ударили током, и резко захлопнула дверь, прижавшись к ней спиной. Её лицо побелело.

– Вика? – Валера подошёл к ней. В его глазах ещё теплился уголёк безумной надежды. – Они там? Спрятались, да?

– Валера, не надо… – прошептала она, мотая головой. Губы её тряслись. – Там никого нет.

– Как нет? – он нахмурился, пытаясь отодвинуть её. – Пусти.

– Валера, пойдём отсюда! – вдруг закричала она, упираясь руками в косяки. – Пожалуйста! Они ушли! Они в городе! Не ходи туда!

– Пусти! – он отшвырнул её в сторону одним резким, грубым движением.

Вика отлетела к стене.

Валера распахнул дверь.

Шаг.

Второй.

Он замер.

На полу, на его любимом ковре с красным узором, лежали три тела.

Отец. Мама. И младший брат, Артёмка.

Они не были зомби. Они не превратились. Их лица не были серыми от вируса.

Они были расстреляны.

Отец лежал ближе к двери, словно пытался закрыть собой остальных. Мать обнимала Артёма в углу, у кровати.

Стены, увешанные плакатами игр и полками с его кубками, были испещрены пулевыми отверстиями. Кто-то пришёл сюда не грабить. Кто-то пришёл убивать.

Валера смотрел на это. Он видел знакомую футболку брата, теперь пропитанную бурым. Видел очки отца, лежащие отдельно, с треснувшим стеклом.

1… 2… 3…

Три секунды тишины, в которой рухнул его мир.

Он не закричал.

Он просто медленно, очень тихо закрыл дверь. Щёлкнул язычок замка.

Валера развернулся и пошёл к выходу. Его лицо превратилось в маску – застывшую, восковую. Он прошёл мимо Вики, даже не взглянув на неё, вышел на лестничную клетку и сел на бетонную ступеньку.

Достал пачку сигарет. Руки не дрожали – они были деревянными. Чиркнул зажигалкой.

Дым. Едкий, сизый дым поплыл по подъезду.

Вика вышла следом. Она села рядом, на ступеньку ниже. Ей хотелось что-то сказать, но слова застревали в горле.

Она ненавидела дым.

Воспоминание вспыхнуло ярко: отец на балконе, открытая дверь, сизая пелена, ползущая в зал, кашель, запах, въедающийся в шторы. Она всегда убегала от этого запаха.

Но сейчас она сидела и дышала им.

Валера курил, глядя в стену перед собой. По его щекам текли слёзы.

Это были страшные слёзы. Тихие. Беззвучные. Слёзы человека, который умер внутри, но тело его забыло предупредить об этом. Он не всхлипывал, не морщился. Просто вода текла из глаз, капая на грязные колени, на автомат, лежащий рядом.

Вика осторожно обняла его, положив голову ему на плечо.

Он не отреагировал. Он был каменным изваянием.

Докурив до фильтра, он отшвырнул бычок и тут же, трясущимися пальцами, вытащил вторую сигарету.

Запах стал невыносимым. Горло Вики сжало спазмом.

– Не кури, пожалуйста… – тихо попросила она, закашлявшись. – Я не могу… этот запах…

Валера даже не повернул головы. Щёлкнула зажигалка. Он сделал глубокую затяжку, выпуская густое облако дыма прямо перед собой.

Ему было всё равно. Ему было плевать на её нелюбовь к дыму, на её присутствие, на весь этот мир.

Вика поняла, что сейчас она ему не поможет. Ему нужно было побыть одному со своим горем и этим ядовитым дымом.

Она встала, отряхнула штаны и тихо пошла назад.

В квартиру.

В склеп, где лежала его прошлая жизнь.

Ей нужно было понять, что здесь произошло. Кто это сделал. И, может быть, найти что-то, что заставит Валеру жить дальше.

Вика вернулась в квартиру не потому, что хотела что-то найти. Ей нужно было сбежать от дыма и от молчаливой спины Валеры, которая пугала её больше, чем трупы в комнате.

В квартире стояла тишина – густая, звенящая, пахнущая железом и остывающим мясом.

Вика заставила себя зайти в ту самую комнату.

Она старалась не смотреть на пол. Не смотреть на красные узоры ковра, ставшие черными. Не смотреть на неестественно вывернутую руку женщины, которая до последнего прижимала к себе ребенка.

Вика подошла к шкафу.

Ее движения были механическими, кукольными.

«Валере нужна куртка. На улице холодно. Его куртка грязная и тонкая. Нужна куртка».

Она открыла створку. Вещи висели аккуратно, пахли лавандовым саше – запах из прошлой жизни, который теперь казался кощунством. Она сняла с вешалки отцовский пуховик. Темно-синий, добротный, большой.

Потом взгляд упал на полку.

Среди кубков и статуэток стояла рамка. Стекло треснуло, но фотография уцелела. Валера – совсем юный, улыбающийся, с какой-то дурацкой грамотой в руках. А рядом – отец и мать. Гордые. Живые.

Вика вытащила фото из рамки, сунула в карман.

Больше здесь брать было нечего. Жизнь ушла отсюда.

Она вышла в подъезд, прижимая к груди чужой пуховик.

Дым стоял в воздухе плотной сизой пеленой.

Валера сидел там же. Он не шевелился.

Вика сделала шаг и замерла. Пуховик выпал из её рук на грязный бетон.

Валера больше не курил.

Сигарета дотлела до фильтра и жгла ему пальцы, но он этого не чувствовал.

В его правой руке был пистолет.

Он не целился в кого-то невидимого. Он не держал его на коленях.

Он медленно, с пугающим спокойствием поднимал ствол к своему виску.

Его лицо было абсолютно расслабленным. В нем не было ни страха, ни решимости, ни боли. Это было лицо человека, который уже всё решил. Человека, который досмотрел фильм до конца и теперь просто тянется к кнопке «Выкл», потому что дальше – только титры и темнота.

Его губы беззвучно шевелились. Он прощался. Не с ней. С ними.

– Нет… – выдохнула Вика. Воздух застрял в горле.

Ствол коснулся кожи. Валера прикрыл глаза. Его палец побелел на спусковом крючке.

Мир сузился до этого миллиметра металла, отделяющего боёк от капсюля.

Вика не закричала. Крик отнял бы время.

Она прыгнула.

Бросилась на него всем телом, вцепляясь в руку с оружием.

– НЕТ!

Выстрела не последовало. Валера был настолько слаб, настолько пуст, что даже не сопротивлялся. Его рука безвольно дернулась, пистолет с грохотом ударился о ступеньки и отлетел к перилам.

Валера открыл глаза.

В них была такая бездонная, черная пустота, что Вике стало страшно физически. Он смотрел на неё, но не видел. Он был разочарован. Его не спасли – ему помешали.

– Зачем? – спросил он. Тихо. Голосом мертвеца. – Зачем, Вика? Их нет. И меня нет.

Он потянулся к пистолету. Медленно, лениво, как во сне.

Ярость вспыхнула в Вике мгновенно. Горячая, злая, спасительная ярость.

Она схватила его за воротник куртки и с размаху ударила по лицу.

Хлесткий звук пощечины эхом разлетелся по подъезду.

Голова Валеры мотнулась.

– Не смей! – зашипела она, наклоняясь к его лицу. – Не смей, слышишь?!

Он моргнул, глядя на неё с тупым непониманием.

– Мне больно, Вика… – прошептал он, и его губы задрожали. – Мне некуда идти. Я их не спас. Я никого не спас. Я просто… я хочу к ним.

Он снова потянулся к оружию, как ребенок тянется к любимой игрушке.

Вика ударила его снова. Сильнее. Кулаком в грудь.

– А я?! – заорала она, срываясь на визг. Слёзы брызнули из глаз, но она не отпускала его воротник. – А как же я, Валера?! Ты обещал!

Она трясла его, вжимая в бетонную стену.

– Ты сказал: «Я не брошу»! Ты слово дал! Ты мужик или кто?! Ты вытащил меня из той церкви, ты тащил меня через лес, ты убил ради меня… Чтобы что?! Чтобы бросить меня здесь одну, в этом подъезде, с твоими мертвыми родителями?!

Она рыдала, колотя его кулаками по плечам, по груди.

– Ты хочешь сдохнуть? Давай! Валяй! – она оттолкнула его и ткнула пальцем в сторону пистолета. – Бери ствол! Стреляйся! Но знай: как только ты упадешь, я лягу рядом. Я не пойду одна. Я не смогу. Ты убьешь не себя, Валера. Ты убьешь нас обоих. Прямо сейчас.

Она задыхалась, глядя ему в глаза.

– Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я сдохла здесь, рядом с тобой, в луже твоей крови?

Слова падали, как камни. Тяжелые. Больные.

Валера смотрел на неё. Остекленевший взгляд начал таять. Сквозь маску безразличия проступила боль. Живая, человеческая боль. Он посмотрел на пистолет. Потом на Вику – растрепанную, красную от крика, с безумными глазами.

Он вспомнил её в церкви. На балконе.

Он понял, что она не врет. Если он нажмет на курок – она следующая.

Он не мог этого допустить. Он мог убить себя, но убить её… нет.

Плечи Валеры опустились. Он ссутулился, словно из него вытащили стальной стержень, на котором он держался все эти дни.

– Я не могу… – прохрипел он и закрыл лицо грязными ладонями. – Я не могу больше, Вика. Я пустой. У меня ничего не осталось.

Он заплакал. Не так, как раньше – тихо и скупо. Он завыл. Глухо, в ладони, сжавшись в комок на грязных ступенях. Это был вой зверя, попавшего в капкан. Вой ребенка, потерявшего маму в толпе.

Тишину, в которой тонул подъезд, разорвал звук.

Он донесся с улицы, приглушенный бетонными стенами, но от этого не менее страшный.

Это был не человеческий крик. И не лай собак.

Это был визг. Высокий, вибрирующий, переходящий в скрежет – будто кто-то водил гвоздем по стеклу, только в сто раз громче. Звук, от которого сводило зубы и дыбом вставали волосы на затылке.

За ним последовал топот. Быстрый, хаотичный шлепок десятков босых ног по асфальту.

– Они здесь… – прошептала Вика, и её глаза расширились.

Валера даже не вздрогнул. Он продолжал сидеть, раскачиваясь, глядя в одну точку. Для него этот визг ничего не значил. В его мире, который сжался до размеров красного ковра в детской комнате, больше не было опасности. Хуже уже случиться не могло.

Но Вика была жива. И она хотела оставаться живой.

– Валера, вставай! – она дернула его за рукав пуховика. – Ты слышишь?! Это стая! Они почуяли нас!

Ноль реакции.

Визг повторился – теперь ближе, прямо под окнами подъезда. Кто-то с силой ударился о железную дверь внизу. Домофон жалобно пискнул.

– Вставай, сука! – заорала Вика, забыв про жалость.

Она схватила его под мышки и рывком, на чистом адреналине, заставила подняться. Валера был тяжелым, обмякшим, как мешок с песком. Его ноги заплетались.

– Иди! Перебирай ногами! – шипела она ему в ухо, толкая к лестнице.

Она сунула его пистолет себе за пояс джинсов, больно ободрав кожу холодной сталью. Свободной рукой она вцепилась в его куртку, буквально волоча его вниз.

Второй этаж. Первый.

Дверь подъезда содрогалась от ударов. Снаружи кто-то яростно скреб металл, пытаясь добраться до теплого мяса внутри. Кирпич, которым они подперли дверь, всё ещё держал, но щель уже приоткрылась.

В эту щель просовывались пальцы. Серые, длинные, с обломанными черными ногтями. Они слепо шарили по воздуху, хватая пустоту.

– Через черный ход! – выдохнула Вика. – Там должно быть окно в подвал! Или окно на лестнице!

Она развернула Валеру и потащила к окну на первом этаже, выходящему на задний двор. Стекло было грязным, заклеенным старым скотчем.

Вика схватила валявшийся на подоконнике цветочный горшок с засохшей геранью и с размаху ударила в центр рамы.

Звон разбитого стекла потонул в вое снаружи.

– Лезь! – она подтолкнула Валеру.

Он перевалился через подоконник, как тряпичная кукла, и рухнул в кусты сирени. Вика выпрыгнула следом, больно ударившись коленом о землю.

Улица встретила их холодным ветром и запахом гари.

УАЗ стоял метрах в пятидесяти, у баррикады. Он казался таким далеким, словно был на другом берегу океана.

– Бежим! – Вика схватила Валеру за руку и потянула за собой.

Они бежали. Вика тянула его, спотыкаясь о мусор, хрипя от натуги. Валера бежал механически, его взгляд скользил по выбитым окнам домов, не фиксируя угрозу.

Слева, из-за угла дома, вынырнула тень.

Существо передвигалось на четырех конечностях, неестественно выгибая спину. Оно было голым, кожа висела лохмотьями. Увидев их, тварь замерла, дернула головой и издала тот самый стрекочущий звук.

Кр-р-клац.

За ней показалась вторая. Третья.

Они вытекали из подвалов, из подъездов, серые и голодные.

– Быстрее! Валера, ногами шевели! – взвизгнула Вика.

Они добежали до машины. Вика распахнула пассажирскую дверь и буквально запихнула Валеру внутрь. Он упал на сиденье и замер, уставившись на приборную панель пустым взглядом.

Вика обежала капот, молясь всем богам, чтобы дверь водителя не заклинило.

Она рванула ручку. Открыто!

Прыгнула за руль. Захлопнула дверь. Блокиратор!

Твари были уже близко. Она видела их лица в зеркале заднего вида – искаженные, с провалившимися носами и ртами, полными осколков зубов.

Ключ торчал в замке зажигания.

– Давай, миленькая, давай… – шептала Вика, поворачивая ключ.

Стартер завыл.

Вжик-вжик-вжик…

Двигатель кашлянул и затих.

– Нет! – Вика ударила по рулю. – Нет, нет, нет!

Глава 5 Город света.

Она повернула ключ снова.

Вжик-вжик-вжик…

Ничего. Старый, уставший УАЗ, на котором они проехали сотню километров, решил умереть именно здесь. Посреди мёртвого города, в кольце чудовищ.

– Валера! – закричала она, тряся его за плечо. – Валера, сделай что-нибудь! Ты же умеешь!

Он медленно повернул к ней голову. В его глазах не было страха. Только безразличие.

– Они пришли, – тихо сказал он. – Это конец, Вика. Не надо бежать.

Удар потряс машину.

Первая тварь прыгнула на капот.

Вика вжалась в спинку сиденья.

Существо смотрело на неё через разбитое лобовое стекло, которого почти не осталось после поездки. Оно было прямо перед ней. Серая кожа, мутные бельма глаз, слюна, капающая с подбородка на торпеду.

Оно зашипело и ударило кулаком по остаткам стекла, выбивая осколки внутрь салона.

Слева и справа раздались удары. Машину начали раскачивать.

Они облепили УАЗ, как муравьи облепляют жука. Десятки рук скребли по металлу, дергали ручки дверей.

– Мы не выберемся… – прошептал Валера. Он закрыл глаза и сложил руки на груди, принимая свою участь.

– Пошел ты! – выплюнула Вика.

Страх, сковывавший её секунду назад, вдруг лопнул, превратившись в раскаленную белую ярость.

Ярость на Валеру, который сдался. Ярость на родителей, которые умерли. Ярость на этот проклятый мир, который хотел её сожрать.

Она не умрет здесь. Не в этой консервной банке. Не так.

Вика выхватила из-за пояса «Макаров».

Тварь на капоте уже просовывала голову в салон, её руки тянулись к горлу Вики. Вонь гнилого мяса ударила в нос.

– ЖРИ СВИНЕЦ, СУКА! – заорала Вика.

Она не целилась. Расстояние было – вытянутая рука.

Она просто выставила пистолет вперед и нажала на спуск.

Бах!

Голова твари дернулась назад, словно её ударили кувалдой. Чёрная кровь брызнула на приборную панель, на лицо Вики, на руки.

Тело монстра обмякло и сползло с капота.

Но на его место уже лез другой.

А сбоку, со стороны Валеры, стекло боковой двери покрылось паутиной трещин. Удар. Ещё удар. Стекло осыпалось дождем крошки.

Серая рука вцепилась в плечо Валеры.

– Валера! – Вика развернулась прямо на сиденье.

Валера даже не пытался отбиться. Он смотрел на когтистую лапу, рвущую его пуховик, с каким-то болезненным любопытством. Тварь подтягивала его к окну, готовясь впиться зубами в шею.

Вика перебросила пистолет в левую руку, обхватила его двумя ладонями, как показывал Валера в палатке.

Вдох. Выдох.

Мушка. Целик. Голова твари.

Бах!

Гильза звякнула о стекло. Монстр, схвативший Валеру, отлетел в сторону с простреленным глазом.

– Не трогай его! – визжала Вика. – Не трогай!

Она стреляла.

Она превратилась в машину. Слёзы высохли. Руки, дрожавшие от холода, теперь держали оружие с каменной твердостью.

Снова движение на капоте. Двое сразу.

Бах! Бах!

Один упал. Второй продолжал лезть, несмотря на пулю в плече. Он рычал, перебирая когтями по торпеде.

У пистолета закончились патроны. Затвор встал на задержку.

Щелк.

Тварь была уже внутри. Её лицо – маска смерти – было в десяти сантиметрах от лица Вики.

Вика не запаниковала. У неё не было на это времени.

Она отшвырнула пустой пистолет и сунула руку в карман оранжевой куртки.

Пальцы сомкнулись на рукояти складного ножа.

Того самого. Первого.

Лезвие щелкнуло, сверкнув в полумраке салона.

– СДОХНИ!

Она ударила тварь в шею. Раз. Другой. Третий.

Горячая, липкая жижа заливала ей руки, рукава, колени. Вика била и била, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть, всё своё отчаяние. Она била за маму. За папу. За Валеру, который предал их, сдавшись. За свою сломанную жизнь.

Тварь захрипела, забулькала и затихла, навалившись на руль. Сигнал машины протяжно загудел, разнося звук на всю округу.

Вика тяжело дышала. Грудь ходила ходуном. Она была вся в крови – чужой, чёрной, вонючей.

Снаружи стало тише.

Те, кто был рядом, лежали мертвыми. Остальные, видимо, отступили или замешкались.

В наступившей тишине, разбавляемой лишь монотонным гудком клаксона под весом трупа, раздался голос.

Тихий. Дрожащий.

– Вика?..

Она медленно повернула голову.

Валера сидел, вжавшись в дверь. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

Он видел не девочку-подростка. Он видел валькирию. Кровавую, страшную, безумную.

Вика вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазывая кровь по щеке. Её зелёные глаза горели холодным, жестким огнем.

Она схватила труп твари за шиворот и с нечеловеческим усилием выпихнула его обратно через разбитое лобовое стекло на капот.

Гудок смолк.

– Перезаряди, – хрипло сказала она, кивнув на пустой пистолет, валяющийся на коврике.

Валера моргнул.

– Что?

– Пистолет, Валера! – рявкнула она, и в её голосе зазвенела сталь. – Подними пистолет и перезаряди его! У тебя в рюкзаке патроны! Живо!

Валера затрясся. Он потянулся вниз, нащупал оружие. Его руки не слушались, но он заставил себя двигаться. Он достал пачку патронов из кармана рюкзака. Пальцы скользили, роняя пули на пол, но он набивал магазин.

Один. Два. Три…

Он смотрел на Вику и понимал: той девочки, что плакала в церкви, больше нет. Она умерла в этом салоне, вместе с этими тварями.

И он, Валера, жив только потому, что на её месте родилось что-то другое.

Вика в это время снова повернула ключ в замке зажигания.

Она не молилась. Она требовала.

– Заводись, дрянь, – прошипела она сквозь стиснутые зубы. – Заводись, или я тебя сама разберу на гайки!

Вжик-вжик… Ррррр!

Двигатель чихнул, выбросил клуб сизого дыма и ожил. Ровный, мощный гул наполнил салон.

Вика с силой воткнула передачу. УАЗ дернулся.

– Держись, – бросила она, не глядя на Валеру.

Она ударила по газу.

Машина рванула с места, переезжая через тело одной из тварей. Колеса буксовали в грязи и крови, но потом зацепились за асфальт.

УАЗ вылетел из двора, снося боковым зеркалом мусорный бак, и понесся прочь от проклятого дома, от баррикад, от мертвой семьи.

Вика вела машину жестко, агрессивно, вцепившись в руль побелевшими от напряжения пальцами. Ветер бил в разбитое окно, трепал её волосы, но она даже не щурилась.

Валера сидел рядом, сжимая в руках перезаряженный пистолет. Он смотрел на её профиль – острый, хищный, перепачканный кровью.

– Ты… – начал он, но голос сорвался. – Вика…

– Молчи, – оборвала она его. – Просто молчи, Валера. Сейчас не надо слов.

Она посмотрела на дорогу. Впереди был только горизонт и серые тучи.

– Мы уезжаем из города, – сказала она, и это прозвучало как приговор. – И мы выживем. Слышишь? Мы выживем. Назло всему.

Валера посмотрел на свои руки, потом на пистолет. Потом перевел взгляд на Вику.

Он медленно кивнул.

– Слышу.

УАЗ скрылся за поворотом, оставляя позади город мертвецов, в котором теперь стало на одного опасного хищника больше.

Трасса превратилась в серую ленту, размазанную скоростью.

УАЗ, рыча и вибрируя всем своим железным нутром, нёсся прочь от города, который теперь был лишь чёрным столбом дыма в зеркале заднего вида.

Вика вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели. Её лицо застыло, превратившись в каменную маску, и только глаза – сумасшедшие, немигающие – выдавали то напряжение, которое держало её на грани срыва.

Это был её первый настоящий опыт за рулём. До этого – лишь детские воспоминания: колени отца, его тёплые руки поверх её маленьких ладошек, запах его одеколона и ощущение безопасности. «Рули, доча, я держу».

Теперь никто не держал.

Отец был мёртв. Мать была мертва. А она, Вика, летела на угнанной машине, перепачканная чужой кровью, и давила на педаль газа с отчаянием смертника.

Странно, но страха не было. Было что-то другое – холодное, механическое единение с машиной. Она чувствовала габариты этого громоздкого зверя так, словно сама стала из металла. Она входила в повороты, объезжала ямы и брошенные на обочинах легковушки не благодаря навыкам, которых у неё не было, а на чистом инстинкте выживания.

Тело знало, что делать. Разум просто отключился, чтобы не мешать.

Валера сидел рядом, откинув голову на подголовник. Он был здесь, но в то же время его не было. Его взгляд был направлен в пустоту, сквозь разбитый триплекс, сквозь летящие навстречу деревья. Он молчал.

Километры таяли.

Постепенно адреналиновая буря начала утихать, уступая место свинцовой усталости.

Дорога привела их к небольшой деревне. Покосившиеся деревянные домики чередовались с добротными кирпичными коттеджами. Здесь было тихо. Пугающе, неестественно тихо после городского ада. Ни визгов, ни выстрелов, ни воя сирен.

Вика сбавила скорость. Машина плавно покатилась по гравийке и остановилась у первого же большого дома на въезде.

Двигатель затих.

Наступила оглушительная тишина. Только металл остывающего мотора щёлкал, как метроном.

Вика не убирала руки с руля. Она смотрела на улицу, где ветер лениво гонял сухой лист.

В голове, воспалённой и уставшей, вдруг вспыхнула шальная, абсурдная мысль.

«А что, если остаться здесь? Прямо тут. Дом выглядит целым. Забором огорожен. Можно… можно посадить картошку. Найти семена. Топить печь. Жить».

Картинка была такой яркой и такой нелепой: она, полющая грядки, Валера, рубящий дрова. Восстановить быт. Вернуть иллюзию нормальности. Сделать вид, что ничего не случилось, что прошлая неделя – это просто дурной сон. Просто жить.

Она закрыла глаза, позволяя этой фантазии немного её согреть.

Они просидели так минут пять. Никто не шевелился. Время замерло, давая им передышку перед тем, как снова ударить реальностью.

Валера моргнул. Его грудь глубоко вздымалась, будто он учился дышать заново. Оцепенение медленно, неохотно отпускало его, возвращая боль и осознание.

Он повернул голову и посмотрел в окно, словно впервые увидел мир вокруг.

– Где мы? – его голос прозвучал хрипло, как скрежет ржавой петли.

Вика вздрогнула. Резкий звук человеческого голоса разорвал её уютную фантазию о картошке в клочья.

– Не знаю… – выдохнула она, отпуская наконец руль. Пальцы свело судорогой, и разгибать их было больно. – Деревня какая-то. Неважно.

Она посмотрела на него. Валера выглядел ужасно: серый, с ввалившимися глазами, в грязном, порванном пуховике.

– Пойдём в дом, – сказала она твёрдо, принимая решение за них обоих. – Нам надо отдохнуть. Иначе мы сдохнем прямо здесь.

Они вышли из машины. Ноги были ватными, земля казалась зыбкой.

Дом перед ними был хорош. Двухэтажный, из красного кирпича, окружённый высоким забором из профнастила – глухим и надёжным. Это была маленькая крепость.

Во дворе царил порядок мирного времени, от которого щемило сердце. Маленькая пластиковая горка для детей – яркая, жёлто-красная. Яблоня с уже облетевшими листьями. Виноградная лоза, сухая и перепутанная, обвивала металлические прутья калитки, словно пытаясь скрыть дом от посторонних глаз.

Вика толкнула калитку. Не заперто.

– Я первая, – сказала она.

Теперь пистолет был в её руке. «Макаров» казался продолжением её ладони. Она шла уверенно, ступая мягко, контролируя окна и углы. Та девочка, что боялась собственной тени, осталась где-то на трассе.

Входная дверь поддалась с тихим скрипом.

Внутри пахло не смертью, а пылью и старым деревом. Вика вошла в прихожую, держа ствол перед собой.

– Чисто, – бросила она через плечо.

Валера ввалился следом. Он даже не стал осматриваться. Ему было всё равно, есть ли тут враги, есть ли еда. Он увидел диван в гостиной – большой, кожаный, угловой – и просто рухнул на него, не снимая грязной обуви. Рюкзак сполз с его плеч на пол.

Он откинул голову и закрыл глаза.

– Сиди, – скомандовала Вика. – Я проверю второй этаж.

Она поднималась по лестнице, прислушиваясь к каждому шороху. Спальни, детская, ванная. Пусто. Хозяева уехали – вещей мало, шкафы распахнуты. Уехали в спешке, но, по крайней мере, здесь никого не убили.

– Очень хороший дом, – громко сказала Вика, спускаясь обратно в гостиную. Её голос эхом отразился от высоких потолков.

Валера не ответил. Он сидел в той же позе, глядя на погасший камин.

Вика подошла к нему. Она видела, как дрожат его руки, лежащие на коленях. В этом парне, который ещё утром казался ей героем, сейчас не осталось ничего, кроме звенящей пустоты.

Она сбросила свой рюкзак, порылась внутри и достала бутылку воды.

– Валера.

Он не реагировал.

Она села рядом, плечом к плечу, и насильно вложила бутылку в его ладонь.

– Пей, – приказала она. Тон был жёстким, но в нём скрывалась забота. – Организму нужна вода.

Валера медленно, как робот, поднёс бутылку к губам. Сделал глоток. Ещё один.

Прохладная вода обожгла пересохшее горло.

Этот простой физический акт – глоток воды – вдруг пробил плотину.

Он опустил бутылку. Посмотрел на Вику. На её грязное лицо, на засохшую кровь на щеке, на её глаза, в которых читалась усталая решимость.

И его накрыло.

Лицо Валеры исказилось гримасой боли. Губы затряслись.

– Их нет, Вика… – прошептал он, и голос его сорвался на визг. – Их больше нет!

Слёзы брызнули из глаз потоком. Он согнулся пополам, закрывая лицо руками, и зарыдал – громко, страшно, навзрыд. Всё то, что он держал в себе в той комнате с красным ковром, всё то, что заморозил в себе, чтобы не застрелиться на лестнице, теперь вырывалось наружу.

Вика отставила бутылку.

Она обняла его, прижала его голову к своей груди, пахнущей гарью и потом. Её рука гладила его по грязным, спутавшимся волосам.

– Тише… тише… – шептала она, раскачиваясь вместе с ним. – Я знаю. Я знаю. Поплачь. Теперь можно.

Она не плакала. Её слёзы кончились там, на трассе, когда она давила мертвецов колёсами. Теперь она была скалой, о которую разбивалось его горе.

Они сидели в чужом красивом доме, два осиротевших ребёнка, ставших убийцами поневоле, и за окном медленно сгущались сумерки новой, страшной ночи.

Слёзы принесли облегчение, но не очищение. Грязь, копоть и чужая, уже засохшая кровь всё ещё стягивали кожу, напоминая о том, кем им пришлось стать, чтобы доехать сюда.

Они сидели рядом на дорогом кожаном диване и методично, молча, вытирали лица влажными салфетками. Белая ткань мгновенно становилась чёрно-бурой. Это было жалкое подобие мытья, но запах спирта и отдушки «Морской бриз» казался сейчас запахом цивилизации.

– Холодно, – Вика поёжилась, обхватив плечи руками. Дом, лишённый отопления, быстро выстывал. – Валер, разожги камин. Пожалуйста.

Валера кивнул. Ему нужно было простое, понятное действие.

Он вышел во двор. Сумерки сгущались, делая тени резкими и длинными. У стены дома, под навесом, он нашёл поленницу – аккуратную, сложенную с хозяйской любовью. Берёзовые поленья, сухие, звонкие. Валера набрал полную охапку, чувствуя приятную тяжесть и запах древесной коры.

Вернувшись, он занялся огнём. Чиркнула спичка. Пламя неохотно лизнуло бумагу, потом перекинулось на щепки и, наконец, жадно вцепилось в дрова. Затрещало, загудело в дымоходе.

Только когда огонь разгорелся, отбрасывая пляшущие тени на стены, Валера по-настоящему осмотрелся.

В полумраке гостиная выглядела не просто богато – она выглядела как декорация к жизни, которой у них никогда не было. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры, огромная плазма на стене, которая теперь была лишь чёрным зеркалом.

Он прошёл на кухню. Сенсорная варочная панель, встроенная духовка. Всё электрическое. Всё мёртвое.

– Готовить не на чем, – констатировал он, возвращаясь в гостиную. – Электричества нет.

Вика подняла на него встревоженный взгляд, но Валера успокаивающе поднял руку.

– Не парься. У меня в рюкзаке горелка. Отцовская ещё, старая, но надёжная. И три баллона газа. На первое время хватит, а там придумаем.

Тепло от камина медленно расползалось по комнате, вытесняя сырой холод. Закат за окном догорал, окрашивая небо в тревожный багровый цвет, но здесь, внутри, в круге оранжевого света, мир казался безопасным.

– Спать будем здесь, – решил Валера, кивнув на диван. – У огня. Наверх не пойдём, там ледник.

– Угу, – промычала Вика.

Она разбирала их рюкзаки, выкладывая припасы на журнальный столик из закалённого стекла. В её голове крутилась одна мысль, и она знала, что должна озвучить её именно сейчас, пока Валера ещё не одел обратно свою броню «командира».

– Валера, – она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Голос её звучал твёрдо, почти по-матерински строго. – Мы остаёмся тут.

Валера замер с кочергой в руке.

– Тут?

– Да. Хватит шататься по стране. Нам некуда идти, Валера. Там, – она махнула рукой в сторону окна, – либо смерть, либо пустота. А здесь забор. Здесь дрова. Здесь крыша. Мы будем жить здесь. Иногда вылазить за припасами, но база будет тут. И точка.

Она ждала споров. Ждала, что он скажет про опасность, про то, что надо двигаться. Но Валера просто выдохнул, и плечи его опустились.

– Да я не против, – робко ответил он. – Я сам… я устал бежать, Вик.

Это было соглашение. Молчаливый пакт о начале новой жизни.

Они провели ревизию. На стеклянном столике лежал их небогатый скарб: несколько банок тушёнки, крупы, патроны (предательски мало), вода.

– Еды дней на пять, если экономить, – бормотал Валера, пересчитывая банки. – С водой хуже. Завтра к вечеру пустые будем. Готовить на воде из бутылок нельзя, это расточительство.

– Вода – это первое, – кивнула Вика. – Завтра поищем колодец или колонку в деревне.

– Газ тоже надо искать. И дрова экономить. Я видел во дворе баню – мыться пока будем там, чтобы дом не выстужать, если нагреем воду.

Но все эти проблемы – вода, еда, мародёры – казались далёкими. Сейчас существовала только усталость.

Они начали обустраивать быт. Это было похоже на игру в «дочки-матери», только ставки в этой игре были смертельными.

Валера сдвинул массивный диван ближе к камину. Вика нашла в шкафах постельное бельё – дорогое, пахнущее лавандой, – и домашнюю одежду хозяев.

– Переоденься, – она протянула Валере стопку вещей. – Хватит ходить в грязном.

Через десять минут они были другими людьми. Валера – в мягких спортивных штанах и вязаном свитере, Вика – в тёплой флисовой пижаме. Без брони, без грязных курток они казались совсем детьми.

Валера обошёл дом по периметру. Проверил замки, задвинул засовы, подёргал ручки. Крепость была заперта.

Они скромно поужинали холодными галетами, запивая их остатками воды, и легли.

Одеяло было одно на двоих – пуховое, огромное. Они накрылись им с головой, создавая свой маленький, тёплый кокон. Прижались друг к другу не ради романтики, а ради тепла и чувства, что ты не один в этой темноте.

– Как ты думаешь, – шёпотом спросила Вика, глядя на отсветы пламени на потолке, – много ещё выживших?

– Думаю, да, – ответил Валера, обнимая её одной рукой. – Военные наверняка сделали лагеря. Свозят всех туда, карантин, все дела.

– Я тоже так думаю, – Вика помолчала. – Но я очень не хочу туда.

– Почему?

– Не знаю… Мне кажется, там мы будем просто мясом. Или цифрами в списке. А здесь… – она прижалась к нему сильнее.

– Да, я тоже, – поддакнул Валера. – Там может и безопасно, но точно не свободно. Будем сидеть за колючкой и ждать пайки. А здесь мы сами по себе.

Под треск поленьев они уснули.

Ночь прошла на удивление спокойно. Никто не скребся в двери, не выл под окнами. Мир словно забыл про них на несколько часов. Валера просыпался дважды, по привычке, наработанной за дни пути, подкидывал дрова в угасающий камин и снова проваливался в сон без сновидений.

Утро началось рано. Часы показывали около шести.

В доме было прохладно, но не так, как на улице. Валера выбрался из-под тёплого одеяла, стараясь не разбудить Вику. Натянул куртку прямо на свитер, сунул ноги в найденные в прихожей чужие сланцы и вышел во двор.

Воздух был морозным, кристально чистым. Туман стелился по траве.

Валера направился к поленнице, потирая заспанные глаза.

И вдруг краем глаза заметил движение.

В окне бани.

Тень. Быстрая, юркая.

Сон слетел мгновенно. Валера выхватил пистолет – рефлекс сработал быстрее мысли. Сердце ухнуло в пятки. «Нашли. Всё-таки нашли».

Он крался к бане, стараясь не шуршать гравием. Сланцы были неудобными, ноги мёрзли, но он не чувствовал холода.

Дверь бани была приоткрыта. Валера толкнул её стволом пистолета.

Внутри было роскошно, как и в доме. Огромный дубовый стол, русский бильярд, зона барбекю. Дальше виднелась чаша бассейна – пустая, но выложенная дорогой мозаикой.

В парилке что-то звякнуло. Упал таз.

Валера напрягся, как пружина. Он подошёл к стеклянной двери парной. Резко распахнул её, держа пистолет наготове.

На полке сидело существо.

Оно замерло, глядя на него огромными жёлтыми глазами.

Серый пушистый комок.

– Мяу? – вопросительно сказало существо.

– Твою мать… – выдохнул Валера, опуская пистолет. Ноги стали ватными от облегчения. – Фух… Ну ты и напугала.

Кошка не убежала. Она была явно домашней, ухоженной, хоть и голодной.

Валера спрятал оружие и протянул руки.

– Иди сюда, зверь.

Кошка доверчиво пошла к нему, замурлыкав, как маленький трактор. Она была тёплой и мягкой.

Валера прижал её к груди под куртку и пошёл в дом.

В гостиной было тихо. Вика спала, свернувшись калачиком, раскинув светлые волосы по подушке. В утреннем свете она казалась нереальной. Никакой крови, никакой грязи. Просто спящая красавица, чудом оказавшаяся в аду.

Валера замер на пороге, любуясь ею. «Ангел, – подумал он. – Самый настоящий ангел».

Он тихонько подошёл к дивану и аккуратно положил серый комок ей под руку.

Кошка тут же начала моститься, перебирая лапками и мурча.

Вика поморщилась от щекотки, открыла один глаз.

Сначала она не поняла. Потом её взгляд сфокусировался.

– Ой… – выдохнула она, и лицо её озарилось такой детской, чистой радостью, какой Валера не видел уже целую вечность. – Какая милота!

Она подхватила кошку, прижимая к лицу.

– Ты где её нашёл?

– В бане была, – улыбнулся Валера, чувствуя, как тепло разливается в груди от её улыбки. – Чуть не пристрелил с перепугу. Думал, монстр.

– Монстр? – хихикнула Вика. – Это же чудо!

Она вскочила с дивана.

– Ой ты моя сладкая, совсем одна, ты, наверное, голодная…

Она метнулась к столу, вскрыла банку свиной тушёнки. Жирное мясо шлёпнулось в блюдце.

– Вика, это наш НЗ… – начал было Валера, но осёкся. Глядя на то, как кошка жадно, давясь, глотает куски, ему стало стыдно за свою жадность.

– Пусть ест, – твёрдо сказала Вика, наливая воду в крышку от банки. – Мы найдём ещё.

Валера вернулся с охапкой дров, с грохотом свалил их у камина. Снял куртку, чувствуя, как дом наполняется жизнью. Теперь их было трое.

– Как назовём? – спросил он, вешая куртку на крючок.

Вика задумчиво почесала кошку за ухом.

– Муся?

– Ну нет, – поморщился Валера. – Какая Муся? Банальщина. Давай что-то тематическое.

Он посмотрел на Вику, в глазах заплясали весёлые искорки.

– Давай… Банька? Ты же любишь баню. И нашёл я её там.

Вика рассмеялась – звонко, легко.

– Банька… А что, звучит.

Она подняла кошку и посмотрела ей в глаза.

– Слышишь? Ты теперь Банька. Или Банечка.

– Банечка, – повторил Валера, и это слово прозвучало как первое слово в новой главе их жизни.

Прошла неделя.

Странная, почти сюрреалистичная неделя, за которую они успели постареть на жизнь и помолодеть обратно до состояния беззаботных детей. Дом перестал быть чужим. Он оброс их вещами, запахами и привычками.

На кухне теперь царила эклектика апокалипсиса. Валера варварски, но эффективно врезал найденную в сарае газовую варочную панель прямо поверх дорогой индукционной плиты. Шланги тянулись к баллону, стоящему прямо на кафельном полу, столешница была грубо пропилена лобзиком, но зато теперь у них был огонь.

Вика стояла у плиты, помешивая что-то на сковороде. Банька – пушистый серый ураган – носилась по первому этажу, охотясь на невидимых мышей и периодически с заносом врезаясь в ножки стульев.

Снаружи, во дворе, Валера вгрызался в землю.

Он искал водопровод. Лопата с хрустом входила в подмёрзшую почву. Это была тяжёлая, монотонная работа, но она давала цель. Он хотел добраться до трубы, врезаться в неё до распределительного узла, чтобы, если повезёт, получить воду самотёком или хотя бы ручным насосом.

Жизнь кипела. В этом замкнутом мирке, огороженном высоким забором, всё было прекрасно. Исключением было лишь одиночество. Оно висело где-то на периферии сознания, как туча на горизонте. Они были вдвоём, но абсолютно одни во всей вселенной. Ни друзей, ни гостей, ни звонков. Но пока эйфория от того, что они живы, сыты и в тепле, заглушала этот тихий голос тоски.

Валера воткнул лопату в землю, вытер пот со лба, оставляя грязный развод, и пошёл к дому.

Тёплый воздух прихожей обнял его сразу, как только он переступил порог. Пахло едой. Не просто едой – пахло Домом.

– Ох… – выдохнул он, стягивая куртку и сбрасывая грязные ботинки. Пальцы закоченели и плохо слушались. – Холодно. Я весь замёрз, земля ледяная, как камень.

Вика обернулась от плиты. На ней был смешной фартук, найденный в шкафу, – с какими-то гусями.

– Иди руки мой и садись, я почти всё, – её голос был мягким, успокаивающим. Голос жены, встречающей мужа с завода, а не напарницы по выживанию.

Валера подошёл к умывальнику. Это было их инженерное чудо: пятилитровая пластиковая бутылка с обрезанным дном, перевёрнутая и закреплённая над раковиной. Он приоткрутил крышку, и тонкая струйка ледяной воды смыла грязь с рук.

Когда он сел за стол, Вика поставила перед ним тарелку.

Мясо по-французски.

Картошка, мясо, лук и, главное, шапка из расплавленного сыра и майонеза. Золотистая, шкворчащая корочка.

Валера замер. Аромат ударил в нос, и его отбросило назад, в прошлое. Он вспомнил, как прибегал со школы, бросал рюкзак в угол, а мама доставала из духовки противень именно с этим блюдом. Это был запах безопасности.

Он ел жадно, обжигаясь, уплетая за обе щеки. Вика сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на него с улыбкой.

– Вкусно?

– Божественно, – промычал Валера с набитым ртом. – Ты гений, Вик. Реально гений.

Доев последний кусочек и вытерев тарелку хлебом, он вдруг хлопнул себя по лбу.

– Ой, я забыл! Ща!

Он резко встал, чуть не опрокинув стул, и убежал в коридор, где лежали их «рейдовые» рюкзаки. Послышалась возня, звук молнии.

Валера вернулся в гостиную, торжествующе держа в руках чёрный предмет.

Это была портативная колонка-бумбокс. Старая модель, ещё с дисководом и антенной, которую он нашёл, когда разбирал хлам в гараже.

– Ого, – удивилась Вика. – Она рабочая?

– Да! Там батарейки были внутри, окислились немного, но я почистил контакты, – глаза Валеры горели мальчишеским азартом. – И я нашёл диск. В бардачке той машины, на которой мы приехали. Там был не только шансон.

Он поставил колонку на стол, сдул с неё пыль и нажал кнопку открытия лотка. Вставил поцарапанный CD-диск.

Зажужжал привод. Считывание. Секунда тишины.

А потом комнату взорвал гитарный рифф.

Резкий, дерзкий, до боли знакомый.

– «Звери»! – взвизгнула Вика, вскакивая со стула. – Это же «Звери»!

Валера крутанул ручку громкости вправо.

«Больше нечего ловить, всё, что надо, я поймал…» – голос Ромы Зверя ворвался в их убежище, заставляя вибрировать стёкла в серванте.

– Танцуй! – крикнул Валера, протягивая ей руку.

«Надо сразу уходить, чтоб никто не привыкал…»

Они не умели танцевать. Но сейчас это было неважно. Валера начал прыгать, как на рок-концерте, тряся головой. Вика захохотала и подхватила ритм.

«Ярко-жёлтые очки, два сердечка на брелке…»

Они орали, перекрикивая колонку. Банька, ошалев от такого шума, взлетела на спинку дивана и смотрела на своих хозяев с ужасом и осуждением, но они её не видели.

«РАЙОНЫ, КВАРТАЛЫ, ЖИЛЫЕ МАССИВЫ!» – заорал Валера, схватив со стола ложку вместо микрофона и тыча ею в сторону Вики.

«Я УХОЖУ, УХОЖУ КРАСИВО!» – подхватила Вика, кружась по кухне так, что фартук с гусями раздувался, как бальное платье.

В этих строчках была их правда. Их новая правда.

Районы и кварталы – те, мёртвые, серые, полные тварей – остались позади. Они ушли. Они вырвались. Они ушли красиво – на угнанной тачке, с оружием, выжив там, где другие легли в землю.

«У тебя всё будет класс, будут ближе облака…»

Валера схватил Вику за талию и закружил. Она смеялась, откидывая голову назад, и её волосы хлестали его по лицу, но это было приятно.

– Я хочу как в первый раз! – орал он ей в лицо.

– И поэтому пока! – отвечала она, глядя ему прямо в глаза.

Они прыгали, топали пятками по дорогому паркету, сбрасывая с себя напряжение этой недели, напряжение всей жизни.

«РАЙОНЫ, КВАРТАЛЫ, ЖИЛЫЕ МАССИВЫ!»

Валера запрыгнул на диван, прямо в грязных носках.

– Я УХОЖУ! – он вскинул руки к потолку, словно прощаясь со всем миром. – УХОЖУ КРАСИВО!

Вика схватила Баньку (кошка мяукнула, но не вырвалась) и начала танцевать с ней вальс, пока гитарное соло рвало тишину дома.

«Вот и всё, никто не ждёт, и никто не в дураках…»

Музыка гремела, отражаясь от стен. Они были мокрыми от пота, запыхавшимися, счастливыми до боли в груди. В этот момент, под старый хит из прошлой жизни, они праздновали свою победу.

«Кто-то любит, кто-то врёт… И летает в облаках…»

Песня заканчивалась. Последние аккорды.

– РАЙОНЫ! КВАРТАЛЫ! – из последних сил прохрипел Валера, падая на диван рядом с Викой.

– Я УХОЖУ УХОЖУ КРАСИВО! – выдохнула она, падая на него сверху.

Музыка стихла. Слышно было только, как крутится диск в лотке и как они тяжело, с хрипом дышат, пытаясь восстановить дыхание. Сердца колотились в унисон – тум-тум-тум.

Они лежали, переплетённые руками и ногами, глядя в потолок, и глупо, счастливо улыбались. Впервые за долгое время они чувствовали себя не выжившими, а просто молодыми. Живыми.

Музыка стихла, оставив после себя лишь гулкое эхо в ушах и сбитое дыхание.

Валера замер, нависая над Викой. Он смотрел в её зелёные глаза, и мир вокруг сузился до двух зрачков, в которых отражался он сам. В этом взгляде больше не было страха, не было боли утраты или ужаса перед мертвецами. Там плескалось счастье. Чистое, незамутнённое, пьянящее.

Возможно, это была защитная реакция психики. Возможно, их измотанный мозг, уставший от постоянного напряжения, просто уцепился за этот танец, как утопающий за соломинку, раздувая момент до масштабов вселенского блаженства. Но Валере было всё равно. Химия, гормоны, истерика – плевать. Он чувствовал это каждой клеткой тела. Он был счастлив. Впервые за вечность.

Вика попыталась приподняться, всё ещё смеясь, но Валера мягко, но уверенно толкнул её обратно на подушки.

Теперь он был сверху.

Это было странное чувство власти – не той, что с оружием в руках, а другой, древней и тёплой. Он перехватил её запястья, шутливо развёл их в стороны и прижал к дивану над её головой.

Вика перестала смеяться. Её грудь вздымалась от быстрого дыхания. В уголках глаз собрались весёлые морщинки, но взгляд стал глубоким, выжидающим. Она не сопротивлялась. Ей нравилось это – быть слабой рядом с ним, позволить ему вести.

Валера медленно наклонился.

Их губы встретились.

Сначала осторожно, пробуя этот момент на вкус. А потом их накрыло.

Поцелуй был как мёд – тягучий, сладкий, обжигающий. Как вспышка света в тёмном подвале. Они целовались жадно, словно пытались напиться друг другом перед долгой засухой.

Они вертелись на диване, путаясь в пледах и собственных руках. Валера отпустил её запястья, зарылся пальцами в её светлые волосы. Вика обхватила его за шею, притягивая ближе, ещё ближе, чтобы между ними не осталось даже воздуха.

Они смеялись прямо в поцелуй, бормотали какую-то бессмыслицу, кусали губы. Это был пир во время чумы, их личный праздник жизни посреди вымершего мира.

Валере казалось, что он неуязвим. Даже если прямо сейчас дверь слетит с петель и в комнату ворвётся десяток заражённых, он не испугается. Он просто развернётся, спокойно перестреляет их всех, не размыкая объятий, и вернётся к её губам. Потому что смерть не имеет власти там, где есть такая жизнь.

Постепенно буря утихла, сменившись нежной, убаюкивающей тишиной.

Валера чуть отстранился, опираясь на локти, чтобы не давить на неё всем весом. Он смотрел на её раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, и понимал, что сейчас или никогда.

Слова застряли в горле комом. Ему было страшно. Страшнее, чем в той церкви. Страшнее, чем перед дулом бандитского обреза. Сказать это – значит открыться, снять броню, стать уязвимым. А вдруг это только у него так? Вдруг для неё он просто «напарник», просто способ выжить?

Но молчать было невозможно. Это чувство распирало грудь, требуя выхода.

– Я тебя люблю, – произнёс он.

Голос прозвучал хрипло, с опаской, почти шёпотом. Он замер, ожидая приговора.

Вика на секунду застыла. Её глаза распахнулись шире. А потом её лицо озарилось такой яркой эмоцией, что в комнате, казалось, стало светлее.

Она не сказала это спокойно. Она буквально взвизгнула, порывисто вскинув руки и обвивая его шею.

– Я тоже! – выдохнула она ему в ухо, прижимаясь всем телом. – Я тоже тебя люблю, дурак!

И они снова начали целоваться, но теперь в этом было меньше страсти и больше нежности. Это была печать. Клятва. Теперь они были не просто выжившими. Они были одним целым.

Они провалялись так ещё долго. Может, полчаса, может, час. Время потеряло значение. Они просто лежали, переплетя ноги, гладили друг друга и шептали глупости, которые в старом мире показались бы банальными, а здесь звучали как откровение.

Но реальность, пусть и отступившая на второй план, всё же требовала своего.

Световой день был коротким. Солнце уже клонилось к лесу.

– Надо дела доделать, – неохотно сказал Валера, целуя её в нос. – Иначе ночью без воды останемся.

– Угу, – лениво отозвалась Вика. – И посуду помыть. Иначе Банька всё вылижет.

Они встали с дивана неохотно, но с лёгким сердцем. Теперь даже рутина казалась не тяжкой обязанностью, а частью их совместной жизни. Счастливые, как слоны, они разошлись по своим «постам».

Вика собрала тарелки. Напевая под нос мотив «Районов-кварталов», она вымыла посуду остатками воды, экономя каждую каплю. Остатки мяса по-французски она аккуратно переложила в контейнер.

Холодильник у них был естественный – старая деревянная тумбочка, стоявшая на веранде. Ноябрьский воздух отлично сохранял продукты. Она выставила еду, проверила, плотно ли закрыта дверца (от котов и прочих гостей), и вернулась в тепло дома.

Валера тем временем снова оделся в рабочее.

Он вышел во двор, взялся за лопату. Холод больше не пробирал до костей. Внутри него горел такой пожар, что он мог бы, наверное, растопить снег одним прикосновением.

Он копал мерзлую землю, и лопата входила в грунт легко, играючи. Он не чувствовал усталости. Он знал, ради кого он это делает. Ради неё. Ради их дома. Ради их будущего, каким бы коротким или длинным оно ни было.

Всё было шикарно. В этом маленьком, огороженном забором кусочке мира царил рай.

Работа близилась к финалу.

Валера, перепачканный землёй по локти, подсоединил насосную станцию к генератору. Старый, но надежный агрегат стоял рядом с огромной промышленной бочкой, вкопанной в землю ещё прежними хозяевами.

Валера заглянул внутрь. На дне плескалась тёмная, радужная жижа. На глаз – всего лишь лужа, но учитывая объём цистерны, этого «остатка» должно было хватить на месяцы работы маленького прожорливого движка.

– Ну, с богом, – выдохнул он и дёрнул трос стартера.

Генератор чихнул, выбросил облачко сизого дыма и, наконец, затарахтел, наполняя двор вибрацией жизни. Насос гулко ухнул, всасывая ледяную воду из скважины, и погнал её по свежепроложенным пластиковым венам дома.

Валера не стал ждать. Он бросил инструменты и побежал к крыльцу, перепрыгивая через ступеньки.

– Вика! – крикнул он с порога. – Открывай!

Вика, читавшая старый журнал на диване, подскочила как ужаленная. Её глаза загорелись тем самым детским нетерпением, которое он так любил. Она метнулась к кухонной раковине.

Пальцы легли на хромированный рычаг смесителя. Вверх.

Сначала ничего не происходило. Тишина.

Потом трубы в стенах задрожали, издав утробный гул, похожий на рык просыпающегося зверя.

Кран чихнул воздухом – пффф! – выплюнул ржавую каплю, снова зашипел…

И вдруг ударил мощной, неконтролируемой струёй.

Вода, смешанная с пузырьками воздуха, ударила в дно раковины с такой силой, что веер брызг разлетелся во все стороны.

– Ай! – взвизгнула Вика, отскакивая назад.

Ледяной душ накрыл её с ног до головы. Вода текла по лицу, капала с носа, тёмные пятна расползались по домашней футболке. Но вместо того, чтобы рассердиться, она стояла, ошарашенная, и смотрела на этот поток как на чудо света.

Валера подлетел к ней, не обращая внимания на лужи на полу. Он схватил её, мокрую, дрожащую от холода и смеха, и прижал к себе. Он слышал, как бешено колотится её сердце – тум-тум-тум – в унисон с его собственным.

– Есть! – выдохнул он ей в мокрую макушку. – Теперь у нас есть вода. Бесконечная, настоящая вода.

Вика подняла на него сияющие глаза, с ресниц капало.

– Она ледяная!

– Пока холодная, – пообещал Валера, целуя её в мокрый нос. – Дай мне недельку. Я найду бойлер, подключу газ. Будешь купаться как королева.

Вика улыбнулась – тепло и нежно.

– Спасибо, – прошептала она, и в этом слове было больше благодарности, чем если бы он подарил ей все алмазы мира.

Прошло два месяца.

Зима вступала в свои права, укрывая мир белым саваном, но в их маленькой крепости жизнь шла по своим законам.

За это время их быт изменился до неузнаваемости. Дом перестал быть просто убежищем – он стал автономной станцией, оазисом цивилизации посреди пустыни.

Валера сдержал слово. Теперь в кранах была горячая вода, а по вечерам окна заливал мягкий электрический свет.

Энергия стала его личной гордостью, его идеей фикс. Он совершал дерзкие вылазки в город и элитные коттеджные посёлки, но теперь не ради еды, а ради технологий. Он снимал солнечные панели с крыш брошенных особняков, тащил тяжёлые гелевые аккумуляторы, сматывал километры проводов.

Теперь их двор напоминал футуристическую ферму.

Солнечные панели покрывали крышу сарая и часть газона, ловя скудные лучи зимнего солнца. Аккумуляторная, оборудованная в утеплённом сарае, гудела ровным, сытым гулом инверторов. Их ёмкости хватало, чтобы дом жил сутки даже в пасмурную погоду.

Но главным инженерным триумфом Валеры стали ветряки.

Две мачты, сваренные из остатков водопроводных труб и уголков, возвышались над забором. Лопасти, вырезанные из пластиковых бочек и посаженные на автомобильные генераторы, крутились бешено и непрерывно. Дом стоял на отшибе, в продуваемом поле, и ветер здесь был бесплатным и бесконечным топливом.

Опасность? Она стала рутиной.

Иногда к забору брели одинокие мертвецы, привлечённые шумом ветряков. Валера даже не спускался вниз. Он открывал окно на втором этаже, неторопливо прицеливался из винтовки с оптикой и делал один выстрел.

Щёлк. Тело падало в сугроб. Утром он просто оттаскивал его подальше, в овраг. Это стало такой же работой, как чистка снега.

Изменился не только дом. Изменились и они.

Валера заматерел.

Его лицо теперь скрывала густая, жёсткая чёрная щетина, переходящая в бороду. Он не хотел её сбривать – она казалась ему символом его нового статуса. Статуса хозяина, мужа, защитника. Руки, огрубевшие от постоянной работы с лопатой, молотком и гаечными ключами, стали больше и сильнее.

Но появился и новый штрих. Небольшой, но заметный живот.

Вечера теперь проходили одинаково: тепло, сыто, безопасно. Валера пристрастился к пиву. Он нашёл целый склад в подвале одного из деревенских магазинов. Теперь каждый ужин сопровождался звуком открываемой жестянки. Это расслабляло. Это давало иллюзию, что он просто мужик, отдыхающий после смены, а не выживший в аду.

Вика внешне почти не изменилась, разве что стала ещё красивее той строгой, холодной красотой.