Возвращение к себе
Пролог
Падение длиною в жизнь
У меня мерзнут пальцы. Я даже не сразу это замечаю. Ощущения давно путаются и пропадают, как радиосигнал на старом приемнике. Иногда кажется, что тело больше не мое: чужие ладони, чьи-то озябшие ноги, спина, в которую впиваются металлические прутья над холодной водой. Я сижу, отчаянно схватившись за ржавую перекладину, будто пытаюсь не дать себе исчезнуть окончательно. Но исчезновение идет изнутри, медленно и неумолимо. Я почти не чувствую лица. Щеки онемели от ветра, а губы – от крика, который так и не смог прорваться наружу. Я дотрагиваюсь до них: кожа сухая, потрескалась от плача и бессонных ночей. В горле саднит, каждый вдох отдается леденящим уколом между ребрами. В ладонях у меня ключи и обручальное кольцо. Металл впивается в мокрую кожу, оставляет красные следы. Я сжимаю их как можно сильнее – будто, если отпущу, то вообще не останется ничего настоящего, материального. Доказательства, что я когда-то существовала. Странно: кольцо как будто тяжелее, чем раньше. Настолько, что аж ломит пальцы. Я кручу его в ладонях. “Символ семьи” – вспыхивает, как издевка, голос матери.
А потом появляется другая боль. Не телесная. Она становится слишком сильной, почти сладкой. Я вспоминаю, как в детстве мама вырывала у меня тетрадку с рисунками и рвала ее, пока я стояла, задыхаясь от обиды, и страх бил горячей волной по внутренностям. Вспоминаю, как шептала ей сквозь слезы: “Я постараюсь лучше”, а она хмыкала: “Стараться все равно мало, ты не способна”. Эти слова раз за разом жили под кожей, расползались липким ядом по венам. Я провожу языком по зубам — они стискиваются от злости и боли. В голове спорят сразу несколько голосов:
“Перестань жаловаться, опять ты жертва”.
“Идиотка, опять ты все испортила”.
Я ощущаю тяжесть, будто мешок с песком давит на грудь и живот. Нечем дышать, плечи горят от напряжения, все тело сведено судорогой страха. Вдруг осознаю: я хочу закричать. Закричать громко, чтобы ветер заглушил, чтобы выплюнуть все чужое накопленное внутри. Но голос не поднимается выше хрипа. Похоже, мое горло разучилось произносить собственные “нет”, разучилось просить о любви, о жалости. Откидываю голову назад, всматриваюсь в черное, молчаливое небо.
“Кому я теперь нужна?”.
Вопрос глухо оседает в голове, тяжело и сиротливо. В ладони ключи и кольцо – два холодных, безразличных якоря, больше не связывающих ни с домом, ни с чем-то важным, ни с самой собой. Я бросаю их вперед, и вместе с ними из меня уходит последнее – надежда. Слышу всплеск. Все, что было “моим”, теперь тонет там, внизу. В кармане давит еще одна тяжесть – электрическая и хрупкая. Наполненная голосами, которые всегда были для меня эхом боли и равнодушия. Телефон. Я смотрю на черный поцарапанный экран. Провожу по нему пальцем. Онемевшей кожей чувствую едва ощутимые царапины на стекле. Швыряю его так, чтобы он пропал навсегда. Я – только дрожь в мышцах, слабость в коленях и пустота, разливающаяся по груди. Грудь сжимает судорога, пальцы медленно теряют хватку на ржавом металле. Контроля больше нет. Я встаю на перила, носки ботинок скользят, но мне уже все равно. Смотрю вниз: все, что могло причинить мне боль, уносится в холодном течении. Я думаю, что если бы хоть раз услышала: “Лиза, ты хорошая, ты достойна”… Но, нет.
Вдох – жидкий, рваный, как будто через иглы.
Я закрываю глаза. Я растворяюсь в этой темноте.
Падение было долгим, как жизнь.
А потом – ничего. Лишь тяжелая, бесконечная тишина.
Глава 1
Часть первая
Не надейтесь на сочувствие
Вы когда-нибудь задумывались, что такое “счастье”? Первый попавшийся сайт с умным видом сообщает: “Счастье – это эмоциональное состояние, которое сопровождается чувством удовлетворенности, радости и благополучия”. Простые слова, но что за ними кроется на самом деле? Что такое удовлетворенность? Как ощутить радость? Можно ли измерить благополучие и сравнить – сегодня его больше или меньше, чем вчера?
Если спросить успешного предпринимателя, он наверняка скажет: счастье – это когда нет долгов, когда бизнес идет в гору, когда можно позволить себе все, что угодно. Для матери, не сомневаюсь, счастье – это здоровье ребенка, первое «мама», звонкие шаги босых ножек по коридору. А спортсмен, который однажды держал в руках золотую медаль, уверен, что ни с чем не сравнится тот миг, а он был по-настоящему счастлив. Но стоит заглянуть глубже – что это за счастье такое?
Маленькие дети вырастают и стремительно превращаются сначала в тех самых бунтующих, неуправляемых подростков, а затем – в угрюмых взрослых. В тех, у кого свое, отдельное от каждого, лицо. Они учатся, заводят друзей, знакомятся, женятся, создают семьи. Каждый из них обзаводится «правильной» работой, берет ипотеку, строит быт с вечным стремлением сделать его лучше. Пару раз в году выезжает в отпуск, чтобы скинуть усталость, накопленную между рассветами и закатами, встречается с друзьями, реже – с родителями.
А дальше все кажется шаблонным. Жена, измотанная заботами, тяжелеет душой и все чаще срывается либо на мужа, либо на собственных детей. Муж, уставший от упреков и бытовой суеты, куда-то исчезает вечерами, соблазняясь легкостью интрижек и пустых обещаний. Но спроси любого из них – они все равно скажут: «Я счастлив, у меня все хорошо». Правда ли это?
Когда мне было двадцать девять, мне казалось, что я живу свою лучшую жизнь. За плечами были золотая медаль и диплом с отличием; стабильная работа, которая казалась мне престижной; правильный, «видный» брак. Все внешние признаки успеха – уютная квартира, машина, плотный круг общения, отпуск пару раз в году, банальные хобби для равновесия… Все, вроде бы, складывалось так, как должно, чтобы смело назвать себя счастливой.
И все же, каждый вечер, ложась в постель, я подолгу смотрела в потолок. Усталость сжимала внутри ледяным комком. Это не та усталость, что приходит после насыщенного и яркого дня, а другая. Серая и липкая, которая незаметно вытягивает из тебя все силы. Стоило остаться в тишине, и в голове начинал крутиться привычный, заезженный до дыр, внутренний монолог. Зачем я сказала это? Почему они поступили так? Для чего я это вообще делаю? И тут же, как снежный обвал, поверх этих вопросов накатывали куда более тяжелые: а зачем я вообще живу? Действительно ли я на своем пути? Тех ли целей я добиваюсь и об этом ли я мечтала ночами много лет назад? С каждым днем, с каждой бессонной ночью этих вопросов становилось все больше, а я все глубже увязала в невидимой трясине самобичевания. И так незаметно оказалось, что внешнее благополучие вовсе не всегда приводит к внутреннему счастью.
***
Я поднималась из темноты к свету. Медленно, будто пробиралась сквозь вязкую мутную воду. Первое чувство: не боль, даже не страх, а странная легкость, та самая, которая бывает на грани сна и яви. Постепенно до меня доходит: я не дома, в незнакомой постели, вокруг все чужое. Мозг едва зацепился за тихий запах антисептика. Этот запах где-то внутри отзывается болью, будто что-то вырвали с корнем.
Я медленно открыла глаза. Меня встречает холодный ровный свет. Реальность возвращается постепенно, как после долгой зимы приходит первая капля оттепели. Я лежала на спине. Тело под накрахмаленным пододеяльником кажется чужим и слабым, но даже это не самое страшное. Хуже всего – ощущение потери, оно разливается внутри ледяной пустотой. Почему-то именно сейчас вопрос о счастье кажется особенно нелепым и чужим. Все, о чем я когда-то думала, все, на чем строила представление о своей жизни, исчезло. Осталась только я.
Я попыталась моргнуть. Глаза не поддавались, веки словно сдавили тугой повязкой. Краем глаза я заметила силуэт в углу и перевела взгляд: мама. Комната поплыла перед глазами, а силуэт стал еще более размытым. Я моргаю и пробую еще раз.
Мама сидела на стуле у окна. Прямая, как струна, с напряженным лицом. Губы поджаты, брови нахмурены, взгляд тяжелый, строгий. На каждый мой выдох она отвечала цоканьем языка, время от времени закатывая глаза, словно и здесь все ее раздражает: и комната, и дочь, и сам воздух.
До меня не сразу дошло, где я. Почему здесь все белое. Почему запах антисептика и спирта так щекочет в носу. Почему тело такое обессилевшее. Почему внизу живота крутит ощущение, словно меня пропустили через мясорубку. Грудную клетку давят тиски, но то ли это страх, то ли боль, отличить невозможно. Попытка припомнить последнюю ясную картину проваливается: вместо воспоминаний – черные пятна. Отрывки грубого голоса и крика, который срывается в рычание. Теплый пол под пальцами. Глухой удар и темнота.
Я снова перевела взгляд на мать: со мной точно произошло что-то важное, но даже спросить вслух не хватает сил. Губы пересохли, во рту странный привкус. Мать смотрит прямо, сурово и оценивающе, словно ждет не объяснений, а подтверждения собственных мыслей.
В этот момент в палату зашел врач. Его слова доносились как будто сквозь вату, будто он разговаривал не со мной, а мимо: про «травму головы», «отдых», «операция прошла хорошо». Мельком, на непонятном языке, проскакивает и что-то про беременность и осложнения, но информация не складывается в единую картину. Из левой ладони торчит тонкая капельница. Я снова напряглась и попыталась вспомнить, почему я здесь. Медленно повернув голову к стене, прислушалась к собственному дыханию. Воздух в палате тяжелый, сухой. Рука, которая словно существует отдельно от моего тела, ощупывала колючее покрывало.
Врач что-то говорил матери. Я попыталась сосредоточиться, но мозг улавливал только короткие обрывки фраз.
– Наблюдение еще как минимум неделю…
– Сотрясение средней тяжести…
– Особенно важно соблюдать покой, никаких стрессов…
– Большая потеря крови…
Потеря крови? Что-то внутри сжалось. Непослушной рукой я нащупала низ живота. Что-то не так, но я не понимаю, что именно. Рука отказалась слушаться и упала на покрывало.
Мама внимательно, не перебивая, слушала врача, но время от времени я чувствовала ее косые быстрые взгляды. Наверняка она как всегда морщит лоб и закатывает глаза в потолок. Я знаю, что ее раздражение становится только сильнее.
Сотрясение? Почему? Попытка вспомнить приводит к дрожащей вспышке страха: обрывки криков, мужской голос, резкий толчок в грудь, чувство падения, боль. В памяти всплыла тонкая ниточка воспоминания. Голова сразу взорвалась тупой болью. Меня охватила волна паники, но сил нет даже на глубокий вдох. Я невольно перевела взгляд на мать: та стояла возле стула в своей коронной позе: руки скрещены на груди, губы поджаты, из-под юбки выглядывали острые колени. Движения нервные, короткие. Правая рука сжимала телефон так, что побелели костяшки, на лице застыло выражение усталости с примесью плохо скрываемого укора. Доктор продолжал что-то монотонно объяснять. Я заметила в его руках то ли папку, то ли планшет.
В голове на долю секунды вынырнул странный, резкий образ: что-то рассыпчатое и мягкое, молния в руке, металлический звон, потом пустота. Мутно-рыжее? Чей голос? Я закрыла глаза, стараясь выстроить обрывки в ровную линию. Голову сдавил тугой обруч. Металлический привкус во рту, а следом за ним – тревога. Что-то очень важное, страшное, случилось со мной. И я хочу вспомнить, что.
…В полудреме я стою как будто внутри чужого тела. Все вокруг размыто, напряжение становится громче и тяжелее. Я долго сижу в прихожей, сжимая в руке что-то маленькое и подозрительное. Сердце колотится настойчиво и быстро. Сознание вихрем прокручивает воспоминания, словно кинопленку, в обратном порядке, возвращаясь к самому началу.
***
Я с трудом вваливаюсь в квартиру и, удерживая ворох тяжелых пакетов у двери, пытаюсь нащупать ключ. На вешалке небрежно висит куртка мужа. Разувшись, я вешаю сверху свое пальто, и они оба падают на пол с громким грохотом.
– Твою мать.
Карманы Диминой куртки как всегда набиты ненужной мелочью: старыми чеками, зажигалками, конфетными фантиками, иногда даже инструментами. Все это добро ворохом разлетается по полу прихожей. Это барахло было уже настолько привычным, что я не глядя собираю его и распихиваю по карманам. Хочется лишь быстрее разложить его по местам и переодеться.
В какой-то момент рука натыкается на что-то легкое, гладкое, не совсем привычное по ощущению. Связка маленьких полиэтиленовых пакетиков. Они едва шуршат в моей ладони, и первое желание – не обращать внимания, просто положить обратно. Но что-то заставляет меня взглянуть внимательнее. Я вытаскиваю один кулек из связки и поднимаю на свет. Внутри мелко перетертый порошок, вроде щепотки муки или детской присыпки, но мутно-рыжего цвета. На секунду возникает желание узнать его запах, но пакетик тщательно запечатан с обеих сторон. Я почему-то держу его в руке, пытаюсь угадать, что это. Дима вообще умел удивлять своими рабочими заморочками. Он был химиком по образованию, работал в государственной лаборатории, а дома иногда банально забывал помыть руки. Порой приносил какие-то пробы, резиновые перчатки или лабораторные тряпки, которые я безропотно стирала, не вникая в суть.
Я плохо разбиралась в химии, но на реагенты это походило с трудом. В голове всплывает одна за другой куча объяснений: может, это присыпка, соль для ванн, средство для обуви. Абсурдно, но в моменте я даже думаю о корме для рыбок, хотя у нас никогда их не было. Я ищу глазами повод думать, что это ничего страшного, но руки сами тянутся к его куртке. Во внутреннем кармане что-то прощупывается: скрученная в трубочку сторублевая купюра со следами того самого порошка по краям. От этого мне становится совсем не по себе.
Только не это.
Сердце сжимается: я знаю, как обычно он относится к деньгам. Так он никогда их не складывает. Я сижу в прихожей, уже не в силах притворяться спокойной. Полиэтиленовый кулек неприятно давит ладонь. Я всеми силами отталкиваю реальность, не позволяю себе произнести это слово. Нет, не может быть. Это не про него. Это вообще не про мою жизнь. Я цепляюсь за самые нелепые версии, готова придумать тысячу оправданий, но навязчивый голос в голове уже сложил все детали в одну общую картинку.
Это началось около года назад. В какой-то момент Дима внезапно стал пропадать. Уходил рано утром на работу и возвращался глубокой ночью. Бывали дни, когда он не появлялся больше суток. Он ссылался на работу и высокую загруженность, я верила и старалась не давить на него еще сильнее. В то же время дома стали появляться непонятные колбочки и пробирки с какими-то надписями, засаленные тряпки и еще куча неизвестной дребедени. Тогда же появился и насморк. Дима говорил, что это то хроническое, то просто разъело слизистую из-за едкого дыма, и отказывался идти к врачу. Я гадала, почему за 10 лет хронический насморк проявил себя впервые, и опять же старалась не давить.
Руки начинают предательски дрожать. Каждая секунда напряжения становится мучением. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается, дыхание становится отрывистым. В этот момент хлопает дверь: Дима вернулся. Он появляется в коридоре и улыбается, видя меня перед собой. Его взгляд падает на мои руки. Я вижу, как он меняется. В глазах мелькает нечто острое, страх или раздражение, но я не успеваю понять.
– Где ты это взяла? – он кивком указывает на мою руку.
– В твоей куртке.
На одно короткое мгновение наши взгляды встречаются, и он сразу отводит глаза. Я зажимаю этот несчастный кулек в руке, как будто, пока держу его, вся моя жизнь не расползется окончательно.
– Дима, что это?
Тишина.
– Брось, Лиз, не начинай, – он отмахивается, бросает куртку на кресло, будто вовсе не замечает в моих руках ничего странного.
– Я не начинаю, я спрашиваю.
Он блуждает взглядом по коридору и с показным равнодушием снимает ботинки.
– Это не мое. Наверное, у меня в кармане кто-то забыл. Я не знаю, откуда это. И вообще, почему ты шаришь по моим карманам?
– Прекрати, не переводи тему, – я чувствую, как следом за руками начинает дрожать и голос.
Он молчит, потом вдруг деловито пожимает плечами:
– Может, коллеги с работы. Ты же знаешь, иногда после смены вместе сидим, перекладываем свое барахло…
– Серьезно? И они вот так просто забывают в твоей куртке личные вещи, да еще и в таком количестве? – я показываю пакетик ближе.
На лице мелькает усмешка. Я вижу, как он старательно избегает моего взгляда, делает вид, что ему все равно, но в глазах бурлит страх.
– Это, – он откровенно скривился, – просто реагент один. Для продажи.
Я чувствую, как сердце падает куда-то вниз, а по рукам расползаются мурашки. Не те, которые возникают от волнительного прикосновения, а чужие и липкие, приносящие с собой мертвый холод.
– Что значит “для продажи”?
– Да мало ли что. Что ты вообще завелась, а? Тебе не нужно это знать, – Дима небрежно бросает через плечо остаток фразы и уходит на кухню.
Я на мгновение задерживаюсь в прихожей. Слышу, как он начинает греметь чашками, открывает воду. Все движения, нарочито громкие, эхом разлетаются по кухне. Он делает так всегда, когда мы ругаемся, чтобы разозлить меня еще больше. Я собираю остатки своего спокойствия в кулак и иду на кухню.
– Дим, объясни, что это значит. Это просто какой-то реагент с работы или это то, чем можно убить человека? – не знаю, почему я вдруг вспоминаю именно про это.
Он тяжело вздыхает и с громким стуком ставит чашку на стол. Проходит всего пара секунд, прежде чем Дима повернется ко мне, но за это время воздух между нами успевает раскалиться добела.
– Почему сразу “убить”? Честное слово, зря ты завелась. Зря ты вообще в это влезла, не нужно тебе знать, Лиз. Это обычная бытовая химия, ясно? Тестируем кое-что новое, просто новый реагент…
– Ради бога, не неси ерунду, – мой голос срывается в истерический смех. – А деньги в кармане в трубочку скручены тоже ради научного опыта?
Я сразу замечаю, как его взгляд меняется. Дима впервые теряет лицо: становится испуганным, словно загнанный в ловушку зверь. Я вижу, как его щеки наливаются румянцем, а на лбу проступают капельки пота. Вот ты и попался.
Дима всегда казался собранным и чуть насмешливым — его движения были уверенными, даже ленивыми, а губы часто тронуты легкой усмешкой. Но сейчас он будто бы сжался внутрь себя: плечи опущены, подбородок дрожит, пальцы нервно сжимаются так сильно, что громко хрустят. Его спокойствие рассыпается, а в глазах мелькает паника. В комнате становится тесно и душно, воздух между нами пропитывается напряжением и страхом. Все вокруг как будто теряет краски: привычная кухня кажется вдруг чужой, а от незримой стены, выросшей между нами, исходит ледяной холод.
– Да, твой муж – барыга и занимается изготовлением и продажей наркоты. Довольна? Легче тебе стало? А если сейчас ты решишь избавиться от этого, – он грубо тыкает пальцем в кулек в моей руке, – то сорвешь очень крупную сделку.
Он выходит в коридор, а оттуда – в комнату. Я слышу, как он чертыхается и с глухим стуком швыряет что-то хрупкое, но продолжаю стоять посреди кухни. Пакетик с порошком жжет ладонь. Я с отвращением кидаю его в раковину. Хочется помыть руки. Содрать кожу до костей и вымыть все изнутри до блеска, до скрипа, только бы не ощущать это больше в своих руках. Я собираюсь духом и иду в спальню следом за мужем.
Он стоит у балкона, на самом пороге. Дверь широко открыта, с улицы тянется холодный сентябрьский ветер. Воздух в спальне пропитан сигаретным дымом. Я столько раз просила курить на балконе, но он всегда курил именно в спальне, широко раскрыв дверь.
Я молча стою на пороге и смотрю ему в спину. В какой момент жизнь покатилась к чертям? Я смотрю на него, пытаясь разглядеть в его позе что-то от прежнего Димы – того, который раньше шутил, прижимал к себе, засыпал с телефоном в руке, слушая мои рассказы до самой ночи. Теперь передо мной чужой человек, с опущенными плечами, который долго затягивается сигаретой и торгует наркотиками. Его силуэт кажется особенно чужим и далеким.
Ветер задувал в спальню запах сырости и прелых листьев. Вместе с ним – ощущение пустоты, в которую минута за минутой превращалась наша семья. Я стояла за его спиной, совсем рядом, но между нами разрасталась пропасть, которой раньше не было.
– Никогда тебе не угодишь, Лиз, – Дима выбросил окурок в окно и повернулся ко мне. – Я же все это для тебя делаю, не подумала? Чтобы обеспечить тебе хорошую жизнь. Ты думаешь, просиживая штаны в лаборатории много заработаешь? Или ты в своем центре имеешь хорошие деньги?
– Не смей перекладывать вину за это на меня, – начала я, но Дима, отмахнувшись, продолжал.
– Благодаря этому у нас есть все. Я не хочу жить от зарплаты до зарплаты, деньги не берутся из воздуха, если ты еще не поняла этого. Ты бы хотела, чтобы мы и дальше скитались по съемным квартирам? – он впервые за все время честно посмотрел мне в глаза. – Все в нашей лаборатории так делают, Лиза. Все, у кого есть хоть грамм мозгов. Ты хоть иногда думала о том, что будет с нами, если ты залетишь? Мы не проживем втроем с новорожденным ребенком на съемной квартире на пятьдесят тысяч в месяц. Об этом ты подумала? Или может ты дальше хочешь проводить каждый отпуск на даче моей матери, а не на море? Ездить в свой сраный центр с тремя пересадками, а не на машине? Этого ты хочешь?
Он шумно выдохнул и снова отвернулся к окну. Я чувствовала, как комната передо мной расплывается. Слезы жгли глаза, а мысли путались. События последних трех лет наконец начали складываться в цельную картинку. Первое время, когда у нас начали появляться большие деньги, я радовалась и не думала о том, откуда они берутся. Нужда тянуть от зарплаты до зарплаты постепенно отпала. Денег хватало с лихвой и на базовые потребности, и на мелкие внезапные покупки. Постепенно Дима начал откладывать, прятал каждую свободную копейку в старом портмоне. Сумма с каждым месяцем становилась все больше, а потрепанный кошелек все толще. В какой-то момент я пыталась выяснить о происхождении этих денег, подсчитать хотя бы примерную сумму этих ежемесячных заначек. Дима каждый раз отмахивался: то удачная закупка от частной клиники, то солидная премия. К этому времени заначка из портмоне уже перекочевала в подарочную картонную коробку.
Через несколько месяцев он купил нам по машине. Сразу две. Тогда же мы поехали в незапланированный отпуск на море. Еще через полгода мы переехали в свою квартиру. Это было накануне Нового года. Я до сих пор помнила свои чувства в то время. Меня распирала радость и гордость за своего мужа. Ажиотаж, с каким мы скупали елочные игрушки и чашки с оленями. Я рыдала в три ручья каждый раз, когда он что-то дарил мне. Практичные безделушки превратились во что-то дорогое и значимое. Теперь это была не новая сковородка или миксер: золотые украшения, дорогая техника для дома, ноутбук и компьютер, несколько графических планшетов, шубы. От мысли, что новый айфон мог стоить кому-то жизни, тошнило и тянуло живот.
Я продолжала беспомощно стоять у двери, пока Дима ходил из угла в угол.
– Слушай, – он остановился и повернулся ко мне. – Я понимаю, что ты напугана, но давай сделаем вид, что ничего не было, окей? Я продолжу зарабатывать, а ты все забудешь и продолжишь радоваться жизни? Идет?
На мгновение я растерялась. Его голос звучал так беззаботно, словно он говорил о погоде за окном.
– Радоваться жизни? Это ты называешь “радоваться жизни”? – я почувствовала, как внутри меня нарастает злость. – Ты зарабатываешь на чужой зависимости и предлагаешь забыть мне об этом?
– Да твою мать, Лиза! Почему никому до этого дела нет, только тебе неймется? Пойми уже, наконец, своими куриными мозгами, что все это делается для тебя, ради нашего с тобой безбедного будущего!
– Не смей перекладывать вину за свое скотство на меня, – мой голос сорвался в крик. Я отступила от двери в середину комнаты, не сводя с Димы глаз. – Ты не бабушек через дорогу переводишь и не бездомных кошек подкармливаешь. За изготовление и распространение в нашей стране предусмотрена статья. Сомневаюсь, что ты хоть немного думал об этом, когда ввязывался в это дерьмо.
Он что-то закричал в ответ, но я не слышала. Я словно погружалась в мыльный пузырь: слова долетали до меня мутным эхом, а картинка становилась все более расплывчатой. Теперь я не стояла напротив мужа, а наблюдала за происходящим со стороны. Это было похоже на сон внутри сна. Когда ты долго бежишь от монстра и в момент, когда он почти тебя поймал, тебе удается проснуться. Но оказывается, что ты все еще спишь, а по ту сторону тебя ждет еще более кровожадное чудовище.
Пузырь разрастался. Я не могла разглядеть даже собственное лицо, а видела только размытые и неясные силуэты. Мутное эхо криков превратилось в неразборчивое и навязчивое шептание. Несколько раз я проваливалась в темноту, но сразу всплывала на поверхность, цепляясь за обрывки фраз и тщетно стараясь их разобрать. Чернота вокруг разрасталась. На мгновение мне удалось ухватиться за самое страшное воспоминание. Картинка стала как никогда четкой и яркой. Настолько яркой, что я щурилась, старалась спрятать глаза от назойливого света. Затылок жгло от боли. Горячая струйка стекала по шее вниз, перебираясь на спину. И почему-то очень сыро и больно внизу живота. Я потянулась, стараясь приподняться на локте: кровь. Очень много крови.
Дима стоял рядом и с равнодушием смотрел на меня. Заметив мою руку, он грубо толкнул меня в плечо.
– Идиотка, опять ты все испортила.
Комнату поглотила темнота. Я падала, падала, падала…
Глава 2
Начало конца
Глава 2
В каком-то известном фильме я слышала такую фразу: “Жизнь – как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка тебе попадется”. Как по мне, жизнь – это полная лажа.
***
Мы познакомились, когда мне только исполнилось восемнадцать. Я была наивной золотой медалисткой и первокурсницей, а это была моя первая студенческая осень. Дима учился на химико-биологическом факультете и был на два года старше меня. Уже в первый день все девчонки моей группы трещали о нем. Дима считался главным умником нашего института: им восторгались все преподаватели, а заведующий кафедрой пророчил ему блестящее будущее и называл надеждой российской химии.
Кроме того, Дима по умолчанию был главным красавчиком, чем уверенно пользовался. К концу октября, по слухам, в его койке побывали все первокурсницы психологического факультета; к концу первого семестра – все первокурсницы дефектологического. Все, кроме меня. Мы познакомились в конце сентября на студенческой вечеринке, организованной в честь начала нового учебного года. С тех пор я старательно его избегала. Впервые он написал мне на следующий день после тусовки. Тогда я не ответила, а чат отправила в архив. Тот несостоявшийся диалог быстро затерялся среди остального мусора в мессенджере, а я сразу об этом забыла. Спустя почти год, когда я все-таки вытащу чат из архива, я с удивлением обнаружу, что он писал мне каждый день все это время.
Катя Федорович была моей одногруппницей и возлюбленной лучшего друга Димы, Сашки. Она часто тусовались вместе в одной компании, и Катя с гордостью заявляла, что знает о Диме все. Мы с Катей почти сразу подружились, а потому я регулярно выслушивала нотации, что упускаю лучшего мужчину в своей жизни. Я же отмахивалась и продолжала его игнорировать.
Все изменилось в июне, после экзаменов. В тот день в ближайшем к нашему институту баре было сразу две вечеринки: выпускники отмечали официальное вступление во взрослую жизнь; остальные же праздновали сдачу экзаменов, успешную и не очень. По иронии судьбы мы оказались за одним столом. Катя весь вечер нашептывала на ухо, что Дима не сводит с меня глаз, а я продолжала отмахиваться. Мне хотелось его игнорировать, но что-то в его взгляде притягивало. Я тайком поглядывала на него и сразу отводила глаза, боясь, что кто-то заметит. Несколько раз я ловила его заинтересованный, изучающий взгляд, и тихо улыбалась.
В нашей семье стояло строжайшее табу на отношения. Мама воспитывала меня одна и с ранних лет вбивала в голову, что главное для девушки – независимость и самодостаточность. А такое недоразумение, каким являлась я, и вовсе никто не захочет брать замуж.
Было около полуночи, когда я собралась уходить. Попрощавшись с Катей и остальными девочками, я выскользнула из бара. Возвращаться домой не хотелось. Я понимала, что, скорее всего, по возвращении меня ждет очередной концерт от матери. От бара до дома было минут сорок пешком, поэтому я решила прогуляться. Когда я уже перешла на другую улицу и завернула за угол, кто-то позади окликнул меня.
– Лиза!
Я обернулась: это был Дима. Он торопливо шел за мной, глядя мне прямо в глаза. Чем ближе он подходил, тем навязчивее становилась мысль, что я хочу стать еще одной галочкой в его послужном списке.
– Я могу тебя проводить?
Я ничего не ответила, только кивнула, ошарашенная происходящим, и пошла вперед. Сердце бешено стучало где-то в горле, а руки била мелкая дрожь. Дима что-то увлеченно рассказывал и засыпал меня вопросами. Я коротко отвечала, отворачиваясь и стараясь скрыть улыбку.
Тогда он назвал меня снежной королевой.
Мы бродили по району всю ночь и говорили обо всем и ни о чем. Я удивлялась его музыкальному образованию, а он восторгался моими навыками рисования. Рассказывал о своей жизни и детстве, проведенном в деревне у деда. Родителях и бабушке, которая после смерти мужа уехала жить в Германию. О своих любимцах – собаке Найде и коте Кузе, живших в деревне с дедом. О том, как прогуливал музыкалку и сбегал с уроков, чтобы поиграть с одноклассниками в приставку, сидя у кого-нибудь дома. Я завороженно слушала его рассказы и смеялась так, как никогда в жизни.
Когда я уже уходила, он напоследок попросил вытащить чат из архива и ответить на его сообщения. Я сказала, что подумаю и засмеялась, но в глубине души я уже знала, что сделаю это сразу, как поднимусь в квартиру.
С тех пор мы стали встречаться каждый день. Иногда, когда мама была совсем не в духе, я дожидалась, пока она заснет, и тайком сбегала из дома. В такие ночи встречи с ним были особенно волнительными. Мы держались за руки и без конца обсуждали все на свете. Через две недели Дима впервые поцеловал меня. Мы целовались всю ночь, а к наступлению утра у меня болели губы. Еще через месяц мы переспали. К тому моменту я уже не думала, что стала очередной галочкой в его послужном списке. Я влюбилась, впервые в жизни, и все больше и больше растворялась в нем. Это были мои первые во всех смыслах отношения. Иногда я не понимала, как себя вести, что делать и что говорить, а Дима восторгался моей наивностью и снова и снова признавался мне в любви. Его родители на все лето улетели к бабке в Германию, поэтому вся квартира была в нашем распоряжении. Мы пили вино, курили, много говорили и также много занимались сексом. Каждую ночь он провожал меня домой и подолгу не хотел отпускать. Скрипя сердцем, я размыкала объятия и мысленно молилась, чтобы о наших отношениях не узнала моя мать.
Впервые я забеспокоилась накануне сентября. Приближался новый учебный год. Его послужной список, о котором так много говорила Катя, тяжелым камнем оседал у меня в груди. Я много думала о том, что ждет наши отношения дальше, но боялась заговорить об этом. Спустя несколько дней Дима все же заметил мое беспокойство и сам вызвался на разговор. Выслушав его заверения о том, что в наших отношениях ничего не изменится и что “институтские куклы” его не интересуют, я успокоилась.
Было еще кое-что, что вызывало у меня панику: моя мама. Я старательно скрывала от нее наши отношения. Я знала, что она будет против и, скорее всего, запрет меня дома на ближайшую сотню лет, если узнает о том, как далеко зашли наши встречи. Но в институте скрыться было невозможно: она была уважаемым в нашем городе педагогом и часто выступала с лекциями. Помимо этого, она была на короткой ноге буквально с каждым из профессоров. Я понимала, что меня ждет феерический разгром и многочасовой разбор полетов вплоть до угроз отвести меня к гинекологу. Иногда я чувствовала себя как мышь, загнанная в угол огромной рыжей кошкой, но боялась рассказать об этом Диме.
Мы по-прежнему все время проводили вместе, наслаждаясь последними крупицами летних каникул и друг другом. Его родители возвращались со дня на день, поэтому я засиживалась у Димы до утра. Он не хотел меня отпускать, а я не хотела уходить. Мы настолько привязались друг к другу, что каждое расставание стало превращаться в пытку. Он много раз просил меня остаться на ночь, но я знала, что мама, как только проснется, пойдет проверять мою спальню. И лучше бы мне быть там. Я не понимала, как за лето мы ни разу не попались ни нашим общим знакомым, ни моей матери, но считала, что сама вселенная благословила эти отношения.
В наш последний совместный летний вечер я все же решилась рассказать Диме правду. Он слушал меня с интересом, не перебивая. В какой-то момент мне показалось, что он перестал дышать. Когда я закончила, он долго молчал и внимательно смотрел на меня. Тогда я подумала, что он примет меня за идиотку, которая боится собственной матери и разыгрывает его. Спустя минуту Дима заговорил. Он говорил почти без остановки, перебивал сам себя, перебирал тысячу разных вариантов, что он может сделать и как он может понравиться моей матери. И еще, он обещал всегда меня защищать. Я расплакалась. От осознания, что наконец-то в моей жизни есть человек, которому я могу это рассказать и который готов за меня постоять. Дима смеялся и называл меня дурочкой, а я рыдала у него на груди, словно освобождаясь от чего-то вязкого и липкого, что тащила за собой всю жизнь.
О наших отношениях в первый же день стало известно всему институту. Катька, до сих пор ни о чем не ведающая, верещала, как сумасшедшая. Остальные же девочки из нашей группы ополчились. Я стала, что называется, персоной нон грата. Сидя на парах, я слышала за своей спиной навязчивый шепот: меня обсуждали, не стесняясь в выражениях. Перемывали мне кости, как любила говорить Катя. Я старалась держаться, но шепот становился все громче. Слухи и сплетни, расползающиеся по институту, становились все грязнее, и я снова начала бояться, что это дойдет до матери.
В конечном итоге, я сдалась. Придя к выводу, что лучше услышать всю правду от меня, чем грязные слухи от моих одногруппниц, я решила все рассказать сама. Дима, словно почуяв неладное, в этот же день настоял на том, что им пора познакомиться. Не знаю, какая неведомая сила мной двигала, но я сразу согласилась.
Знакомство получилось именно таким, каким я и представляла: скомканным, натянутым и неловким. Сидя за кухонным столом, я наблюдала за матерью. Она смотрела на Диму неодобрительным взглядом, а каждую его фразу сопровождала недовольным вздохом. Я видела, как она, отворачиваясь, закатывает глаза, нарочито громко достает чашки из ящика, чтобы все в радиусе километра поняли, что ее настроение скатилось в бездну.
Когда Дима ушел спустя несколько часов, я долго топталась в прихожей и не решалась возвращаться в кухню. Мама все также сидела за столом и все также демонстративно громко размешивала сахар в чае. Я набралась храбрости и села напротив. Она долго молчала и сверлила взглядом фарфоровую чашку. Дрожащие ресницы, белые длинные пальцы, нервно постукивающие по столу и сжимающие маленькую ложку, тяжелые вздохи, сопровождавшиеся тихим и наигранным “м-да” – все кричало о ее недовольстве. Я молча сидела напротив, сжимая угол хлопковой скатерти, чтобы хоть немного снять напряжение.
– Совершенно неудивительно, что такое недоразумение выбирало себе в пару вот это, – сказала она с нажимом на последние слова и встала из-за стола.
Когда мама ушла, я шумно выдохнула и отцепилась от скатерти. Все могло быть гораздо хуже. Дима умел очаровывать, и я решила дать ей время. Что-то внутри подсказывало, что он еще завоюет ее доверие. И не ошиблась.
***
Кто-то кричал. Крик давил на голову, железным обручем сжимал лоб, разрывал в кровь барабанные перепонки. Что-то горячее, густое и липкое обжигало кожу между ног. Низ живота снова пропускало через мясорубку. В груди затягивался тугой узел. Тошнота пробиралась вверх по пищеводу, к самому горлу. Запах антисептика во рту сменился тяжелым привкусом кислой и горькой желчи.
– Очнись же, идиотка!
Я вздрогнула и открыла глаза: Дима. Он стоял надо мной и тряс меня за плечо. Я по привычке потянулась к нему, но тут же одернула руку. Глаза испуганно расширились. Я подавила тошноту в горле и дрожащей рукой ощупала живот. Ребенок. Я потеряла ребенка.
О своей беременности я узнала в тот несчастный день. Месячных не было два месяца. Такое уже бывало, поэтому сидя в ванной рано утром с зажатым в руках тестом я ни на что не надеялась. Я сделала три теста и все показали две полоски. Димы не было дома и я решила отложить эту новость до его возвращения, но у судьбы были свои планы.
– Наконец-то, – Дима отпустил мое плечо и сел рядом.
Я осмотрелась. Матери в палате не было. Ее стул так и остался стоять у окна. Черная квадратная сумка, набитая папками с бумагами, стояла рядом на полу. Значит, она не ушла, просто оставила нас одних.
– Помнишь что-нибудь? – Дима повернулся ко мне.
Не в силах ответить, я молча смотрела на него. Глаза все еще отказывались слушаться, поэтому его лицо то расплывалось мутным пятном, то снова собиралось в привычный узор.
– Не помнишь? Тогда я сам расскажу. Ты где-то нашла какие-то таблетки и обдолбалась перед моим возвращением. Помнишь, какую сцену ты мне закатила? Ты знала, что ты беременна? Какой извилиной ты думала, когда принимала это?
Я молчала и медленно переваривала его слова. Дима выжидающе смотрел на меня. В глазах горел бесноватый огонек, а левая рука сжалась в кулак. Он делал так всегда, когда злился.
– Подожди, что ты несешь? – прохрипела я. – Какие таблетки? Это же ты… Ты же сам признался, что занимаешься изготовлением и продажей…
Дима рассмеялся. Было в его смехе что-то животное и неестественное. Он отталкивал и пугал. Мы были вместе почти десять лет, но я впервые видела его таким.
Дима что-то собрался ответить, но сразу осекся. В это мгновение в палату вошел врач.
– Как самочувствие? – он подошел ко мне.
Я неопределенно пожала плечами. Живот продолжало прокручивать через мясорубку. Затылок болел так сильно, что, казалось, был готов взорваться. Я только сейчас поняла, что моя голова была туго замотана бинтами. Вспомнилась бегущая по спине струйка крови. Точно, я ударилась головой, когда упала.
– Что-нибудь помните? – врач внимательно посмотрел на меня.
Клянусь, следующего человека, который задаст мне этот вопрос, я ударю.
– Вы знали, что вы беременны?
Я кивнула. Дима, стоящий за спиной врача, громко фыркнул и отошел к окну.
– Вы помните, что вы принимали? Какие наркотики?
Что?
– Подождите, – я захрипела и попыталась сесть.
Промежность сразу взорвалась болью. Настолько сильной, что я вскрикнула.
Врач мягко толкнул меня обратно.
– Так лучше не делать. У вас тяжелая травма головы, а также швы после операции. В ближайшие несколько дней вставать категорически запрещено.
Его рука лежала на моем плече. Я чувствовала исходившее от нее тепло и на мгновение мне показалось, что это единственный человек, который не хочет меня уничтожить. Тогда мне захотелось заплакать.
Он убрал руку и сел на стул рядом с койкой.
– Ваш муж рассказал, что нашел вас в таком состоянии. Вы помните, что вы принимали? Из-за наркотического опьянения вы упали и сильно ударились, это спровоцировало выкидыш. Также из-за удара головой у вас может быть кратковременная амнезия. Память восстановится в течение пары дней.
Врач продолжал что-то монотонно объяснять, но я не слушала. Мой слух выключился после слов “выкидыш” и “наркотическое опьянение”. Неужели Дима накачал меня наркотиками после того, как я отключилась? Это было похоже на бред. Все происходящее напоминало кошмарный сон. Какие-то кульки с порошком. Крики в спальне. Его толчок и удар ногой в живот и в плечо. Это было не про меня и не про моего Диму.
Я подняла глаза. Дима все также стоял у окна. Он наблюдал за мной и ехидно ухмылялся. В нем было что-то пугающее – в усмешке, в злом блеске в глазах, в резких рваных движениях. Это был не мой Дима и не моя жизнь.
– Вы все запомнили? – врач снова навис надо мной.
Я машинально кивнула. На самом деле, я запомнила только то, что моя жизнь катится прямиком к чертям.
Врач вышел из палаты. Дима немного помедлил и подошел ко мне.
– Почему ты не сказала, что беременна?
– Я узнала об этом только вчера утром. Я хотела рассказать тебе вечером, – начала я, но он сразу меня перебил.
– Потому что тебе не нужен был ребенок, так ведь? И ты решила избавиться от него вот так, обожравшись какого-то дерьма?
– Так, стоп, – я вскрикнула. – Я помню, что было. Это же был твой порошок. Я ничего не принимала.
Дима снова рассмеялся. Меня прошиб холодный пот: то ли от его смеха, то ли от этих обвинений.
– Не было никакого порошка. Это все нарисовала твоя больная фантазия. Когда я вернулся, в квартире был кавардак, а ты валялась в спальне с пробитой башкой. Скажи спасибо своей матери. Он все уладила, чтобы обошлось без ментов и наркологичек. Такой позор, – на этих словах он театрально приложил ладонь ко лбу, изображая мою мать.
Дима вернулся к окну и потянулся за сумкой моей матери.
– Поговорим, когда успокоишься. Пока что, у меня нет желания оставаться в одной комнате с женой-наркоманкой.
Не глядя на меня, он вышел из палаты. Я осталась одна. Его слова еще долго будут звучать в моей голове. Позже мне начнет казаться, что я действительно сама принимала какие-то мифические таблетки и никакого порошка не было. Я постепенно сходила с ума, а узел в груди затягивался все туже.
Глава 3
Мама
Мама воспитывала меня одна. Отец ушел за хлебом, когда мне было три года. После его ухода мама, как она сама говорила, сожгла все его личные и их общие фото. Я совсем его не помнила. Когда родители расстались, я была маленькой, а позже ни в нашей квартире, ни на даче, оставшейся от бабки, не было ни единого напоминания об отце.
Когда мне было примерно восемь или девять, мать обвинила меня в их расставании. Возможно, это было не первое обвинение в целом, но для меня было первым, которое я запомнила. Она никогда не скрывала, что не планировала становиться матерью. Ей хотелось учиться, работать, путешествовать, строить свою жизнь. Беременность и ничего не соображающий кулек в виде ребенка рушили ее планы. Моим рождением она хотела удержать и вразумить моего отца. Однажды, изрядно подвыпив, мама в подробностях рассказала мне эту историю. Отец был достаточно безалаберным и непутевым человеком. Ни толкового образования, ни стабильной работы у него не было. В детстве, когда я еще боготворила свою мать, я не понимала, как она решилась связать свою жизнь с таким человеком. Сейчас же я понимаю, что это был подходящий вариант для ее властной натуры. Отец изменял матери, много и часто, но, провинившись, он становился податливым и послушным. По ее рассказам, она часто вытаскивала его из каких-то притонов и мест сомнительного содержания. Он уходил, но она всегда его возвращала, уговорами, слезами и угрозами. Его любовницы звонили к нам домой. Мама приходила к ним на работу. С некоторыми доходило до драк и вырванных волос. После очередной драки в нашем маленьком городке разгорелся скандал. Мама работала учительницей в начальном школе, и такое поведение было для нее совершенно неприемлемым. В начале девяностых эта история в глуши Южного Урала осталась бы незамеченной, но дама, которой она вырывала эти самые волосы, как некстати, оказалась работницей какого-то отдела в областном департаменте образования. Мама, испугавшись возможной статьи и уголовщины, уволилась сама и уехала на другой конец Урала, полная решимости начать новую жизнь. Через несколько месяцев отец последовал за ней. В тот же день он сделал ей предложение. Еще через несколько месяцев она забеременела.
Обустроившись на новом месте, отец продолжил изменять. Его натуру не исправили на штамп в паспорте, ни беременная жена. По словам матери, беременность протекала тяжело, за что она отдельно меня ненавидела. Сил не хватало ни на выяснения отношений с отцом, ни на разборки с любовницами. Большую часть беременности она провела по больницам, находясь на сохранении. Отец практически не появлялся. По возвращении она находила в квартире чужие забытые украшения, а то и нижнее белье, но всегда молчала. Я до сих пор не понимаю, почему.
После моего рождения они прожили вместе около полугода. По ее словам, за годы их нездоровых отношений именно в этот период отец был идеальным. Мама думала, что у нее получилось довести его до ума, родив меня. Все, как она и хотела. Но через полгода он впервые ушел, забрав только документы. Мать пыталась его вернуть, но испугавшись нового скандала, отступила. Через полгода он вернулся сам и остался еще на два года. Мама знала, что у него есть другая, но боялась его потерять, поэтому продолжала закрывать глаза на его измены. Они были все такими же регулярными, только отец всегда возвращался домой и больше не пропадал. А потом его другая женщина тоже забеременела. Тогда отец сам подал на развод, собрал вещи и вернулся в родной город. Через три месяца их развели, а отец отказался от родительских прав. Еще через несколько месяцев мать узнала, что его второй женщиной была та самая дама из департамента образования, с которой она подралась четыре года назад. После, как признавалась сама мама, она его не видела.
С тех пор она часто повторяла историю моего рождения. Чтобы я не забыла и помнила, где мое место. Стоило мне провиниться, она всегда кричала, что меня нужно было сплавить папаше или, того хуже, сдать в детский дом, чтобы она смогла спокойно жить. Я пугалась, задыхалась от истерики, просила не бросать меня и сама себя винила за свое рождение.
Мне кажется, это единственное, что я тщательно впитала с молоком матери и тащила за собой всю жизнь – чувство вины. Гадкое, тягучее и липкое, но прочно засевшее в голове. Спустя годы ты уже не воспринимаешь это как что-то неправильное. Оно становится частью тебя. Такой же полноценной и естественной, как правая рука.
Большую часть детства я провела с бабкой, которую мать перевезла на Север практически сразу после моего рождения. Когда мне исполнилось полгода, мама вышла из декрета и сразу вернулась на работу. В тот же год она поступила в педагогический университет в Екатеринбурге на специальность учителя русского языка и литературы. Не знаю, изменяла ли мама отцу, но, подвыпив, она часто рассказывала о толпах поклонников, которые были в Екатеринбурге во времена ее студенчества.
Вить из людей веревки у нее получалось лучше всего. Практически сразу после ухода моего непутевого отца мать принялась устраивать свою личную жизнь. Из детства, помимо поломанной психики, я прихватила много воспоминаний о веренице ее мужчин. Они менялись так часто, что я не всегда успевала запомнить их имена. Каждый из них разительно отличался от бывшего мужа. Среди ее кавалеров были и бизнесмены, и блатные, и обычные, но достаточно обеспеченные, бандиты. Из каждого она тянула деньги и дорогие подарки. В нашей квартире до сих пор хранились золотые украшения, дорогие кожаные сумки и шубы, купленные в середине девяностых и начале нулевых за валюту, как напоминание о былой молодости.
Последнего своего ухажера она привела в мои четырнадцать. С Олегом у нее были относительно долгие отношения: больше двух лет. Бабка все эти годы сетовала на то, что мать живет одна. Поэтому, после появления Олега стала наседать на маму, что нужно брать быка за рога и срочно выходить замуж.
Олег был каким-то депутатом в городском муниципалитете. Благодаря ему мать сначала стала завучем в своей школе, затем получила место в местной администрации, а позже – и в департаменте образования. Почему-то пролезть в департамент для нее было особенно важным пунктом. Возможно чтобы утереть нос отцовской любовнице.
Ко мне Олег относился прохладно. Не то чтобы он должен был заменить мне отца – даже наоборот, мне нравилось, что он меня практически не замечал. Когда он приходил, я всегда запиралась в своей комнате и не высовывалась, пока они не уснут. Ложиться спать часто приходилось голодной: мама и ее любовники долго распивали вино на кухне, а после перемещались в спальню. Иногда характерные охи и крики были настолько долгими, что я засыпала от усталости и бессилия, спрятав голову под подушкой.
В мои шестнадцать мать перемкнуло. В день моего рождения Олег пришел с двумя букетами цветом: для мамы, так как это был в первую очередь ее праздник, и для меня. Я сразу заметила ее недовольное лицо и отказалась от букета. В ту ночь крики из маминой спальни были особенно громкими. На утро, когда Олег уехал, мать сильно меня избила и, по классике, оттаскала за волосы. Трех роз в день рождения для нее было достаточно, чтобы прийти к выводу, что я хочу отбить у нее мужика.
Перепадало мне часто. За неправильный вздох, криво сложенное кухонное полотенце, недосоленные макароны – мать лупила меня почти за все. За долгие годы детства я научилась определять ее настроение по дыханию за стенкой по утрам, когда она просыпалась, и по шагам в подъезде по вечерам, когда возвращалась с работы. В школе она была идеальной учительницей, любимицей большинства учеников. Ее навещали выпускники, дарили дорогие подарки на праздники, усыпали благодарностями за то, что она наставила их на верный путь. Позже она дослужилась до лучшего учителя района. Все знали ее, как идеального педагога, но никто не знал, что она творит дома. Бабушка все знала и слышала, но никогда не вмешивалась.
Я обижалась, рыдала навзрыд, задыхалась, ловила панические атаки из-за нехватки воздуха, просила судьбу послать мне смерть, думала о самоубийстве. Когда слезы заканчивались и рыдать больше было нечем, я молча лежала на кровати и смотрела в потолок. Тогда я думала, что мать наказывает меня за мое рождение, за то, что я не смогла повлиять на отца и удержать его, за то, что не сохранила нашу семью. Я успокаивалась, сама себе обещала исправиться, стать лучше и заслужить любовь мамы, и засыпала. Осознание ко мне пришло намного позже, чем следовало.
***
Мама молча стояла у окна. Снаружи спускались сумерки. Свет в палате был выключен, поэтому я не видела ее лица. Она все также тяжело вздыхала и судорожно сжимала телефон побелевшими пальцами. Мы не виделись два дня, а она до сих пор не сказала ни слова.
Я тоже молчала. Совсем не важно, кто первым начнет разговор – скандала не избежать.
Прошло около тридцати минут, как она пришла. Все это время она разглядывала соседний корпус больницы. На улице стало совсем темно, и я зажгла лампу над кроватью. Услышав звук переключателя, мать обернулась ко мне.
– Ну, так и будешь молчать? – ее голос разлетелся по палате.
Требовательный и властный тон, как и всегда. Первый признак того, что она вытрясет из меня всю душу. Как правило, пытаться доказать свою правоту уже не имело смысла: мама включала свой характерный голос, когда выводы о ситуации уже были сделаны и спорить с ней было бесполезно. Проще было сразу признаться, что ты дерьмо.
Она выжидающе смотрела на меня. В тусклом свете прикроватной лампы я заметила, что мамины руки била мелкая дрожь. Я собралась с мыслями и подняла глаза.
– Что ты хочешь от меня услышать?
Ее лицо изменилось. Я заметила, как на правой щеке дрогнул мускул, а глаза сузились в узкие щелочки. Мама поджала губы в тонкую линию и расслабила пальцы. Я знала это выражение: внутри закипала злость и ненависть ко всему живому. Она отбросила телефон на стул, так и стоявший у окна, и приблизилась ко мне. Я смотрела на нее сверху вниз, как в детстве. На мгновение я задумалась, что внутри меня так и осталась та испуганная маленькая девочка. Я по-прежнему боялась собственной матери, боялась смотреть ей в глаза, боялась, что она может меня ударить. Я была взрослой, почти тридцатилетней женщиной, но глубоко внутри я держала ту восьмилетнюю девочку. И не знала, как помочь ей выбраться.
Мама шумно выдохнула и отвела глаза.
– Ладно, ты можешь объяснить мне, что у вас... – она непонятно взмахнула рукой, – что у вас произошло?
Я опешила. Это что, первые ростки здравого смысла? Что-то в выражении ее лица изменилось. Я никогда не видела маму такой растерянной. Снова собравшись с мыслями, я рассказала ей события того вечера. О связке маленьких кульков и мутном рыжем порошке. О том, как нашла их и о реакции Димы. О его признании и о том, как он толкнул меня и пнул в плечо. И о том, что за несколько дней до этого я узнала о беременности.
Мама слушала молча, внимательно и не перебивая. Он сидела на кровати напротив меня и смотрела куда-то в сторону. Я видела, как меняется ее лицо. Теперь мы словно поменялись местами – она выглядела потерянной и испуганной. Руки дрожали, и мама, стараясь скрыть дрожь, судорожно, до хруста сжимала пальцы. Лицо и шея становились все бледнее. В тусклом свете больничной прикроватной лампы она скорее походила на ожившего покойника.
Я рассказала ей все, в мельчайших подробностях. Стараясь ничего не упустить, я часто запиналась и замолкала, вспоминала события того вечера. Черная дыра в памяти разрасталась, словно вытесняла произошедшее. Позже я узнаю, что моя психика старалась таким образом защитить меня. Но сейчас я все больше была уверена, что схожу с ума.
Мама, заметив мое беспокойство, спокойно ждала, когда я продолжу. Возможно, это был наш первый и единственный откровенный разговор. Я не могла припомнить, когда мы разговаривали вот так: мама молча слушала и не перебивала, а я не боялась говорить. В какой-то момент я подумала, что сейчас она точно встанет на мою сторону. Как же я ошибалась.
Закончив, я принялась разглядывать свои ладони, лежащие на коленях. Руки дрожали, а я не решалась поднять глаза. Слез не было, но я чувствовала назревающий в горле ком.
Мама решила нарушить тишину первой.
– Ты же не думала, что я действительно поверю в этот бред сумасшедшей?
Я замерла и повернулась к ней. Мама все также смотрела куда-то мимо меня и демонстративно закатывала глаза. Я знала это выражение с ранних лет: злость достигла своего пика. За ней всегда следовала первая пощечина.
– Что ты хочешь мне этим сказать? По-твоему, я обманываю? – мой голос дрожал.
– Ради всего святого, Лиза! – мама вскочила с кровати.
Я инстинктивно сжалась. Хотелось уменьшиться до размеров молекулы, только бы она меня не тронула. Мама же отвернулась и отошла к окну. Изредка поглядывая на меня, она что-то искала в своей сумке, стоящей в кресле.
– Ты хоть понимаешь, какой это позор для вашей семьи? Какое это пятно на моей чести? Когда Дима позвонил мне из больницы и рассказал о происходящем, я была в ужасе. Ты должна благодарить его за то, что он замял это дело перед полицией. Ты не хуже меня знаешь, что врачи должны сообщать о поступлении таких как ты.
– “Таких как я” это каких? – я не выдержала.
– Наркоманов, Лиза! – рев разлетелся по всей палате.
Мама что-то достала из сумки и вернулась ко мне. В правой ладони она сжимала кислотно-желтую пластиковую папку для документов, закрытую на кнопку.
– На, полюбуйся, – она протянула руку.
Я открыла папку и заглянула внутрь: ворох бумаг с подписями и печатями. Вытащив несколько из них, я быстро пробежалась глазами. Медицинское освидетельствование на состояние наркотического опьянения. Похожее я видела у нарколога, который приходил накануне. Я сложила бумаги обратно в папку и закрыла ее. Вместе с щелчком кнопки улетучилась уверенность в том, что мама мне поверит.
– Ну, что ты на это скажешь? – она выжидающе смотрела на меня.
– Я все тебе уже сказала. Послушай… – начала я, но мама меня перебила.
– Нет, это ты меня послушай! – она подошла ближе и ткнула меня пальцем в плечо. – Я не знаю, какой извилиной своего куриного мозга ты думала, но почему тебе ни на секунду не пришло в голову, насколько ты меня подставляешь? Я – почетный и уважаемый педагог в Пермском крае, а ты даже не вспомнила об этом. Если терпение Димы после твоих выходок лопнет и это всплывет наружу, вся моя жизнь рухнет. Все, что я строила последние тридцать лет.
– А что насчет моей жизни, мама? – взорвалась я. – Я, если что, все еще твоя дочь. Я почти десять лет прожила с наркоманом, не зная об этом. Он избил меня и накачал наркотиками. Я потеряла ребенка. И все это, я напомню, за один вечер. И что я получаю в итоге? Вместо поддержки и защиты ты встаешь на его сторону, обвиняешь меня во лжи и печешься о своей репутации.
Мама что-то собралась сказать, но я, повысив голос, продолжала.
– Да в гробу я видела твою репутацию, понятно?! Напомню, что ты все еще моя мама, а матери, вроде как, по умолчанию встают на сторону своего ребенка. Но, конечно же, только не ты. Тебе проще поверить, что я закостенелая наркоманка, чем хотя бы раз встать на мою защиту. Да что вообще с тобой не так?
На последней фразе мой голос сорвался в крик. Я услышала шаркающие приглушенные шаги в коридоре и замолчала. Не хватало только, чтобы наш скандал слушала вся больница. Мама заметила мое замешательство и наклонилась ко мне. Наши лица теперь находились напротив друг друга.
– Пожалеть тебя надо, защитить? Кто ты такая, чтобы я тебя защищала? Это во-первых. А во-вторых, прекрати уже жаловаться. Вечно ты жертва, вечно тебя надо понимать и защищать. Знаешь, кто ты? Никто, ноль без палочки, да еще и наркоманка. Вот ты кто, а не моя дочь, – прошипела она мне в лицо и поднялась.
Я смотрела на нее снизу вверх. Мама, не сводя с меня глаз, вырвала из рук папку и продолжила.
– Если ты обосралась в жизни настолько, что скатилась к наркотикам, то имей в себе смелость признаться в этом. Я напомню: это тебя нашли накаченной непонятной дрянью. Тебя, которая захлебывалась собственной рвотой и валялась в луже собственной крови и дерьма, а не Диму.
Мама вернулась к окну, убрала папку, взяла сумку и направилась к выходу. Остановившись у двери, она снова повернулась ко мне.
– Иногда смотрю на тебя и удивляюсь, как Дима столько лет вытерпел с таким недоразумением, как ты. У тебя мозгов не хватило даже на то, чтобы родить ему вовремя. Как была бестолковой, так и осталась. – на этих словах она вышла из палаты, но сразу заглянула обратно. – Напряги, наконец, последнюю извилину в своей прекрасной головке и добровольно сдайся на лечение. Только учти: ко мне за помощью не приходи. Матери у тебя больше нет.
На этих словах она вышла из палаты и громко захлопнула за собой дверь. Я слышала гулкий стук ее каблуков о кафель в коридоре. Сердце бешено стучало, а голова взрывалась тупой болью. Я выключила свет, натянула одеяло на голову и заплакала.
Глава 4
Иллюзии счастливой жизни
Я была в больнице уже девять дней. Врачи приходили много и часто. Психологи, психиатры, наркологи, терапевты, гинекологи, травматологи… Кого я только ни встретила. Каждый из них говорил о чем-то своем, но в конце разговор сводился к одной теме: вред наркотиков. Нарколог на мои попытки доказать обратное понимающе качал головой и говорил, что зависимые никогда не признаются в своей зависимости. Одна из медсестер всегда суетилась вокруг меня, заходила с десяток раз на дню, приносила супчики и пирожки из дома; другая же – смотрела свысока и как будто с презрением, тяжело вздыхала и сетовала на потерянное поколение.
Несколько раз в день мне ставили капельницы, проверяли температуру, пичкали горстями непонятных таблеток. В первые пару дней после операции меня страшно тошнило. В первый раз я не успела даже встать с кровати, меня вырвало на пол рядом. Как назло, в тот день дежурила противная медсестра. Перед тем, как убрать, она минут десять отчитывала меня за произошедшее. Мутная, желтая, горькая слизь просилась наружу. На второй раз я все же решилась встать и доковылять до уборной. Ноги не держали, а промежность настолько скрутило от боли, что из глаз полетели искры. Я упала на пол рядом с постелью, но рвоту сдержала. Кое-как на четвереньках добравшись до унитаза, я просидела с ним в обнимку ближайший час, пока меня не нашел гинеколог. С тех пор блевала я строго в алюминиевый, повидавший виды, таз с гордой надписью “Отходы”.
Гинеколог привел за собой нарколога. Они дружно вздыхали и обсуждали между собой, что всему виной передозировка и последствия длительного наркоза. Я обнимала таз и думала, до чего меня довел собственный муж.
Синяк на правом предплечье, с любовью оставленный Димой, почти сошел. Медсестра с пирожками заботливо приносила какие-то примочки и мази, чтобы снять воспаление и отек. С левой рукой оказалось сложнее. На предплечье красовались пять или шесть следов от иголок. Нарколог, осматривая меня, сказал, что ту парашу я вводила именно сюда. Раны саднили и чесались. Я расчесывала их до крови, снова желая содрать кожу. По всему предплечью стал расползаться фиолетово-черный синяк, а один из следов загноился. Я, вспоминая поучительные лекции о наркоманах в школе, испугалась, что это гангрена. В тот день нарколог привел с собой хирурга. Они долго и с нескрываемым интересом рассматривали мою руку, а я снова обнималась с тазом. Остаться без руки мне хотелось меньше всего – я была левшой. Я паниковала, сдерживала слезы и рвоту и пыталась понять, о чем говорят врачи. Заверив, что рука останется на месте, следы чем-то промыли, обмазали и замотали по самый локоть. Я же успокоилась только через три дня, когда весь гной вышел, а ранки начали заживать.
На шестой день я впервые вышла из палаты. Вредная медсестра заставляла меня “расхаживаться после операции”, но я ограничивалась только своей клеткой. Живот и промежность скручивало. Ноги отказывалась передвигаться после долгого бездействия, я плакала, но все равно шла вперед, обнимаясь со стенкой. Голова, обмотанная связкой бинтов, кружилась. Все перед глазами расплывалось. Я почти не видела ни рыжих кушеток, ни пластиковых дверей, ни цветочных горшков на окне впереди меня. В какой-то момент затылок так сильно взорвался болью, что я вскрикнула и упала на колени. Тогда от сильного удара я разбила правую коленку, но не это оказалось самым страшным: у меня разошлись швы. Я снова лежала в луже собственной крови, только теперь посреди больничного коридора. Кто-то вокруг суетился и кричал. Меня подняли под руки и уложили на каталку. Боль в животе и между ног была настолько сильной, что я сразу отключилась. Не знаю, сколько времени прошло после операции, прежде чем я снова пришла в чувство. Медсестра сразу позвала врача. Он что-то долго и нудно объяснял, но я практически не слушала. В самом начале разговора он сказал то, что я больше всего боялась услышать: я больше не смогу иметь детей. Он сказал это так спокойно, мимолетом, как будто говорил о погоде. В ту ночь я снова плакала и обнималась с тазиком.
Впервые о детях я задумалась лет в двадцать, когда мы с Димой начали жить вместе. Мне хотелось иметь рядом кого-то, кто будет любить меня просто так. Не за вкусный ужин или красный диплом. Безусловной любовью, которую не нужно заслуживать. К тому же, тогда Дима казался идеальным вариантом на роль отца. Мы заговорили о детях накануне свадьбы. Я много лет не могла забеременеть, бегала по обследованиям, пачками сдавала анализы, несколько раз лежала в больнице. А когда забеременела, сразу потеряла этого ребенка.
В первые годы наших отношений мне казалось, что я нашла такого человека в Диме. Тогда наши отношения казались идеальными. Я не боялась ему открыться, не боялась рассказать о своих страхах, детстве и отношениях с матерью. Он принимал мою тревожность по каждому пустяку и поддерживал. Первая трещина появилась спустя год после того, как мы начали жить вместе. В какой-то миг я стала ловить на себе косые взгляды одногруппниц, а за спиной снова появился навязчивый и злобный шепот. Через неделю Женька, моя подруга с другого факультета, первой решилась рассказать мне, в чем дело. Кому-то из институтских девчонок попалась его анкета на каком-то сомнительном сайте знакомств. В анкете были выложены его личные фото, в том числе и с друзьями из института, а также много личной информации. По слухам, Дима активно переписывался с девушками, а с кем-то даже встречался и проводил ночь в какой-то дешевой гостинице на окраине города.
В тот вечер дома был грандиозный скандал. Как оказалось, анкет было несколько: не только на том сайте, а и в аналогичных приложениях. Дима упорно отпирался. Сначала сваливал вину на кого-то из своих друзей, мол, это просто плохая шутка; затем говорил, что его друг, тот самый Сашка Левицкий, который слыл вторым бабником в институте, попросил Диму сделать анкету под его именем. Сделать анкету под своим именем и со своими фото Саша не мог: боялся, что об этом узнает Катя и это может ранить ее чувства. О моих чувствах, судя по всему, никто в тот момент не думал. Спустя несколько часов скандалов Дима удалил все анкеты и приложения, а я впервые почувствовала себя преданной. Когда я решила рассказать об этом матери, она ответила, что причину нужно искать в себе. Если мужик смотрит налево, значит со мной что-то не так. Сейчас я понимаю, что в ее отношениях с моим отцом ее совет почему-то не сработал. Тогда же я еще глубже начала копаться в себе.
После того случая сомнения в изменах стали все более частыми. Дима регулярно пропадал, отключал телефон и возвращался под утро, иногда с синяками на шее и царапинами на спине. На мои вопросы он либо отмалчивался и отшучивался, либо срывался и после по несколько дней не разговаривал со мной. В какой-то момент мое любопытство победило здравый смысл, и я все-таки залезла в его телефон. Никаких дейтингов, подозрительных сайтов или сообщений – не было ничего. Только общие чаты с его друзьями и несколько сухих и формальных переписок с одногруппницами. Я кое-как успокоилась и уснула.