Измена. Сын, о котором ты не узнаешь

Глава 1. Точка невозврата

Звук был таким, будто ломали кости. Сухой, резкий треск пластика о мокрую брусчатку.

Мой чемодан – бежевый, из телячьей кожи, тот самый, с которым мы летали на Мальдивы в наш «медовый месяц» без штампа в паспорте, – пролетел три метра и с грохотом врезался в кованое ограждение клумбы. Замок не выдержал удара. Крышка отлетела в сторону, неестественно вывернувшись, и содержимое багажа выплеснулось в грязь.

Шелковые блузки, кружевное белье, стопки книг, зарядные устройства – все это веером рассыпалось по лужам, моментально впитывая черную, ледяную воду ноябрьского ливня.

Я стояла и смотрела, как мой любимый кашемировый джемпер – белоснежный, мягкий, пахнущий лавандой из гардеробной – медленно превращается в грязную тряпку. Тяжелая капля грязи упала прямо на воротник, растекаясь уродливым пятном.

Это казалось сюрреализмом. Дурным сном, от которого невозможно проснуться, как ни щипай себя за запястье.

– Вон.

Одно слово. Не крик. Не рык. Выстрел с глушителем. Тихий, но пробивающий насквозь.

Я медленно, преодолевая оцепенение, подняла голову. Ледяные струи дождя тут же ударили в лицо, ослепляя, затекая за шиворот, заставляя вздрагивать всем телом.

Глеб стоял на верхней площадке широкого крыльца. Козырек защищал его от непогоды, оставляя сухим и безупречным, словно он был божеством, взирающим на грешницу с Олимпа.

Свет от настенных фонарей падал на него под таким углом, что лицо наполовину скрывала тень. Но я видела его глаза. Обычно теплые, цвета расплавленного серебра, сейчас они напоминали два дула пистолета, направленные мне в лоб.

– Глеб… – имя застряло в горле, смешавшись со вкусом дождя и желчи. Я сделала неуверенный шаг вперед, мои туфли-лодочки скользнули по мокрому камню. – Пожалуйста… Давай поговорим. Это какая-то чудовищная ошибка.

Он не шелохнулся. Его руки были спрятаны в карманы брюк, плечи расправлены, поза выражала абсолютное, ледяное спокойствие. То самое спокойствие, с которым он обычно уничтожал конкурентов на советах директоров. Только сейчас конкурентом была я. Женщина, которую он еще утром целовал в плечо перед уходом.

– Ошибка? – переспросил он. Его голос звучал ровно, пугающе буднично для происходящего кошмара. – Ошибка – это то, что я пустил тебя в свой дом, Алиса. Ошибка – это то, что я позволил тебе спать в моей постели. А то, что ты сделала – это не ошибка. Это грязь.

Он вынул правую руку из кармана. В пальцах был зажат плотный конверт из крафтовой бумаги.

– Я не понимаю, о чем ты… – прошептала я, чувствуя, как холод пробирается под кожу, сковывая мышцы. Зубы начали выбивать дробь.

Глеб скомкал конверт и швырнул его в меня. Бумага, утяжеленная фотографиями внутри, ударила меня в грудь острым углом. Больно. Унизительно. Конверт упал в лужу у моих ног.

– Смотри, – приказал он.

Дрожащими пальцами, немеющими от холода, я наклонилась. Вода уже пропитывала бумагу. Я вытащила содержимое.

Снимки. Высокого качества, сделанные с длиннофокусного объектива.

На первом фото – я выхожу из отеля «Хилтон». На мне то самое красное платье, в котором я была на корпоративе две недели назад. Я улыбаюсь. На втором фото – ко мне подходит мужчина. Высокий, темноволосый, со спины. Его рука лежит на моей талии. На третьем фото – мы входим в лифт. Моя голова запрокинута, я смеюсь, он что-то шепчет мне на ухо. На четвертом – дверь номера. Мы заходим внутрь. Вместе.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног, и мне пришлось схватиться за холодный камень вазона с туями, чтобы не рухнуть.

– Это неправда… – выдохнула я, поднимая на него глаза, полные ужаса. – Глеб, это не я! То есть, это я, но… Я была там на встрече с заказчиками! С Игорем и его женой! Мы обсуждали свадьбу их дочери! Этот мужчина… это, наверное, Игорь, он просто придержал дверь… Мы не заходили в номер вдвоем, там была его жена, она просто не попала в кадр!

– Жена? – Глеб медленно спустился на одну ступеньку. Тень сползла с его лица, открывая искаженные яростью черты. – Мои люди проверили биллинг. Проверили регистрацию гостей. В номере 405 были зарегистрированы двое. Ты и Артем Волков. Твой бывший одногруппник. Или скажешь, что не знаешь такого?

Волков? Имя вспыхнуло в памяти далекой, почти забытой искрой. Артем… Мы учились вместе на первом курсе, пять лет назад. Мы даже не дружили толком.

– Я не видела его сто лет! – закричала я, пытаясь перекричать шум дождя, который усиливался с каждой секундой, превращаясь в сплошную стену воды. – Глеб, это подстава! Это фотошоп, или ракурс, или… Господи, ты же знаешь меня! Я люблю тебя! Только тебя! Зачем мне кто-то другой?

– Затем, что ты – дрянь, – выплюнул он это слово. – Алчная, расчетливая дрянь, которой стало мало моих денег, захотелось острых ощущений. Я дал тебе все, Алиса. Я вытащил тебя из той дыры, где ты жила. Я одел тебя, обул, дал тебе бизнес. А ты платишь мне тем, что раздвигаешь ноги перед нищим неудачником в дешевом отеле?

– Прекрати! – я зажала уши руками, не в силах слышать эти слова. Каждое из них резало по живому, оставляя кровавые рубцы на душе. – Не смей так говорить со мной!

– Я буду говорить так, как ты заслужила, – он спустился еще ниже. Теперь он нависал надо мной, огромный, темный, пахнущий дорогим виски и опасностью. – У тебя минута, чтобы собрать свое барахло с моей земли. Если через минуту ты будешь здесь – я спущу собак.

Собак. У него были два добермана, Арес и Зевс. Они знали меня. Я кормила их с рук. Неужели он…

Страх, животный и липкий, скрутил внутренности. Но сквозь страх пробивалось другое чувство.

Я сунула руку в карман промокшего насквозь кардигана. Пальцы нащупали гладкий, холодный пластик. Острый край теста на беременность впился в подушечку пальца.

Две полоски. Я узнала об этом всего час назад. Я летела домой на крыльях, я репетировала перед зеркалом, как скажу ему. Я купила маленькие пинетки и положила их в красивую коробку. Коробка сейчас валялась где-то в грязи, раздавленная чемоданом.

Но правда оставалась правдой. Я носила под сердцем его ребенка. Его часть. Его кровь. Он не сможет выгнать мать своего сына. Или дочери. Он не такой. Он жесток, он вспыльчив, но он – Глеб Арский. Человек чести. Он мечтал о наследнике. Он говорил мне, гладя мой живот ночью: "Хочу, чтобы здесь рос мой сын".

Это мой козырь. Мой щит. Моя последняя надежда.

Я выпрямилась. Вытерла мокрое лицо ладонью, размазывая тушь. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как вода попадает в легкие.

– Глеб, – сказала я твердо. Мой голос дрожал, но я заставила себя смотреть ему прямо в глаза. – Ты можешь ненавидеть меня. Ты можешь верить этим фальшивкам. Но есть то, что ты не можешь игнорировать.

Я достала тест из кармана. Белая пластиковая палочка в свете фонарей казалась чем-то инородным, маленьким обломком надежды посреди катастрофы.

– Я беременна.

Мир замер. Даже дождь, казалось, перестал шуметь, или это у меня заложило уши от напряжения.

Глеб застыл. Его взгляд скользнул по моей руке, сжимающей тест, потом вернулся к моему лицу.

Секунда. Две. Три. Время растянулось, превратившись в вязкую смолу. Я слышала каждый удар своего сердца – тук-тук, тук-тук – оно билось где-то в горле, перекрывая кислород.

Я ждала. Ждала, что сейчас его маска треснет. Что в глазах появится осознание. Что он кинется ко мне, схватит в охапку, унесет в дом, в тепло, будет просить прощения…

Глеб моргнул. А потом его губы искривились. Медленно. Страшно. Это была не улыбка. Это был оскал зверя, который видит перед собой легкую добычу.

– Беременна? – переспросил он тихо. Слишком тихо.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как горячие слезы смешиваются с дождем. – Пять недель. Это наш малыш, Глеб. Твой сын.

Он хмыкнул. Короткий, лающий смешок, полный яда.

– Мой? – он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя инстинкты кричали "беги". – Ты правда думаешь, что я настолько идиот?

– О чем ты?.. – я растерялась.

– Ты трахаешься с Волковым в отеле, а потом приходишь ко мне с залетом и пытаешься повесить на меня чужого ублюдка? – его голос хлестнул меня сильнее, чем пощечина.

Меня качнуло. Воздух выбило из легких, как от удара под дых. Ублюдка? Он назвал нашего ребенка… ублюдком?

– Глеб, нет… – я замотала головой, отступая. – Как ты можешь… Я никогда тебе не изменяла! Сделай тест ДНК! Сделай что угодно! Это твой ребенок!

– Мне не нужны тесты, чтобы знать, что ты шлюха, – он посмотрел на меня с таким омерзением, словно я была заразной крысой. – Я видел фото. Мне достаточно.

Он развернулся спиной. Всем своим видом показывая, что разговор окончен. Что я для него перестала существовать.

– Глеб! – закричала я в отчаянии, бросаясь к ступеням. – Ты не можешь выгнать нас! Я беременна! Мне некуда идти! На улице ночь!

Он остановился, уже взявшись за массивную бронзовую ручку двери. Его широкая спина в безупречной рубашке напряглась. Он не обернулся.

– Аборт – это твоя проблема, Алиса.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая, свинцовая, смертельная.

– Что?.. – шепот сорвался с губ сам собой.

– Ты слышала, – бросил он через плечо, не глядя на меня. – Или найди отца этого щенка, пусть он оплачивает клинику. Я чужих детей не содержу. И предателей не прощаю.

Дверь распахнулась, выпустив полоску теплого золотого света из холла. Я увидела краем глаза знакомую картину в прихожей, нашу вешалку, где висело его пальто… Уют. Дом. Рай, который я потеряла.

Хлопок двери прозвучал как выстрел в упор. Щелкнул замок.

Свет на крыльце погас.

Я осталась одна. В полной темноте. Под проливным дождем, который, казалось, хотел смыть меня с лица земли.

Мои ноги подкосились. Я рухнула коленями прямо в грязь, не чувствуя боли от удара. Рука все еще сжималапластиковый тест. Острый уголок впивался в ладонь до боли, но эта боль была единственным, что удерживало меня в реальности.

Глеб ушел. Свет погас. Остался только шум дождя и чавканье грязи под моими коленями.

Я сидела в луже, в своем лучшем дизайнерском платье, которое теперь весило, кажется, тонну. Вода стекала по спине ледяными ручьями, пробираясь к самому позвоночнику, заставляя мышцы сокращаться в неконтролируемой дрожи. Но холод был ничем по сравнению с пустотой, разверзшейся в груди. Там, где еще минуту назад билось сердце, теперь была черная дыра.

Он не просто выгнал меня. Он растоптал меня. Стер в порошок. "Аборт – твоя проблема".

Эти слова звенели в ушах, перекрывая шум ливня. Они были страшнее удара ножом. Удар ножом можно зашить, рана заживет. А это… Это был приговор. Не мне. Нашему ребенку.

– Нет… – прошептала я, и мой голос потонул в раскате грома. – Нет. Ты не посмеешь.

Внезапно внизу живота, там, где зарождалась новая жизнь, возникло странное ощущение. Сначала – легкое покалывание. Затем – тянущая тяжесть, словно к органам привязали камень. И, наконец, резкий, скручивающий спазм.

Боль прошила тело электрическим разрядом, заставив согнуться пополам. Я уткнулась лбом в мокрую, пахнущую прелой листвой землю, судорожно хватая ртом воздух.

– Маленький… – прохрипела я, сжимая свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в грязь. – Держись. Пожалуйста, держись. Не слушай его. Папа… папа просто ошибся. Он не хотел.

Новый спазм был сильнее. Он сжал внутренности в тугой узел. Страх, животный, первобытный ужас, накрыл меня с головой. Я поняла: если я останусь здесь, на этом холодном крыльце, я потеряю его. Прямо сейчас. Стресс и переохлаждение сделают то, чего хотел Глеб.

Я должна встать. Я должна уйти.

С невероятным усилием, опираясь о скользкую брусчатку, я заставила себя подняться. Ноги не слушались, они были ватными, чужими. Голова кружилась. Перед глазами плыли черные круги, смешиваясь с дождевой пеленой.

Я бросила последний взгляд на темные окна особняка. Где-то там, за толстыми стенами, Глеб наливал себе виски. Возможно, он злился. Возможно, уже звонил юристам. Ему было тепло. Ему было все равно.

Я развернулась и побрела к воротам.

Трасса встретила меня ревом и ослепляющим светом. Загородное шоссе не прощало пешеходов. Здесь не было тротуаров, только узкая, размытая обочина, покрытая гравием и мусором.

Я шла, не разбирая дороги. Мои туфли – изящные лодочки на шпильке – превратились в инструменты пытки. Каблуки вязли в грязи, подворачивались, грозя сломать лодыжку. На очередном шаге левая туфля застряла намертво. Я дернула ногой, и нога выскользнула, оставшись в одном тонком чулке.

Я не стала останавливаться. Скинула вторую туфлю в кювет. Босиком было холоднее. Острые камни резали ступни, ледяная жижа обжигала кожу, но я этого почти не чувствовала. Все мое внимание было сосредоточено на животе.

Я шла, прижимая ладони к низу живота, создавая из рук подобие защитного кокона. – Мы справимся, – шептала я в темноту. – Я сильная. Ты сильный. Мы Арские, мы не сдаемся.

Мимо пронеслась фура. Воздушная волна едва не сбила меня с ног, обдав облаком грязной водяной пыли. Водитель посигналил – длинный, злобный гудок, ударивший по натянутым нервам. Я пошатнулась, но устояла.

Впереди, сквозь пелену дождя, замаячил размытый неоновый ореол. Заправка. Островок цивилизации в этом аду.

Я ускорила шаг, хотя каждый метр давался с боем. Спазмы становились чаще. Интервалы между ними сокращались.

Когда я ввалилась в двери заправки, колокольчик над входом звякнул весело и беззаботно. Этот звук показался мне кощунством. Яркий, стерильный свет ламп дневного света ударил по глазам, заставив зажмуриться. Тепло помещения ударило в лицо, и меня затрясло еще сильнее. Отходняк. Тело, поняв, что опасность замерзнуть миновала, начало биться в конвульсиях.

– Девушка! – голос кассирши прозвучал как сквозь вату. – Господи, что с вами? Вы жертва аварии? Я вызываю полицию!

Я открыла глаза. Я увидела свое отражение в стекле холодильника с газировкой. Сумасшедшая. Мокрые волосы, прилипшие к черепу, похожие на водоросли. Лицо белое, как мел, с черными потеками туши, превратившими меня в персонажа фильма ужасов. Дорогое платье изодрано и покрыто глиной. Ноги в разодранных чулках кровоточат.

– Нет… – язык едва повиновался. – Не полицию. Мне нужно… мне нужен врач.

И тут я почувствовала это. Теплое. Мокрое. Липкое. Оно текло по внутренней стороне бедер.

Я медленно, в ужасе, опустила взгляд. На светлом кафеле пола, прямо под моими ногами, расплывалась капля. Красная. Яркая, как сигнал тревоги. Затем еще одна.

Кровь.

Мир схлопнулся до размера этой красной капли. Крик застрял в горле колючим комом.

– Скорую! – завизжала кассирша, выбегая из-за стойки. – Быстрее! Она теряет ребенка!

Пол ушел из-под ног. Я начала падать, но чьи-то руки подхватили меня. Последнее, что я помнила – это острая, невыносимая боль внизу живота и мысль, яркая, как вспышка: "Если он умрет, я убью Глеба".

Запах. Первым вернулся запах. Резкий, химический запах хлорки, дешевого спирта и вареной капусты. Затем звук. Мерный писк прибора. Монотонный, раздражающий, но свидетельствующий о жизни.

Я открыла глаза. Потолок был в трещинах. Желтые разводы от протечек напоминали карту неизвестного материка. Лампа в пластиковом плафоне мигала, издавая тихий треск.

Я лежала на узкой, жесткой кровати с металлической сеткой. Постельное белье было серым от бесчисленных стирок и пахло прачечной. Больница. Государственная, бесплатная, убогая.

Резко сев, я тут же пожалела об этом. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Но я не обратила на это внимания. Мои руки метнулись к животу. Там было тихо. Ни боли, ни спазмов. Просто пустота?

Паника ледяной волной прокатилась по венам.

– Очнулась? – голос был скрипучим, усталым.

Я повернула голову. В дверях палаты стояла женщина в белом халате. Грузная, с короткими седыми волосами и лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение вселенской усталости.

– Мой ребенок… – прошептала я. Голос был хриплым, чужим. – Что с ним?

Врач прошла в палату, шаркая стоптанными тапками. Взяла со стумбочки металлическую карту, полистала.

– Живой твой ребенок, – буркнула она, не глядя на меня. – Сердцебиение есть. Отслойка плаценты началась, но мы купировали. Повезло тебе, девка. Еще бы полчаса по морозу погуляла – и чистить бы пришлось.

Я выдохнула. Воздух вышел из легких со всхлипом. Живой. Я откинулась на подушку, закрывая глаза. Слезы облегчения покатились по вискам. Он живой. Мы победили. Первый раунд за нами.

– Рано радуешься, – врач захлопнула карту с громким стуком. – Угроза сохраняется. Матка в тонусе. Тебе лежать надо, не шевелиться, капельницы ставить. Минимум две недели стационара. А у тебя, милочка, ни документов, ни полиса. В приемном покое сказали – бомжиха какая-то в вечернем платье.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд был оценивающим, циничным.

– Платить чем будешь? Лекарства дорогие. У нас тут не благотворительная богадельня. Квоты кончились еще в октябре. Если платить нечем – выписываем завтра утром под расписку.

Завтра утром. Если я выйду отсюда завтра, я потеряю его. У меня не было дома, не было денег, не было даже одежды – мое платье наверняка выбросили или оно превратилось в тряпку.

Я посмотрела на свою левую руку. Безымянный палец украшал тонкий платиновый ободок. В центре сиял бриллиант безупречной чистоты. Два карата. "Тиффани". Глеб надел мне его на палец в Париже, на вершине Эйфелевой башни. Это было так банально и так прекрасно. "Ты – мое будущее, Алиса", – сказал он тогда.

Ложь. Все это было ложью. Но бриллиант был настоящим.

Я медленно стянула кольцо. Оно шло туго, словно не хотело расставаться с пальцем, словно сама судьба сопротивлялась этому разрыву. Но я дернула сильнее.

– Вот, – я протянула кольцо врачу. Камень сверкнул в тусклом свете лампы, отбрасывая радужные блики на обшарпанные стены. – Этого хватит?

Врач взяла кольцо. Поднесла к глазам, прищурилась. Ее брови поползли вверх. Она, очевидно, разбиралась в вещах лучше, чем казалось.

– Настоящий? – спросила она, и в голосе впервые прорезался интерес.

– Настоящий, – твердо ответила я. – Стоит как три ваших отделения вместе с оборудованием. Возьмите его в залог. Продайте. Сделайте что хотите. Но вы обеспечите мне лучшую палату, лучшие лекарства и полный покой. И вы никому не скажете, что я здесь. Никаких записей в журнале, никаких звонков. Я – инкогнито.

Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом сжала кольцо в кулаке и сунула в карман халата.

– Будет тебе палата, – сказала она уже другим тоном. Деловым. – И лекарства найдем. Лежи, "инкогнито". Сохраним мы твоего наследника.

Она вышла, выключив свет. Я осталась в полумраке. Одна. Без кольца. Без прошлого. Но с будущим, которое билось у меня внутри. Я положила руку на живот. – Мы справимся, сынок, – прошептала я. – Теперь мы одни против всего мира. И мы этот мир нагнем.

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

– Алиса Андреевна, вы меня слышите?

Голос пробился сквозь шум дождя за окном. Я моргнула, возвращаясь из воспоминаний в реальность.

Передо мной был не обшарпанный потолок больницы, а панорамное остекление двадцать пятого этажа башни "Федерация". За окном расстилалась Москва – серая, дождливая, но покорная. Я сидела в кресле из итальянской кожи за столом из массива дуба. На мне был не больничный халат, а костюм от Saint Laurent цвета графита. Строгий, закрытый, безупречный. Моя броня.

Напротив сидел финансовый директор моего агентства, Петр Ильич. Он нервно теребил дужку очков.

– Алиса Андреевна? – повторил он осторожно. – Мы обсуждали бюджет на квартал. У нас кассовый разрыв из-за задержки оплаты от "Газпром-Медиа". Нужно либо резать косты, либо…

– Либо брать новый крупный проект, – закончила я за него. Мой голос звучал ровно, холодно. В нем не было и намека на ту испуганную девочку, которой я была пять лет назад. – Резать расходы мы не будем. Я не уволю ни одного сотрудника перед Новым годом.

– Но, Алиса Андреевна, риски…

– Я знаю о рисках, Петр Ильич. Я живу рисками.

Я встала и подошла к окну. Москва лежала внизу, пронизанная артериями проспектов. Мой город. Я завоевала его. Зубами выгрызла свое место под солнцем. Сначала было тяжело. Адски тяжело. Ломбард, съемная "однушка" в Бирюлево, работа фрилансером по ночам, пока Миша спал в коляске на балконе. Я писала сценарии для дешевых свадеб, организовывала детские праздники в торговых центрах в костюме феи…

Но я не сдалась. Гнев был моим топливом. Каждая бессонная ночь, каждый рубль, отложенный на памперсы, приближали меня к цели. Через два года я открыла свое агентство. Через три – мы вошли в топ-10 по Москве. Теперь "Phoenix Events" – это бренд. Мы делаем события для олигархов, звезд и корпораций.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. Жесткая линия челюсти. Взгляд, который научился не выражать ничего, кроме вежливого интереса. Волосы, собранные в строгий узел – ни один волосок не выбьется. Я стала "Железной леди". Той самой сукой, которой пугают стажеров.

Но только я знала, что за этой броней все еще живет страх. Страх за него.

Я перевела взгляд на рамку с фотографией, стоящую на краю стола, развернутую так, чтобы видела только я. Миша. Ему пять. У него темные вихры, которые невозможно усмирить расческой, и серьезный взгляд исподлобья. Он – копия Глеба. Каждый день, глядя на сына, я вижу человека, который уничтожил меня. И каждый день я люблю сына сильнее жизни. Это мой парадокс. Мой личный ад и мой рай.

Телефон на столе глухо завибрировал, прерывая совещание. Я бросила взгляд на экран. Личный номер. Воспитатель.

Сердце пропустило удар. Рефлекс сработал мгновенно: холод в животе, выброс адреналина. С Мишей что-то случилось.

– Совещание окончено, – бросила я Петру Ильичу, хватая телефон. – Все свободны.

– Но бюджет… – начал было он.

– Я сказала: свободны!

Он вылетел из кабинета пулей. Я нажала "Принять вызов".

– Да? – мой голос был резким.

– Алиса Андреевна… – голос воспитательницы, Марии Сергеевны, дрожал. – Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Миша… Миша подрался.

Я выдохнула, прикрывая глаза. Подрался. Живой. Целый. Просто драка. – С кем? Кто начал? – спросила я, уже накидывая пальто. Одной рукой я подхватила сумку, другой держала телефон.

– С новеньким мальчиком, Артемом. Артем… ну, он сказал что-то обидное про то, что у Миши нет папы. Что он "безотцовщина". Миша ударил его машинкой. Разбил бровь. Кровь, крики… Но самое плохое не это.

– Что может быть хуже? – я уже бежала к лифту, цокая каблуками по мрамору коридора.

– Папа этого Артема… он очень влиятельный человек. Он сейчас здесь. Он кричит. Он требует исключения Миши, грозит судом, опекой… Он в ярости, Алиса Андреевна. Вам лучше поторопиться.

– Я буду через двадцать минут, – отчеканила я. – Никого к моему сыну не подпускать. Если этот "влиятельный папаша" хоть пальцем тронет Мишу, я его уничтожу.

Я нажала кнопку отбоя и вошла в лифт. Опека. Суд. Этого я боялась больше всего. Мой статус матери-одиночки был моим слабым местом. Любая проверка, любой скандал могли привлечь внимание. Внимание тех, от кого я скрывалась пять лет.

Если Глеб узнает… Нет. Он не узнает. Я этого не допущу.

Я вылетела на подземную парковку. Мой белый Porsche Panamera ждал на месте. Я села за руль, бросила сумку на соседнее сиденье. Руки слегка дрожали, но я сжала руль до побеления костяшек. Соберись, Лиса. Ты уже не та девочка в грязи. Ты хищница. Ты защитишь своего детеныша.

Я вырулила на проспект, вдавливая педаль газа.

Детский сад "Маленький Гений" был элитным заведением за высоким забором. Охрана, камеры, английский с носителями. Я платила за это баснословные деньги, чтобы мой сын был в безопасности. Видимо, безопасности за деньги не купишь.

Я припарковалась прямо у входа, игнорируя разметку. Выскочила из машины, поправляя пальто. Ветер ударил в лицо, но я шла как танк.

В холле детского сада было тихо, но напряжение висело в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом. Я услышала голоса из кабинета заведующей. Один голос – женский, оправдывающийся. Заведующая. Второй – мужской. Низкий, рокочущий, властный.

– Меня не волнует, кто его мать! – гремел мужской голос. – Этот дикарь разбил лицо моему сыну! В моем саду – а я, напомню вам, главный спонсор, – таких инцидентов быть не должно! Гнать их в шею! Или я закрою вашу лавочку к чертям!

Я замерла у двери. Рука, потянувшаяся к ручке, застыла в воздухе. Этот тембр. Эти интонации. Эти рубленые фразы. Холод, страшнее того, ноябрьского, сковал позвоночник.

Нет. Не может быть. Это галлюцинация. Это мой кошмар ожил. В Москве двенадцать миллионов человек. Шанс встретить его – один на миллион.

Я толкнула дверь. Резко. Наотмашь. Отступать было некуда.

Кабинет был просторным. В углу, на диванчике, сидел Миша. Его рубашка была выбилась из брюк, на коленке – грязное пятно, под глазом наливался синяк. Он сжимал в руках игрушечный трансформер, глядя в пол. Но он не плакал. Он был моим сыном.

В центре комнаты, спиной ко мне, стоял мужчина. Широкие плечи, обтянутые тканью дорогого пиджака. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Он нависал над столом бедной заведующей, как скала.

– Что здесь происходит? – мой голос прозвучал ледяным хлыстом.

Мужчина замер на полуслове. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно обернулся.

Наши взгляды встретились.

Глеб Арский. Постаревший, ставший еще более жестким, еще более опасным. В его глазах на долю секунды мелькнуло узнавание, смешанное с неверием. Как будто он увидел призрака.

– Алиса? – выдохнул он.

Время остановилось. И в этой тишине, звенящей от напряжения, раздался звонкий голос моего сына: – Мама!

Миша соскочил с дивана и бросился ко мне, обнимая за ноги. Глеб перевел взгляд на мальчика. На его темные вихры. На его серые глаза, которые сейчас смотрели на "дядю" с точно таким же выражением упрямой злости, какое было у самого Глеба.

Глеб побледнел. Я видела, как краска отлила от его лица. Он смотрел на Мишу. Потом на меня. Потом снова на Мишу. В его мозгу складывался пазл. Страшный пазл.

– Чей… – голос Глеба сел. Он шагнул к нам. – Чей это ребенок, Алиса?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и густой, как нефтяное пятно.

– Чей это ребенок, Алиса?

Глеб не кричал. Он произнес это тихо, почти вкрадчиво, но от этого тона у меня внутри все смерзлось. Так говорят с врагом перед тем, как нажать на курок.

Я чувствовала, как маленькие ладошки Миши сжимают ткань моих брюк. Он прижался ко мне всем телом, ища защиты. Мой сын. Моя плоть и кровь. Живое доказательство того, что Глеб Арский – не просто мерзавец, а слепой глупец.

Пять лет назад он уничтожил меня одной фразой. "Аборт – твоя проблема". Сейчас он стоял в метре от нас, возвышаясь над кабинетом как мрачная скала, и сверлил взглядом мальчика, которого приговорил еще до рождения.

Время растянулось. Я слышала каждый звук: тиканье дешевых часов на стене, испуганное дыхание заведующей, шум крови в собственных ушах, похожий на грохот прибоя.

Нужно отвечать. Молчание – это признание. Я должна солгать. Солгать так виртуозно, чтобы Станиславский на том свете зааплодировал. От этой лжи зависит жизнь моего сына. Если Глеб узнает правду – он отберет Мишу. Не из любви. Из принципа. Из чувства собственничества. Он уничтожит мой мир во второй раз, и теперь я не восстановлюсь.

Я сделала глубокий, медленный вдох, загоняя панику в самый дальний угол сознания. Надела маску. Ту самую, которую я ношу на переговорах с акулами бизнеса.

– Мой, – ответила я. Мой голос прозвучал ровно, холодно, с легкой ноткой раздражения. Словно он спросил глупость. – А что, Глеб Викторович, у вас проблемы со зрением? Или с арифметикой?

Глеб сузил глаза. Он шагнул ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его тень накрыла нас с Мишей. Он не смотрел на меня. Он смотрел на мальчика.

Он сканировал его лицо. Жадно. Въедливо. Серые глаза встретились с серыми. Это был момент истины. Генетика – вещь упрямая, её не спрячешь за дорогой одеждой. Форма подбородка. Линия бровей. Упрямый наклон головы. Миша был маленькой ксерокопией Глеба, только с моими губами.

Я молилась всем богам, чтобы Глеб не увидел этого. Чтобы его эго, раздутое до размеров вселенной, ослепило его.

– Сколько ему? – спросил Глеб, не отрывая взгляда от лица ребенка.

– Пять, – выдохнула я.

Ложь застряла в горле комком битого стекла. Я хотела сказать "четыре". Хотела сказать "шесть". Хотела соврать что угодно, чтобы сбить его со следа, разорвать временную нить, связывающую нас с той ночью. Но я не могла. Миша знает свой возраст. Он гордится тем, что он "большой". Стоит мне соврать, и он поправит меня. И тогда моя ложь станет очевидной, как красная ракета в ночном небе.

Глеб медленно моргнул. Я видела, как за его каменным лицом заработал аналитический механизм. Тот самый холодный, безжалостный компьютер, который принес ему миллиарды. Он считал. Пять лет. Плюс девять месяцев. Ноябрь. Тот самый ноябрь.

Его взгляд потемнел. Зрачки расширились, поглощая серую радужку, превращая глаза в две черные дыры.

– Пять, – повторил он. Это был не вопрос. Это была констатация факта. – Значит, ты не врала. Ты была беременна тогда.

В кабинете повисла тишина, от которой звенело в ушах. Заведующая, бедная женщина, вжалась в свое кресло, стараясь слиться с обивкой. Она чувствовала, что здесь происходит что-то страшнее, чем рядовая разборка родителей. Здесь воскресали мертвецы.

– Да, – я вскинула подбородок. Мое сердце колотилось о ребра так сильно, что мне казалось, ткань блузки вибрирует. Но внешне я оставалась скалой. – Я была беременна. И ты выгнал меня на улицу, как собаку. Ты хотел, чтобы я сделала аборт. Ты сказал, что это… "твоя проблема".

Лицо Глеба дрогнуло. На секунду маска циничного ублюдка дала трещину. Я увидела там… боль? Вину? Но он тут же задавил это. Зацементировал.

Он перевел взгляд на Мишу. Мальчик стоял, прижавшись к моему бедру, и смотрел на огромного дядю с недетской ненавистью. Миша чувствовал мой страх. И он был готов драться за меня. Глеб сделал шаг к нам. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком.

– Не подходи к нему, – прошипела я, делая попытку закрыть сына собой.

– Тихо, – Глеб даже не взглянул на меня. Он смотрел только на Мишу.

Он протянул руку. Его ладонь – широкая, сильная, с длинными пальцами пианиста и мозолями от занятий боксом – зависла в сантиметре от лица моего сына. Я перестала дышать. Если он коснется его… Если он почувствует этот ток, эту связь крови, которую невозможно отрицать…

– Как тебя зовут, боец? – спросил Глеб. Его голос изменился. Исчез металл. Появилась странная, хриплая мягкость.

Миша насупился. Его брови сошлись на переносице. Точно так же, как у Глеба сейчас. Это было пугающе. Два зеркальных отражения, разделенные двадцатью семью годами.

– Михаил, – буркнул сын.

Глеб усмехнулся. Криво, болезненно. – Михаил… Красивое имя.

Он все-таки коснулся его. Большим пальцем провел по щеке Миши, стирая след от грифеля или грязи. Миша дернулся, отшатываясь. – Не трогай меня! – крикнул он звонко. – Ты злой! Ты обидел маму!

Глеб замер. Его рука повисла в воздухе. Он медленно поднял глаза на меня. В них плескалась буря.

– Он похож на меня, Алиса, – тихо сказал он. – Глаза. Подбородок. Характер. Даже то, как он сжимает кулаки.

Вот он. Момент истины. Лезвие гильотины зависло над моей шеей. Сейчас он скажет: "Это мой сын". И война начнется.

Я должна ударить первой. Ударить так больно, чтобы у него отключился мозг и включились инстинкты оскорбленного самца.

Я рассмеялась. Это был нервный, злой, истеричный смешок, который резанул слух.

– Похож на тебя? – язвительно переспросила я, скривив губы в презрительной усмешке. – О, Глеб Викторович… Ваше эго раздулось до таких размеров, что перекрывает солнце. Вы видите себя в каждом встречном столбе?

Я наклонилась к нему, понижая голос до шепота, чтобы Миша не расслышал деталей, но чтобы Глеб уловил каждое слово.

– Ты был прав тогда, пять лет назад. Ты же сам швырнул мне в лицо те фотографии. Артем Волков. Помнишь? Мой однокурсник. Тот самый "нищий неудачник", с которым я кувыркалась в "Хилтоне".

Лицо Глеба окаменело. Желваки на скулах вздулись узлами.

– Ты сам сказал: "Пусть папаша оплачивает клинику", – продолжала я, вбивая гвозди в крышку гроба. – Я так и сделала. Я ушла к нему. Миша – сын Артема. А то, что он похож на тебя… Ну, знаешь, у всех брюнетов с серыми глазами есть что-то общее. Не льсти себе. В нем нет ни капли твоей гнилой крови.

Это была чудовищная ложь. Артем Волков был геем, о чем я узнала год назад, случайно встретив его на выставке. Мы тогда долго смеялись над абсурдностью обвинений Глеба. Но Глеб этого не знал. Он знал только свою ревность. Свою паранойю. И сейчас я нажала на самую болезненную точку.

Глеб выпрямился. Резко, как пружина. Воздух вокруг него стал наэлектризованным. Казалось, сейчас полетят искры.

– Ты врешь, – выплюнул он. Но в его голосе не было уверенности. Была ярость. И сомнение.

– Зачем мне врать? – я пожала плечами, делая вид, что мне скучно. – Чтобы что? Получить от тебя алименты? Я богаче многих твоих партнеров, Глеб. Мне от тебя ничего не нужно. Я просто хочу забрать своего сына и уйти отсюда. И чтобы ты и твое семейство держались от нас подальше.

Кстати, о семействе. Я перевела взгляд на заведующую.

– Где родители второго мальчика? Артема? Я хочу видеть того, кто воспитал ребенка, который обзывает других "безотцовщиной".

Глеб шагнул ко мне, перекрывая обзор.

– Артем – мой сын, – глухо сказал он.

Земля снова ушла из-под ног. Я знала это. Я догадывалась. Но услышать это… Артем. Мой сын Миша подрался с Артемом. С сыном Глеба. Значит, они братья. Единокровные братья. И этот Артем – ровесник Миши. Пять лет.

В голове вспыхнул пожар. Если Артему пять… Значит, Глеб зачал его тогда же. Пять лет назад. Пока я лежала в больнице, сохраняя нашу беременность… Пока я продавала кольцо… Пока я подыхала от токсикоза в съемной халупе… Он уже был с другой. С Ингой? Неважно. Он сделал ребенка другой женщине. Сразу. Мгновенно. На замену "бракованной" мне.

Боль, острая и горячая, пронзила грудь. Я думала, что переболела им. Я думала, что мое сердце стало камнем. Оказалось, камень все еще умеет кровоточить.

– Твой сын… – повторила я. Голос предательски дрогнул. – Поздравляю. Быстро же ты нашел утешение.

Глеб смотрел на меня тяжелым, нечитаемым взглядом.

– Жизнь не стоит на месте, Алиса.

– Конечно, – я кивнула, глотая слезы, которые рвались наружу. – Жизнь идет. Особенно у таких, как ты.

Я схватила Мишу за руку. Крепко. До боли.

– Идем, – скомандовала я сыну. – Нам здесь не место.

– Мам, а моя машинка? – пискнул Миша.

– Я куплю тебе новую. Завод по производству машинок куплю. Только идем.

Я потащила его к выходу, буквально волоком. Я не могла находиться здесь ни секунды. Меня тошнило. От запаха Глеба, от его близости, от осознания того, что у него есть другой сын – законный, признанный, любимый, пока мой растет "безотцовщиной".

– Алиса! – окликнул Глеб, когда я уже была у двери.

Я замерла, но не обернулась.

– Мы не договорили. Тендер завтра. Ты будешь там.

– Пошел ты к черту со своим тендером, Арский, – бросила я и вылетела в коридор.

Мы бежали. Снова бежали, как пять лет назад. Только теперь я бежала не в никуда, а к своей машине за пятнадцать миллионов. Я усадила Мишу в детское кресло, пристегнула дрожащими руками.

– Мам, ты плачешь? – тихо спросил он.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. По щекам текли черные дорожки туши.

– Нет, малыш. Просто дождь попал в глаза.

Я села за руль, заблокировала двери. Только сейчас, в безопасности салона, обитого бежевой кожей, я позволила себе выдохнуть. Меня трясло крупной дрожью.

Он не поверил. Я видела это в его глазах. Он засомневался, да. Моя ложь про Волкова сбила его с толку. Но инстинкт… Инстинкт зверя никуда не делся.

Я завела мотор. Рев двигателя немного успокоил нервы.

– Мама, а тот дядя… он кто? – спросил Миша с заднего сиденья.

Я сжала руль так, что кожа перчаток заскрипела.

– Никто, Миша. Просто злой дядя, который думает, что ему всё можно.

Я выжала газ и рванула с места, оставляя позади элитный детский сад, прошлое и мужчину, который снова ворвался в мою жизнь, чтобы разрушить её до основания.

Глеб стоял у окна кабинета заведующей и смотрел, как белый Porsche срывается с места, визжа шинами по мокрому асфальту, и исчезает в пелене дождя.

В кабинете было тихо. Заведующая боялась дышать.

Глеб сунул руку в карман брюк, сжимая кулак. Он все еще чувствовал фантомное тепло от кожи того мальчишки. Михаил. Миша.

"Сын Артема Волкова". Глеб скрипнул зубами. Звук получился скрежещущим, страшным. Пять лет назад он поверил фактам. Фотографиям. Биллингам. Он был в ярости. Он был пьян от боли предательства.

Но сегодня он был трезв. И он видел глаза мальчишки. Он видел, как пацан сжал кулачки, защищая мать. Он видел этот жест – большой палец прижат к указательному, костяшки белеют. Это был его жест. Арский жест. Генетический код, который не подделать.

Волков? Бред. Этот мальчик был копией Глеба в детстве. Фотографии в семейном альбоме Арских не лгут.

– Ольга Петровна, – сказал Глеб, не оборачиваясь.

– Д-да, Глеб Викторович? – пролепетала заведующая.

– Личное дело Михаила… какая у него фамилия?

– Романов. Михаил Александрович Романов.

Романов. Девичья фамилия матери Алисы. Александрович? Отчество отца Алисы. Она дала ему отчество своего отца. Не "Артемович".

Глеб усмехнулся. Злой, хищной улыбкой. Она врала. Она стояла перед ним, глядя в глаза, и нагло врала, защищая свою территорию. И эта ложь возбуждала его больше, чем правда. Она стала сильной. Опасной. Красивой до безумия. Она больше не была той покорной девочкой, которую он выставил за дверь. Теперь это была тигрица.

И она скрывала от него сына. Его сына.

Глеб достал телефон. Набрал номер начальника службы безопасности.

– Алло, Шеф?

– Барс, слушай сюда. Мне нужно все на Алису Романову. Все за последние пять лет. С кем спит, что ест, где лечилась, где рожала. Каждый чек, каждую справку.

– Понял. Срок?

– Вчера. И еще… – Глеб сделал паузу, глядя на то место на полу, где стоял мальчик. Там, на ковре, что-то блестело.

Он подошел ближе. Наклонился. Маленькая пуговица. Оторвалась от рубашки пацана, когда Алиса тащила его к выходу. Глеб поднял пуговицу. Простая пластмасса. Но на ней могла остаться микрочастица. Кожа. Пот.

– Пришли ко мне человека с набором для забора ДНК. Срочно. В "Маленький Гений".

– ДНК? Чьего?

– Моего, – тихо сказал Глеб, сжимая пуговицу в кулаке так, что она врезалась в ладонь. – Я хочу знать наверняка.

Он отключил вызов. Если тест подтвердится… Если она украла у него пять лет жизни сына… Он уничтожит её. Сначала отнимет ребенка. Потом бизнес. А потом заставит ползать на коленях и вымаливать прощение за каждую секунду лжи.

Но где-то в глубине души, в том месте, которое он считал давно мертвым, шевельнулась другая мысль. Она родила ему сына. Она сохранила его, когда он сам приказал убить.

Глеб подошел к стеклу, прижался к нему лбом. Война началась, Лиса. И пленных в ней не будет.

Глава 2. В логове зверя

Дорога домой превратилась в гонку на выживание с собственными нервами. Я смотрела в зеркало заднего вида чаще, чем на лобовое стекло. Каждая пара фар, выныривающая из пелены дождя позади, казалась мне глазами хищника. Черный джип? Это его охрана? Серый седан? Это "наружка"?

Паранойя, холодная и липкая, как мокрая рубашка, облепила меня второй кожей. Я знала, кто такой Глеб Арский. Я знала его методы. Если он вцепился – он не отпустит. Пять лет назад он вышвырнул меня, потому что считал грязью. Сегодня он увидел во мне загадку. А загадки Глеб ненавидел. Он любил их решать. Обычно – с помощью бульдозера.

– Мам, ты проехала поворот, – тихий голос Миши с заднего сиденья заставил меня вздрогнуть.

Я резко ударила по тормозам. Porsche клюнул носом, АБС затрещала, сопротивляясь мокрому асфальту. Действительно. Я проскочила въезд в наш жилой комплекс "Воробьевы Горы". Мой безопасный рай, мою крепость, которую я строила кирпичик за кирпичиком.

– Прости, малыш, – я выдавила улыбку, глядя на сына через зеркало. – Мама задумалась о работе.

Миша не улыбнулся в ответ. Он сидел, насупившись, прижимая к груди сломанный трансформер. Его взгляд – тяжелый, изучающий, пугающе взрослый – сверлил мой затылок. В этом взгляде я видела Глеба. Господи, как я могла надеяться, что никто не заметит? Это же очевидно. Те же брови. Тот же наклон головы. Та же аура скрытой силы, которая в Мише пока спала, но уже пробивалась, как росток сквозь асфальт.

Мы въехали на подземную парковку. Шлагбаум поднялся, сканируя номер. Охрана козырнула. Обычно это меня успокаивало. Здесь, за тремя периметрами охраны, я чувствовала себя неприкасаемой. Но сегодня стены паркинга казались картонными. Если Глеб захочет войти – он войдет. Он купит этот жилой комплекс. Или охрану. Или весь город.

– Идем, – я заглушила мотор. Руки все еще дрожали, когда я отстегивала ремень безопасности.

Мы поднялись в пентхаус в тишине. Как только тяжелая стальная дверь захлопнулась за спиной, и я услышала характерный щелчок замков Cisa, меня начало отпускать. Дом. Запах ванили и чистоты. Теплый пол. Здесь я – хозяйка. Здесь нет Глеба.

– Я хочу есть, – заявил Миша, стягивая кроссовки. Он бросил их небрежно, один в угол, другой посередине коврика. Еще одна черта Глеба. Хаос, который он создавал вокруг себя, будучи уверенным, что кто-то (я) все уберет.

– Сейчас, родной. Мой руки. Я закажу пиццу? Или ты хочешь пасту?

– Макароны с сыром. И сосиски.

Я кивнула, направляясь на кухню. Обычная жизнь. Макароны. Сосиски. Никаких миллиардеров, никаких тестов ДНК, никаких угроз. Я набрала воды в кастрюлю, поставила на индукционную плиту. Пальцы плясали, едва попадая по сенсорам.

Телефон на столешнице моргнул входящим сообщением. Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Неизвестный номер.

Секунду я просто смотрела на экран, как на бомбу с часовым механизмом. Может, не читать? Может, выбросить телефон в окно? Взяла. Разблокировала.

"Жду завтра в 10:00. Не опаздывай. Арский".

Коротко. Властно. Без "здравствуйте", без "пожалуйста". Приказ. Он нашел мой личный номер. Конечно. Для него это заняло, наверное, секунд тридцать.

Я швырнула телефон на диван, словно он обжег мне руку. Завтра. Тендер. Если я не приду – я потеряю контракт. Неустойка прописана такая, что мне придется продать квартиру и машину, чтобы расплатиться. Агентство обанкротится. Мы с Мишей окажемся на улице. Если я приду – я войду в клетку к тигру.

– Мам! Вода кипит! – крикнул Миша из гостиной.

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Вода действительно бурлила, выплескиваясь на стеклокерамику. Я выключила плиту. Прижалась лбом к холодному шкафу. Дыши, Алиса. Дыши. Ты больше не жертва. Ты – бизнесмен. Ты – мать. У тебя есть зубы.

Ночь была пыткой. Я уложила Мишу, прочитала ему две главы "Незнайки на Луне", поцеловала в макушку, пахнущую детским шампунем и молоком. Он уснул мгновенно, раскинув руки и ноги "звездой". Я стояла в дверях детской и смотрела на него. Артем. У Глеба есть сын Артем. Эта мысль жгла меня каленым железом. Пока я выживала, пока я считала копейки, пока я рожала в муках – он жил. Он любил. Он делал детей. Артему пять лет. Значит, Инга (или кто там была?) забеременела сразу после того, как он выгнал меня. А может, и до? Может, его гнев тогда, пять лет назад, был лишь спектаклем? Может, он просто искал повод избавиться от меня, чтобы привести в дом другую?

Эта догадка была такой ядовитой, что мне захотелось выть. Я спустилась в гостиную, налила себе бокал красного вина. Barolo. Дорогое, терпкое. Подошла к панорамному окну. Москва сияла огнями. Где-то там, в одной из высоток "Сити", горел свет в кабинете Арского. Я знала, что он не спит. Такие, как он, не спят. Они планируют захват.

Я сделала глоток. Вино показалось уксусом. Бежать? Эта мысль билась в голове птицей в клетке. Собрать вещи прямо сейчас. Разбудить Мишу. В аэропорт. Первый рейс куда угодно. В Дубай, в Стамбул, в Бангкок. У меня есть сбережения. На первое время хватит. А потом? Глеб объявит меня в федеральный розыск. Придумает кражу, мошенничество, что угодно. Меня задержат на первой же границе. И тогда он заберет Мишу на законных основаниях, а меня сгноит в тюрьме.

Нет. Бежать нельзя. Бегство – это признание вины. Нужно играть. Нужно надеть самую дорогую броню, нарисовать самое хищное лицо и пойти туда. В его логово.

Я допила вино залпом. Поставила бокал на стол с громким стуком. – Ты хочешь войны, Глеб? – прошептала я пустоте. – Ты её получишь. Но ты удивишься, узнав, что "серая мышка" научилась кусаться.

Утро следующего дня.

Будильник прозвенел в 6:00. Я не спала ни минуты, поэтому выключила его до того, как он успел разбудить Мишу. Душ. Контрастный. Ледяная вода, затем кипяток. Чтобы кожа горела, чтобы кровь бежала быстрее. Кофе. Двойной эспрессо без сахара. Горький, черный, как моя душа сегодня.

Я стояла перед гардеробной, как полководец перед арсеналом. Что надеть на казнь? Или на коронацию? Платье? Нет, слишком женственно. Слишком уязвимо. Брюки? Слишком спортивно.

Я выбрала белый костюм. Белоснежный жакет с острыми лацканами, глубоким V-образным вырезом (на грани фола, но в рамках приличий) и юбка-карандаш, идеально облегающая бедра. Белый – цвет невиновности. Цвет чистоты. И цвет траура в некоторых культурах. Пусть он видит: я не прячусь. Я не боюсь грязи, потому что грязь ко мне не липнет.

Макияж. Плотный тон, чтобы скрыть синяки от бессонницы. Скульптор, чтобы подчеркнуть скулы (сделать лицо еще жестче). Красная помада? Нет. Слишком агрессивно. Нюд. Холодный беж. Я здесь по делу.

Я собрала волосы в высокий гладкий хвост. Это подтягивало лицо, делало взгляд более открытым и дерзким. Последний штрих. Туфли. Christian Louboutin. Двенадцать сантиметров шпильки. Красная подошва – как кровавый след, который я оставляю за собой.

Я посмотрела в зеркало. На меня смотрела незнакомка. Красивая, холодная, дорогая. Женщина, которая стоит миллионы. Женщина, которую невозможно сломать, потому что она уже была сломана и собрана заново из титана.

– Ты справишься, – сказала я отражению. – Ты – Алиса Романова. Владелица лучшего ивент-агентства Москвы. А он – просто заказчик. Просто очередной кошелек с ножками.

В 8:00 приехала няня, Ирина Витальевна. – Миша еще спит, – сказала я ей, надевая пальто цвета кэмел. – Сегодня в сад не вести. Пусть посидит дома. Никому дверь не открывать. Вообще никому. Даже доставке, даже полиции. Если кто-то будет ломиться – звоните мне и в охрану комплекса.

– Алиса Андреевна, что-то случилось? – няня посмотрела на меня с тревогой.

– Карантин, – солгала я не моргнув глазом. – В саду ветрянка. Не хочу, чтобы Миша заболел.

Я вышла из квартиры, чувствуя, как затылок снова начинает гореть. Я оставила сына. Я оставила свое сердце дома, под защитой одной лишь двери и пожилой женщины. Но я должна идти.

Офис холдинга "Арский Групп" – это сорокаэтажный монстр из стекла и бетона в самом центре Москва-Сити. Башня, пронзающая низкое ноябрьское небо. Здание-фалос. Памятник его эго.

Я подъехала к главному входу ровно в 9:45. Мой Porsche выглядел игрушечным на фоне черных "Майбахов" и "Гелендвагенов", припаркованных у VIP-входа. Я вышла из машины. Ветер тут же попытался растрепать мою прическу, но лак суперсильной фиксации держал оборону. Я поправила пальто, взяла сумку с документами (там лежала презентация, смета и… на всякий случай, мой загранпаспорт) и шагнула к вращающимся дверям.

Охрана на входе. Рамки металлоискателей. Сканеры лиц. Все здесь кричало о паранойе и власти. Я прошла контроль. Мои каблуки гулко стучали по мраморному полу лобби. Звук был уверенным. Цок-цок-цок. Ритм войны.

– Доброе утро, я на тендер. Агентство "Phoenix", – сказала я девушке на ресепшене. Модель, блондинка, пустые глаза. Типаж, который всегда нравился Глебу. Или мне так казалось?

– Алиса Андреевна? – девушка сверилась с монитором. – Да, вас ждут. Тридцатый этаж. Переговорная "Алмаз". Пропуск я вам выписала, приложите к турникету.

Я взяла пластиковую карточку. Пальцы не дрожали. Я запретила им дрожать.

Лифт был скоростным. Стеклянная капсула возносила меня над городом со скоростью шесть метров в секунду. Уши заложило. Я смотрела, как Москва уменьшается, превращаясь в макет. Люди становились точками. Проблемы, казалось, должны были тоже стать мелкими, но они росли по мере приближения к тридцатому этажу.

Двери разъехались с мягким шелестом. Тридцатый этаж. Царство Глеба. Здесь пахло деньгами. Этот специфический запах дорогой кожи, озона от кондиционеров и едва уловимый аромат Tom Ford Tobacco Vanille. Его парфюм. Он пропитал здесь даже стены.

Секретарша в приемной была старше той, что внизу. Строже. – Проходите, Алиса Андреевна. Господин Арский и остальные участники уже там.

Остальные участники? Я думала, это будет приватная казнь. Оказывается, это публичное шоу. Тем лучше. При свидетелях он не посмеет говорить о личном. Он не спросит про ребенка. Он будет вынужден играть роль бизнесмена.

Я подошла к массивным дверям из матового стекла. Сделала вдох. Выдох. Натянула на лицо дежурную полуулыбку. Толкнула дверь.

Переговорная была огромной. Овальный стол из черного дерева, способный вместить человек двадцать. Панорамные окна во всю стену. За столом сидели трое. Мой главный конкурент – Эдуард из агентства "Royal Wedding". Скользкий тип, который воровал мои идеи. Финансовый директор Арского – сухой старик в очках. И Он.

Глеб сидел во главе стола. Он не смотрел на документы. Он не смотрел на Эдуарда, который что-то усердно вещал, размахивая руками. Он смотрел на дверь. На меня.

Как только я вошла, разговор стих. Тишина стала вакуумной.

Глеб был в белой рубашке без галстука, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с темными волосками и дорогими часами Patek Philippe. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени. Видимо, он тоже не спал. Но его взгляд… Этот взгляд просканировал меня с ног до головы. Он раздел меня, изучил каждый шов моего костюма, каждую пору на лице, а потом одел обратно и вынес вердикт.

Какой? Я не поняла.

Он медленно, лениво откинулся на спинку кресла. – Опаздываете, Алиса Андреевна, – произнес он. Голос был хриплым, низким. От этого звука у меня по позвоночнику пробежали мурашки, предательски напоминая о тех ночах, когда этот голос шептал мне совсем другие слова.

Я посмотрела на часы. – Девять часов пятьдесят восемь минут, Глеб Викторович. Я пришла за две минуты до начала. Точность – вежливость королей. И королев.

Я прошла к столу, чувствуя его взгляд на своих бедрах. Выбрала стул прямо напротив него. На другом конце стола. Максимальная дистанция. Поставила сумку. Достала папку с презентацией.

– Ну, раз все в сборе, – Глеб не сводил с меня глаз, игнорируя остальных, – начнем цирк.

– Это не цирк, это тендер на юбилей холдинга, – обиженно вставил Эдуард.

– Для кого как, – усмехнулся Глеб. Усмешка была злой. – Для кого-то это работа. А для кого-то – способ напомнить о себе.

Удар. Первый выстрел. Я встретила его взгляд прямо. – Мое портфолио говорит само за себя. Мне не нужно напоминать о себе. Мои работы кричат за меня.

– Кричат? – он склонил голову набок. – Надеюсь, не так громко, как вы умеете… кричать?

Двусмысленность повисла в воздухе. Эдуард хихикнул, не поняв подтекста. Финансовый директор нахмурился. А у меня вспыхнули щеки. Он намекал на секс. Или на вчерашнюю истерику? Нет, на секс. Он бил ниже пояса. При всех.

– Перейдем к делу, – жестко оборвала я, открывая папку. – Ваше ТЗ. Юбилей компании. Бюджет пятьдесят миллионов. Локация – Барвиха.

– Скучно, – зевнул Глеб.

– Я еще не начала.

– А мне уже скучно. Вы все предлагаете одно и то же. Банкет, звезды эстрады, фейерверк. Пошлость.

Он резко подался вперед, опираясь локтями о стол. – Удивите меня, Алиса Андреевна. Продайте мне праздник. Сделайте так, чтобы я захотел… купить.

В его глазах плясали бесы. Он играл. Он наслаждался своей властью. Он хотел, чтобы я танцевала перед ним, угождала, доказывала. Гровелинг наоборот? Он хотел, чтобы я унижалась профессионально.

Я захлопнула папку. Громко. Встала. Прошла вдоль стола, чувствуя, как напрягаются все присутствующие. Подошла к окну.

– Вы правы, Глеб Викторович. Банкет – это пошлость. Для человека, у которого есть все, еда и музыка – это мусор. Вам не нужен праздник. Вам нужен триумф.

Я резко развернулась. – Я не предлагаю вам Барвиху. Я предлагаю вам стройку.

– Что? – Эдуард поперхнулся водой.

– Стройку, – повторила я, глядя только на Глеба. – Ваш первый объект. Тот самый котлован, с которого началась империя Арских пятнадцать лет назад. Мы сделаем юбилей там. В индустриальном стиле. Бетон, арматура, неон и симфонический оркестр. Контраст грязи и люкса. То, из чего вы выросли, и то, кем вы стали. Это будет дерзко. Это будет скандально. Это будет про вас.

В кабинете повисла тишина. Глеб смотрел на меня. Его зрачки расширились. Он не ожидал. Он ждал ванильной чуши, которую можно высмеять. А я ударила его по самому больному и самому гордому – по его эго, по его истории.

– Бетон и оркестр… – пробормотал он.

– Именно. И никакого "лакшери" в привычном смысле. Гости в смокингах будут ходить по настилам над котлованом. Это метафора, Глеб Викторович. Один неверный шаг – и ты внизу. Вы ведь любите риск?

Наши взгляды скрестились как шпаги. Я видела, как в нем загорается интерес. Не к проекту. Ко мне. Он увидел во мне равного игрока.

– Эдуард, – не глядя на конкурента, сказал Глеб. – Вон.

– Но… Глеб Викторович, у меня презентация с 3D-маппингом…

– Вон, я сказал! – рявкнул Арский так, что стекла в рамах задребезжали.

Эдуард схватил свои бумаги и вылетел из кабинета как ошпаренный. Финансовый директор тоже поспешил ретироваться, бормоча что-то про срочный звонок.

Мы остались одни. В огромной переговорной, над городом, под серым небом.

Глеб медленно встал. Обошел стол. Я стояла, не шелохнувшись, хотя инстинкт самосохранения орал: "Беги!". Он подошел вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он был выше меня на голову, даже с моими каблуками.

– Красивая идея, – тихо сказал он. – Стройка. Грязь. Котлован. Ты ведь помнишь, откуда я тебя вытащил, Алиса? Из такой же грязи.

– Я помню, куда ты меня бросил, – ответила я, глядя ему в подбородок. – Обратно в грязь. Но я отмылась, Глеб. А вот отмоешься ли ты?

Он про�