Сказ о пути

ЗАСНЕЖЕННЫЙ МИР

Кожа воротника промерзла и натирала щеку. Ледяной ветер трепал волосы и жалил лицо. Из этого мира давно пора было выбираться, делать ноги, отряхнув с подошв снежную пыль. Но Дийк продолжал шагать, упрямо и мерно. Он привык доверять своей интуиции, а она твердила, что еще не все дела здесь закончены. Хотя какие, собственно, дела могут быть в заснеженной пустыне, скрашенной лишь одинокими валунами и столь же одинокими деревьями? Ему не встретился ни один человек за все время пути. Его верный зверь – прирученный рыш, жалобно поскуливал, давая понять, что долго бежать по снегу даже в покрытых густой шерстью, широких, почти квадратных лапах не слишком приятно. Гох смотрел на хозяина обиженно-обреченно, не понимая, что они здесь забыли. "Ну же, – твердил выразительный взгляд золотистых, как камень авантюрин, глазищ, – остановись, расчисти на камне местечко для круга, я прыгну к твоим ногам, и мы наконец-то слиняем из этого негостеприимного места в более теплое и ласковое!"

Садилось солнце, и все вокруг из белого становилось шершаво-алым, но столь же слепящим. Странно: люди, встреченные за время странствий, стирались из воспоминаний быстро – мужчины и женщины, знать и нищие, злодеи и добряки – кто раньше, кто позже сливались в один образ: усредненный, аморфный. Зато пейзажи, даже мимолетные, оставались в памяти резными оттисками. Дийк хранил их, словно в копилке или коллекции, изредка изымая, рассматривая, а затем аккуратно складывая обратно. Стылые предрассветные сумерки с едва уловимым пульсом нежно-розового, осеняющие большие угрюмые города; теснящиеся клубы туч над лиловым океаном; облако, похожее на корабль, и облако, похожее на дракона, с синим солнечным лучом – словно столбом пламени, вырывающимся из разверстой пасти…

И этот нынешний закат тоже ляжет в копилку, украсит ее своей чистотой и холодом, горделивой отчужденностью и немыслимым буйством ало-багряного.

Стемнело. Дийк уже еле передвигал ноги, как и Гох, звенящий обледенелой шерстью и донельзя жалкий, – когда он различил дым, серым винтом тянущийся из-за очередного валуна. Дым – это огонь, а огонь – это люди, или существа, им подобные, а значит – кров и горячая еда. К странникам почти везде – за немногими исключениями – относятся приветливо, особенно если за кров и ужин они расплачиваются сказками, услышанными или сочиненными за время долгого пути.

Воодушевленный, Дийк доковылял до валуна и обогнул его серую тушу.

М-да… Вряд ли здесь будут рады услышать его истории. Да и ужина с теплой постелью, похоже, не предвидится. Небольшое селение, домов на тридцать-сорок, было мертвым. Точнее, умерщвленным. Сожженные жилища, разбросанные по снегу окоченелые тела, наполовину занесенные снежной пылью… Убиты были все, даже домашнюю живность не пощадили. Но, похоже, это не было разбойным нападением, как определил он, подойдя ближе: мертвые женщины не были опозорены, на многих поблескивали украшения – бусы, браслеты и кольца.

Дийку нередко доводилось видеть смерть – порой страшную и оскаленную, порой мирную и естественную, поэтому он давно перестал бояться ее. А заодно лишился благоговейного почтения к моменту перехода из одного состояния – теплого и беспокойного, в другое – застылое и холодное.

Он присел возле ближайшего к нему тела. Женщина средних лет с растрепанными и заледенелыми волосами смотрела в небо. Дийк сдул снежную пыль с окаменевших в удивлении и ужасе глаз. Они казались искусно выточенными из хрусталя – настолько прозрачной и чистой была радужка, дымчато-голубая, с острым закатным бликом. Интересно, верно ли, что в зрачке убитого отпечатывается лицо убийцы? Он вгляделся в два темных тоннеля, но оттуда на него смотрела лишь пара собственных искривленных физиономий.

Из шеи женщины торчала короткая стрела с красно-черным оперением. Тяжелый ледяной сгусток крови, облепивший острие, мерцал тем же оттенком, что и малиновые бусины перерубленного ожерелья. Дийк поднял одну из них и посмотрел на свет: нет, не драгоценность – простое стекло.

– Вот мы и поужинали с тобой, Гох. Вот и отдохнули в тепле…

Рыш задрал округлую морду с густыми бакенбардами и завыл – то ли оплакивая погибших, то ли жалуясь на тварь-судьбу, снова оставившую их без еды.

– Мародерствуем потихоньку?

Тонкий приглушенный голосок заставил путника вздрогнуть. Гох ощетинился, припал на передние лапы и утробно зарычал. Должно быть, злился на самого себя – на плохой слух и нюх, не позволившие учуять чужого на расстоянии. (Да, в этом рыши слабы – сильно уступают и собакам, и кошкам, на которых так смахивают с виду.) На местного жителя, чьи шаги скрадывал пушистый сугроб, злиться было нелепо, так как никакой опасности он не представлял: ребенок семи-восьми лет, завернутый в огромный тулуп – то ли отца, то ли старшего брата. Полы волочились по снегу, а воротник закрывал большую часть лица. То, что виднелось, было невзрачным, худым и изможденным. Лишь глаза – большие, живые – казались одолженными на время у кого-то другого.

– Ого, какие умные слова ты знаешь, малыш… – пробормотал Дийк, исследуя аборигена. Прямой опасности не было, но он оставался напряженным: ребенок, один среди кучи трупов, мог сулить проблемы и трудности, а их мало кто любит. – Ты кто?

– Я Наки.

– Мальчик? Девочка?

– А есть разница?

– Да никакой. Просто хотелось уточнить, с кем разговариваю.

– Наки – женское имя.

– Буду знать.

Значит, девочка. Он отвел от нее глаза и вновь обратил их на женский труп.

– Что у вас тут произошло?

– Наше селение принадлежало лорду Ротриму. Лорд Таф сжег его, потому что до этого лорд Ротрим уничтожил его владение. Он послал туда одного из своих рабов, больного чумой, потому что лорд Таф танцевал с леди Делой целых три танца на маскараде в честь дня рождения королевы, а лорд Ротрим только два. Откуда ты взялся, если ничего не слышал? У нас это все знают. Только мы надеялись, что это случится не с нами. Ближе к владениям лорда Тафа есть другое селение, и все ожидали, что ответный удар будет направлен на них.

– В забавные игры у вас тут лорды играют…

– Как и везде, – она пошевелила плечом под тулупом – должно быть, философски пожала. – Или у вас они играют в другие?

– Везде, говоришь… Теперь я понимаю, отчего у вас так пустынно. Просто чудо, что кроме ваших весельчаков-лордов еще остался кто-то, кто сеет им хлеб и кует оружие.

– Ты странно говоришь: вроде складно, но как-то не так.

– Потому что я чужой здесь. ("Как и везде, впрочем. Чужой, чуждый всем – и вашему миру, и любому иному", – но это уже про себя.)

Девочка кивнула, принимая к сведению, и подошла ближе.

– Это моя мама, – спокойно сообщила она. – А там, – неопределенное движение в сторону обгоревшего скелета хижины, – мой отец. Только на него страшно смотреть – весь черный, и кожи не осталось, сгорела. А мама – ничего, красивая, – она провела пальцами по твердому лбу и пряди заиндевелых волос.

Странная девочка. Другая бы выла, а эта только смотрит с непонятным выражением да хмурится. А глазами пошла в мать: такие же дымчато-голубые и чистые.

– А ты-то как жива осталась?

Дийк уже понял, что не может просто уйти и оставить ее здесь, в руинах родного селения, среди окровавленных тел. Не зная, что предпринять, он задавал вопросы, дабы протянуть время.

– Я спряталась, и меня не заметили. Я маленькая – меня никогда не замечают.

Почувствовав его растерянность, она сама протянула спасительную соломинку:

– У меня брат в городе служит, в дворцовой охране. До него два дня пути, дорогу я знаю. Если хочешь, можешь меня проводить.

Сказала, словно оказала ему великую милость – усмехнулся про себя Дийк. Пожалуй, ради успокоения собственной совести можно потратить еще пару дней на этот неприветливый – ледяной и кровавый, мир.

– Не буду врать, что очень хочу. Но так и быть. Собери свои вещи – и двинемся. Заночуем в пути – у меня нет желания спать по соседству с уснувшими вечным сном.

– Мне нечего собирать: все, что у меня было, сгорело, все, что есть, – на мне.

Дийк думал, что она будет непрерывно болтать, как все дети, но Наки молчала. Он ожидал нытья, но девочка лишь тихонько сопела, проваливаясь в очередной сугроб почти по пояс. Он не выдержал сам и понес ее на спине, поверх рюкзака. Наки не возражала и, кажется, даже задремала, уткнувшись носом ему в макушку. Он быстро выдохся: девочка казалась невесомой с виду, но только не ее огромный тулуп. Рюкзак немилосердно натирал плечи, ноги все тяжелее вытаскивались из рассыпчатого снежного месива. Поэтому, заметив расщелину между двумя огромными валунами, Дийк устремился туда.

Здесь почти не поддувал ветер, и было гораздо теплее, чем на открытом месте. Дийк сгрузил с себя девочку и уложил на свою крутку. Сам завернулся в одеяло (это была одна из тех редких вещей, что он всегда таскал за спиной и любил трепетно – за теплоту, пушистость и малую промокаемость). Под боком пристроился Гох – идеальная грелка и защитник в одном лице. Рыш тихо и мелодично посвистывал, как делал всегда, перед тем как заснуть.

– А ты серый…

Дийк уже почти отключился, и голос девочки неприятно прорезал слух и сознание.

– О чем ты? – Он приоткрыл набрякшие дремой веки.

Наки сидела, сжавшись в комок под своим тулупом, и не отрывала от него пристальных дымчатых глаз.

– Я замерзла. Хотела перебраться к тебе поближе и поняла, что ты серый. И испугалась. У тебя волосы стального цвета, и глаза тоже. А еще твой зверь – он так странно выглядит, я таких ни разy не встречала.

Дийк вздохнул, покорно и коротко, и отвернул край одеяла, освобождая место рядом с собой.

– Я не причиню тебе вреда. Если б хотел это сделать, не тащил бы на себе так долго. Грейся – ни я, ни мой зверь тебя не съедим. Он меня слушается и вообще – маленькими девочками не питается.

– А откуда он у тебя? – Наки не заставила себя долго упрашивать и свернулась клубочком под его правым локтем, изогнув шею, чтобы по-прежнему пожирать настойчивыми глазами цвета предгрозовых туч.

– Я нашел его очень далеко отсюда. Не в вашем мире, в другом – если ты понимаешь, о чем я. Охотники убили его мать, когда он был совсем крошечным котенком… или все же щенком? – Дийк с сомнением покосился на лохматую голову, уткнувшуюся ему подмышку. Свист потихоньку перетекал в сопение, тяжелые, томно раскинувшиеся лапы с когтями цвета темного янтаря подрагивали. Рыш, как и все его собратья, казался гибридом пса и кота, или, учитывая размеры – волка и снежного барса. – Ну, не важно. Важно, что он был крохотный и я не мог оставить его умирать от голода.

– Бедненький… – Девочка запустила пятерню в густую, с ладонь толщиной, шерсть на загривке зверя, и он заурчал сквозь сон, не открывая глаз.

– Сердится? – опасливо спросила она, но детская ладошка не отпрянула.

– Да нет. Ласку он любит.

– Свистит он здорово, я так не умею… А по характеру он кто: кот или пес?

Дийк улыбнулся про себя: оказывается, в этом мире тоже есть кошки и псы. А он и не знал. Не успел заметить, странствуя по заснеженному безлюдью.

– Должно быть, пес. Если ты имеешь в виду верность. Но с немалой долей кошачьего упрямства и любви к свободе.

– А ты хороший! – неожиданно заключила девочка. – Хоть и серый. Мне с тобой стало спокойно: теперь я знаю, что ты сможешь меня защитить. Тем более, на пару с таким зверюгой… А еще я знаю, кто ты. Ты такой же, как моя сестра.

– Какая сестра?

– Сестра… она…

Но продолжения Дийк не дождался. Наки закрыла глаза и засопела, погрузившись – резко, как прыжок в воду, в крепкий сон.

Сам себя он называл "промиром" – Проходящим Миры. Ни разу ему не встретился человек той же породы, из чего Дийк заключил, что подобные люди рождаются редко – раз в столетие, а то и тысячелетие. Своей родины он не помнил, как не помнил и того времени, когда где-то и с кем-то жил, в одном определенном месте. Самое первое воспоминание, на самом дне памяти: он лежит навзничь на чем-то горячем и шершавом, вроде свежеуложенного асфальта. Перед глазами – ночной небесный свод с мириадами звезд, но отчего-то он не может найти ни одного знакомого созвездия…

Потом он долго брел по пустыне, серой и ровной. Лишь острые известняковые скалы изредка разнообразили унылый пейзаж. Совершенно нагой. Днем было жарко, ночью он сильно зяб. Прошлого он не помнил, но отчего-то знал определенно: мир, по которому он бредет – чужой. Он впервые здесь. Его родное солнце не ярко-белое, с ртутным отливом, а небеса в разгар дня не выцветают до цвета слоновой кости.

Всходило и заходило чужое ртутное солнце, а раскаленная плоская пустыня все не кончалась. Из живого ему попадались лишь насекомые – большие, размером с зайца, белесые, скрипящие сочленениями конечностей, они испуганно отскакивали в сторону на три-пять метров, едва завидев путника. С трудом поймав пару штук, Дийк испытал разочарование: они оказались абсолютно сухими и безвкусными.

(Размером с зайца? Проговорив про себя слово 'заяц' и увидев внутренними глазами это животное, Дийк понял, что вовсе не все он забыл из своего потерянного мира.)

Он уже давно должен был умереть от жажды и голода (и испытывал слабое удивление, отчего все-таки жив) – когда в одну из ночей, по какому-то наитию, обвел вокруг себя круг обломком известняка. А затем крепко зажмурился и от всей души пожелал очутиться в каком-нибудь ином месте…

Весь следующий день они шли. Так же молча. Периодически промир брал девочку на руки, но, когда уставал и опускал ее наземь, она не выказывала недовольства, лишь кусала, кривясь, тонкие губы, взбираясь на очередной сугроб.

– Отчего у вас нет дорог? – хмуро спросил ее Дийк на одном из привалов. – Или хотя бы тропинок?

– Они есть. Занесло снегом, – коротко ответила Наки.

– А ходить по ним и утаптывать снег, видимо, некому, – заключил промир.

Девочка промолчала.

– Буду называть про себя ваш мир – миром занесенных путей.

Она и это проигнорировала, лишь едва заметно дернула верхней губой.

К вечеру они вышли, наконец, на утоптанную тропинку. Она вывела их к лесу и вилась сквозь деревья и кусты, становясь все более широкой, превращаясь в дорогу. Впервые за трое суток Дийк разжег огонь, и они поужинали – чем-то вроде рябчика, добытым шустрым Гохом.

Они сидели напротив друг друга, одинаково улыбаясь теплу пляшущего между ними костра.

– Почему ты так мало съел? – поинтересовалась Наки, обгладывая последнюю косточку. – Мужчина должен есть больше, чем дети. И больше, чем собаки.

– Я могу и вовсе не есть, – он беспечно пожал плечами.

– Врешь.

– Зачем мне врать? Рисоваться перед маленькой девочкой?

Она слегка смутилась.

– И не пить тоже?

– И не пить. Но голод и жажду чувствую. И если долго не ем и не пью, нападает отчего-то тоска – такая странная, вязкая.

Наки примолкла, поглядывая на него с опасливым уважением. Но молчание надоело Дийку за время пути. Когда он был один, тишина не напрягала. Иное дело с кем-то: хотелось нарушить ее – хоть самым пустым разговором.

– Ты сказала, что знаешь, кто я. Что я такой же, как твоя сестра. Может, расскажешь мне о ней?

Девочка помолчала, сделав значительное лицо. Словно размышляла, достоин ли он ее откровений. Затем неторопливо заговорила:

– Моя сестра была замечательной. Мне кажется, она любила меня – играла и разговаривала со мной, когда была дома, в отличие от всех прочих. Хотя и боялась, что это кто-нибудь заметит. Еще она была очень красивой, и все парни в нашем селении заглядывались на нее. Не то что я. Красивых девушек забирают слуги лорда Ротрима для своего господина. Сестра этого очень боялась. Первый раз она ушла в другой мир случайно, от страха – не знала, куда спрятаться, когда всадники лорда рыскали по селению, заглядывая в каждую избу, в каждый хлев и сарай. Потом уже уходила просто так, от скуки или от любопытства. Но всегда возвращалась, потому что здесь был ее дом и родные. А ты куда возвращаешься?

Наки замолчала, ожидая ответа. Блики пламени в распахнутых глазах придавали лицу лукавое выражение.

Дийк не удивился, что она раскусила его. Она была странная, шальная, а такие видят глубже других. А то, чего не могут увидеть, ловят на лету пресловутым шестым чувством.

– Мне некуда возвращаться, я всегда иду только вперед. У меня нет дома.

– Только вперед? А может, по кругу? Дорога, которая никуда не ведет, не может быть прямой.

– И в кого ты такая умная и глубокомысленная? – язвительно поинтересовался промир.

– Трудно сказать… – Наки задумалась, прилежно наморщив лоб. – В сестру, наверное.

– Но даже от очень умных младенцев терпеть нотации я не намерен.

– Я не младенец – этой весной мне исполнится двенадцать, – в голосе ее прозвучала горделивая нотка.

Забавно: выглядела она намного младше – видимо, из-за худобы и маленького роста. Говорила же столь нравоучительно, словно была старше его на полвека.

– И еще я 'звено'. Потому много знаю.

– Какое 'звено'? – не понял промир.

– В цепи хранящих знания. А в том мире, откуда ты родом, разве не принято хранить и передавать знания?

– Я не помню целиком мира, откуда я родом. Но что-то сохранилось в памяти. Знания там хранят и передают книги. Как и во многих иных мирах, где я был. У вас не так? Когда ты с первой секунды нашей встречи стала сыпать умными словечками, я подумал, что ты книжная девочка.

– Книги у нас тоже были. Но давно. Лет шестьсот назад правитель Линц повелел их сжечь. Все – и на ткани, и на дереве, и на бумаге. Если у кого-то находили хоть одну книжку, его казнили с позором: вешали вниз головой над ямой с нечистотами. Но знания нужны – без них не построишь дом, не выкуешь меч, не напишешь ультиматум врагу. Поэтому люди с хорошей памятью образовали цепь хранителей. Меня взяли в 'звенья', потому моя память лучше всех в нашем селении.

– Почетная должность, – пробормотал промир.

– Вовсе нет, – Наки помотала головой. – Просто я не годна ни на что иное: слаба, чтобы от зари до зари работать в поле, а пальцы слишком неуклюжи, чтобы вышивать жемчугом или бисером. И некрасива. Быть наложницей лорда намного почетнее. Сестре, попади она к лорду Ротриму – все бы завидовали. Но ей претила такая участь.

– Ты сказала, что сестра любила тебя, но боялась показывать свою любовь, – припомнил Дийк. – А почему? Разве в любви старшей сестры к младшей есть что-то постыдное?

Наки смерила его взглядом, каким встречают несусветную глупость.

– Но ведь это болезнь! Ее могли отправить на лечение, а хуже этого вряд ли что может быть. Впрочем, я забыла, что ты не наш. В твоем родном мире все может быть иначе.

– Свой родной мир, как уже не раз говорил, я помню смутно, но очень надеюсь, что там иначе. Какую болезнь ты имеешь в виду? Есть болезни, называемые по имени богини любви, но любовь сестер уж никак к ним не относится. Или я чего-то не понимаю?

– Ты многого не понимаешь, как выясняется, – Наки назидательно вздохнула. – Болезнь – когда один человек не может жить без другого. Или относится к нему с повышенным волнением и заботой. У нас это считается очень плохим и стыдным. Каждый, кто заметит такое у своих родственников или соседей, должен доложить в специальную службу. На первый раз просто предупреждают, а уж если человек не справляется со своей болезнью самостоятельно и его уличают снова – отправляют на лечение.

– Интересно… И как же такое лечится?

– Очень просто: разлучают с тем, из-за кого он болеет, и заставляют работать. Изо дня в день, без отдыха делать что-нибудь скучное и монотонное: пахать землю, давить виноград на вино, скоблить посуду… Человек и вправду излечивается – лет через восемь-десять.

– Брр, – промир поежился. – Ну и мирок! Нарочно не придумаешь. Пожалуй, я поменяю его название: вместо 'занесенных путей' пусть будет 'безлюбый'.

– Да пожалуйста. Неужели тебе не встречались хуже? Что-то не верится.

– Встречались, врать не буду. Но я старался в таких не задерживаться подолгу. А как у вас женятся? По расчету?

– Чаще всего по соседству – так удобнее, можно объединить два хозяйства в одно. И еще это надежнее: чтобы не заподозрили, что по любви, не дай бог, или большой симпатии.

– Мне трудно представить, говоря по правде, каково это: жить без единой привязанности в сердце.

– Ты неправ, одна привязанность есть. Даже две: к своему правителю и своему лорду. Каждый должен быть предан только этим двум людям. Всё иное – болезнь.

Дийк промолчал, но лицо его, обычно малоподвижное, выразило крайнюю степень отвращения.

– Кстати, ты забыл представиться. Как тебя величать? – поинтересовалась девочка, поняв, что самое время сменить тему.

– Называй меня Дийк. Правда, это не мое имя.

– Свое истинное имя скрываешь? – усмехнулась она. – Ну-ну.

– Да нет, – усмехнулся он в ответ, отзеркалив. – Просто не знаю. Забыл. Дийком меня называли в самом первом из миров, где обнаружились разумные существа. На их языке это означало "чужой". Я привык: точно и коротко.

– Что ж, приятно познакомиться, Чужой. Но я не закончила свой рассказ о сестре. Так вот, однажды она не вернулась. Но до этого рассказала мне, что нашла мир, прекраснее которого нет во вселенной. Он называется Алуно. Там водятся дивные животные, не злые и не кровожадные. Людей мало, и они никогда не враждуют друг с другом. Любовь там не болезнь, а норма. Поначалу мне было дико слышать такое, но постепенно я стала думать по-иному. То, что прежде казалось пугающим и стыдным, стало тем, о чем грезишь. Любовь в порядке вещей, а болезнью считаются злость, клевета или зависть. Но вылечиваются они просто: от всех болезней там исцеляются, нюхая цветы. Жители Алуно радуются каждому пришлому – ведь он несет в себе целый неизведанный мир, а с собой – массу интересных историй. А смерть в их мире так же легка, как полуденная дремота.

– Таких мест не существует, – с усмешкой отозвался промир. – Я видел сотни миров, и везде одно и то же. Декорации разные, а суть одна. Там, где появляется человек или ему подобное существо, якобы наделенное разумом, следом сразу же приходят раздоры, войны и грязь. И если у кого-то любовь и норма, то норма и ненависть, и предательство, и убийство.

– Я тебе не верю. А ей верю! Сестра говорила, что там летают драконы с крыльями, как у бабочек, лазоревыми и синими. Она звала меня с собой, но тогда я была маленькая и трусливая. И не решилась покинуть дом. Сейчас бы я ушла не задумываясь! Сестра ушла одна и больше не вернулась… А ты можешь попасть в любой мир, какой захочешь?

– Я никогда не загадываю место, в которое попаду. И никогда не был в одном и том же мире дважды, – Дийк отвечал осторожно: ему не нравилось русло, в которое повернул разговор.

Он мог бы многое ей рассказать. Хотя он странствовал из мира в мир без определенных задач и целей, но глаза его были зорки, они схватывали и самое зарождение цивилизаций, и их расцвет, и упадок. И всё со стороны, мимо. Дийк редко задерживался где-нибудь дольше месяца-двух, по местным меркам, опасаясь привязанностей, опутывающих рано или поздно липкой паутиной любое живое и разумное существо. Но всё же из каждого нового места ему хотелось взять по максимуму того, что оно могло дать. Именно поэтому и здешний заснеженный и недобрый мир он не покинул сразу, а долго брел наугад под недовольное сопение Гоха, увязая в снегу.

Дийк мог бы поведать о странном и радостном обстоятельстве: попадая в очередной мир, каким-то необъяснимым образом он начинал понимать местный язык и мог говорить на нем. Правда, акцент оставался – слабый, едва уловимый, и наблюдательный человек мог опознать чужака.

Но промир прикусил готовящиеся вырваться слова, предчувствуя просьбу девочки.

Наки озвучила ее, забормотав быстро и умоляюще:

– Пожалуйста, возьми меня с собой! Это ничего, что ты не знаешь, куда идешь. Мы обязательно найдем с тобой мир, открытый моей сестрой! Я – потому что знаю, каков он, и верю, ты – потому что умеешь открывать двери между мирами.

Дийк запоздало подумал, что, видимо, следовало оставить ее в селении: судя по упрямству и выдержке, она прекрасно добралась бы до города одна. А еще лучше было бы удрать отсюда сразу же по прибытии. Тем более что он терпеть не мог зиму.

Он заговорил, стараясь, чтобы голос звучал твердо и убедительно, и в то же время спокойно:

– Я не могу этого сделать, Наки. Я не знаю, каков будет мой следующий шаг, куда я попаду завтра или через неделю. Быть может, это окажется мир с гигантскими кровожадными чудовищами или эпидемией смертельной болезни. Я не хочу брать на себя ответственность за чужую жизнь. Тем более, столь юную. Также не хочу привязываться к тому, кого могу в любой момент потерять.

Выслушав его и болезненно дернув щекой, девочка заговорила еще торопливее и горячее:

– Я дам тебе цель, мечту, и твой путь не будет больше похож на метание белки в колесе! Он станет прямым, как полет стрелы. И потом, я могу оказаться полезной! Я могу молчать – столько, сколько потребуется, и быть практически незаметной. Я умею готовить, стирать и перевязывать раны, и я никогда не устану. Обещаю тебе!

– Мне не нужна мечта, а с готовкой и стиркой я и сам как-нибудь справлюсь.

– Послушай! – не сдавалась она. – Я знаю, я некрасивая. Очень некрасивая – и поэтому ты не хочешь брать меня с собой. Но… – Наки замялась. Пересилив себя, выпалила отчаянно-безоглядно: – Но это пройдет! Меня специально растили некрасивой. Отец и мать были уверены, что сестру рано или поздно у них отберут для лорда, и хотели, чтобы хоть кто-то остался, чтобы помогать им в старости. Меня всегда одевали в обноски, плохо кормили и не разрешали растить волосы – стригли коротко и неровно. Но я изменюсь со временем! Через три года мне будет пятнадцать, и тогда…

– Прекрати! Эти глупости я даже выслушивать не хочу.

– Так значит… нет?

– Нет. Как мы и договаривались, я отведу тебя в город, сдам на руки брату, и мы распрощаемся навсегда.

– Ты трус, – она отвернулась от костра и от сидящего напротив человека. – А еще ты живешь не по-настоящему, а понарошку. Вечно идешь, но никуда не приходишь, внимательно слушаешь, но никого не слышишь. Мне стыдно и противно за тебя!

– И тебе спокойной ночи, Наки.

Дийк был рад, что отделался малой кровью и не пришлось успокаивать истерику. Подобные просьбы случались у него и прежде, поэтому он положил за правило не раскрывать случайным знакомцам, кто он и что умеет. Если б не загадочная сестра, он и сейчас бы смолчал.

Решение было стойким и бесповоротным. Но отчего-то, закрыв глаза и провалившись в сон, промир увидел ультрамариновых драконов и растерянную от счастья девочку, шепчущуюся о чем-то с придорожным цветком…

На следующий день к полудню они добрались до города. Дийк не любил городов: нечасто среди них попадались красивые, породистые или хотя бы тихие и несуетные. И этот не выделялся из большинства им виденных – грязный, тесный, шумный.

– Где нам искать твоего родственника?

Наки, угрюмо молчавшая со вчерашнего вечера, скупо выдавила:

– Он служит в охране короля.

– А имя брата тебе известно?

– Танис.

– Не густо, но и на том спасибо.

Промир подошел к кучке служивых, гоготавших у входа в кабак. Слегка приглушив жизнерадостные звуки, они взглянули на незнакомца с подозрением, а на рыша, словно прилипшего к ноге хозяина, с опаской.

– Эй, ребята, не подскажете, где я могу найти королевского охранника по имени Танис?

– Ступай на главную площадь – через две улицы и налево, – ответил, ухмыляясь, самый рослый из них. – Его как раз вчера вздернули. Думаю, еще болтается.

"Ну, ты и вляпался…" Стараясь говорить бесстрастно и деловито, Дийк осведомился:

– А за что его?

– За измену королю, вестимо. А ты ему кем приходишься? Друг, сват, брат?.. – В глазах здоровяка вспыхнул охотничий огонек.

– Да денег он мне должен был. Теперь, уж видно, не отдаст.

– Точно, не отдаст! – компания расхохоталась, словно услышав славную шутку. – А много должен был? – В голосе солдата прозвучало вялое сочувствие.

– Прилично. Еще вопрос: а детей тут у вас куда сдают? Сироты которые?..

Здоровяк с полминуты соображал, затем облегченно осклабился:

– Ты, наверно, про "скудный дом", говоришь? Это ж надо – "детей сдают", ну ты и шутник! – Вся группа хором порадовалась новой шутке. – Это на самой окраине. Дойдешь до северных ворот, там спроси. Только просто так твоих детей вряд ли примут. У тебя кто – мальчик, девочка?

– Девочка.

– Хорошенькая?

– Пожалуй, что нет, – честно ответил промир. – А какая разница?

– Разница в том, что больше платить придется.

– Что ж, заплачу. Раз у вас так положено. Спасибо за помощь, служивые.

– Не за что, парень. Собака у тебя занятная – никогда таких не встречал. Что за порода такая?

– Горный людоед.

Дийк ответил отходя и уже не глядя. Зато оглянулся Гох и ласково оскалился.

Когда промир подошел к девочке, застыло ждавшей его на другой стороне улицы, солдат от входа в кабак словно сдуло.

– Твой брат мертв.

Наки равнодушно пожала плечами. Ему захотелось затрясти ее, сильно-сильно, и хотя бы таким способом выдавить рыдание, всхлип. У девчонки погибла вся семья, черт возьми, а она так спокойна, так отстраненно безжизненна! Естественно, он этого не сделал. Чего иного можно ждать от обитателей мира, где за любовь и привязанность сурово наказывают?

– Пойдем! Я узнал, где находится сиротский приют местного разлива. Там тебе самое место.

Она не ответила и лишь покорно затопала за ним, низко опустив голову.

"Скудный дом" (название приюта навевало неприятные ассоциации, но Дийк гнал их от себя) отыскался не сразу. Они долго плутали между одинаково неприглядных зданий, а потом промир до боли в костяшках пальцев стучал в ворота с облезлой краской, пока им не открыла необъятных размеров бабища, закутанная в три теплых рваных платка. Лицо ее было медно-красным, а маленькие заплывшие глазки глядели бессмысленно и сердито. К удивлению Дийка, она оказалась хозяйкой этого заведения.

Наки после беглого взгляда, брошенного в ее сторону, осталась в неуютном полуподвале, заваленном сломанной мебелью, Гоха не пустили дальше ворот, промир же поднялся с начальницей приюта на второй этаж. К судьбе бедной сиротки бабища осталась безучастной, но массивное кольцо из зеленоватого металла оказалось убедительнее его речей. (Дийк всегда таскал в рюкзаке для подобных случаев безделушки из разных миров. То, что в своем исконном мире представляло собой ничего не стоившую поделку, в ином обретало ценность в силу уникальности.) Тетка растаяла и согласилась принять еще одно несчастное дитя под свое теплое крылышко.

Спустившись вниз, промир застал девочку в той же позе, в какой ее оставили.

Он присел перед ней на корточки.

– С тобой будет все в порядке, малышка. Здесь о тебе позаботятся.

– В порядке… позаботятся, – бесцветно откликнулась та.

– Ты не хочешь даже сказать мне "до свидания"?

– До свидания, – она подняла лицо. Оно ровным счетом ничего не выражало. – Спасибо тебе, Чужой – за то, что возился со мной.

Гох долго упирался всеми лапами, встопорщив на них шерсть, не желая уходить от ворот "скудного дома". Он скулил и умоляюще заглядывал хозяину в глаза.

Дийк подумал с раздражением, что зверь становится слишком сентиментальным и любвеобильным. И оттого неуправляемым. С этим надо кончать…

О том, чтобы двигаться в путь прямо сейчас, не могло быть и речи: он слишком вымотался. Пришлось искать постоялый двор, где его приютили, взяв в оплату еще одну безделицу из другого мира: маленького зверька из кости, похожего на помесь лягушки с мухой.

Войдя в отведенную ему комнатушку, Дийк остановился перед отполированным диском, висевшим у двери и служившим зеркалом. Кто-то находил его лицо привлекательным и даже красивым, кто-то – наоборот. Светло-серые (стальные, как назвала их Наки), глубоко посаженные глаза. В уголках заметны морщинки, но не густо – значит, еще молод. А может, не молод, а просто вечен – наверняка он не знал, не помнил. Дийк никогда не брился, поскольку борода отчего-то не росла. Пепельные волосы, напротив, росли слишком быстро, и он то и дело подрезал их, оставляя вровень с плечами. Горбинка у переносья в форме ограненного камушка. Непривычные к улыбке губы, которым явно не хватает красок…

Путь без цели. Блуждания от мира к миру. А зачем, собственно, нужна эта цель, мечта? Дийк щелкнул свое отражение по носу, и металл зазвенел. Ему и так неплохо живется. Память не тяготит его – никаких ран на сердце. Он и Наки забудет скоро, через два или три мира – как забывал всех своих недолгих друзей и временных подружек. Трудно только уходить, делать первый шаг. А потом нужно лишь не оборачиваться, и станет легко. Легко, как всегда…

"Серый – значит никакой. Не выделяющийся, не живой, не мертвый, вечно гонимый, неясно кем, непонятно зачем и куда". Дийк бросил тело в постель, не раздеваясь. В голове продолжали звучать, не желали стираться обидные и злые слова: "Ты трус. Мне стыдно и противно за тебя".

"Ну и пусть. Это ж надо выдумать: наказывать за любовь изнурительным монотонным трудом! Должно быть, таким путем хитрые лорды воспитывают в народе покорность. Покорность и пофигизм. Сожгли все книги… режут людей, как кур, в силу любой прихоти… Это мирок явно на последнем издыхании, и туда ему и дорога. Да, он чересчур задержался здесь!"

Наки уснула прямо в полуподвале: бабища, видимо, забыла про нее, занявшись другими делами. Сдвинула вместе два колченогих стула и свернулась клубочком, накрывшись все тем же неизменным тулупом. Было тихо – остальные томящиеся здесь дети то ли уже спали, то ли были так запуганы, что вели себя неслышней и деликатней мышей.

На рассвете ее разбудило горячее и влажное прикосновение к щеке. Подняв веки, девочка встретилась с сияющими золотыми глазищами. От радости и нетерпения Гох пританцовывал на задних лапах, передними грозя развалить стулья. Дийк стоял посередине мелового круга, начерченного на грязных плитах пола. Увидев, что она проснулась, он приложил к губам палец.

Не дожидаясь приглашения, Наки спрыгнула с неудобного ложа и устремилась к нему.

– Тулуп не забудь! Там, куда мы попадем, может оказаться холодно.

Она вернулась за тулупом и снова прошествовала в меловой круг, на этот раз степенно и чинно.

– А как ты пробрался сюда?

– Сказал сторожу, что забыл в кармане тулупа кошелек с пятью золотыми, и два обещал дать ему.

– Ну и удивится же он, когда ни ты, ни Гох не выйдете отсюда!

– Вряд ли он способен удивляться. Весь в свою хозяйку.

– А ты не хочешь забрать то, что заплатил за меня? – деловито поинтересовалась девочка.

Промир покачал головой.

– На поиски рая нужно отправляться с чистым сердцем и легким кошельком. Так что пусть безделица останется этой достойной женщине на память о нас с тобой.

– Я не знаю, что такое рай. Но мир, про который мне рассказывала сестра, мы обязательно найдем.

– Конечно, найдем. А теперь возьми меня за руку и крепко-крепко зажмурься.

Он свистнул, но Гох и сам давно уже прижался к правой ноге хозяина…

..............................

Эти сны приходили к нему с регулярной настойчивостью. Они были неприятны, но с ними ничего нельзя было поделать. И он смирился с их появлением, с их назойливым присутствием в сознании в ночную пору. В этих странных сновидениях не было света и цвета, но были звуки и запахи. И еще – полная неподвижность и гнетущее ощущение абсолютной беспомощности.

– Анечка, закрой, будь добра, форточку. Думаю, палата достаточно проветрилась.

– Конечно, Анатолий Семенович.

– Если что, я буду во второй операционной.

– Хорошо.

Запахи… Неживые, резкие, щекочущие ноздри, раздражающие мозг.

Как же долго тянутся эти сны, как они тягостны и статичны. Они не ранят, но выматывают и гнетут. И еще отчего-то пугают…

ИЗУМРУДНЫЙ МИР

– Мне здесь не нравится!

Наки презрительно дернула верхней губой – обычная ее гримаска недовольства или раздражения.

Вот уже месяц они шли вместе, и Дийк успел привыкнуть и достаточно хорошо изучить свою спутницу. Что не мешало ему, впрочем, с завидной периодичностью (раза два-три в день) проклинать собственное мягкосердечие, побудившее взять девочку с собой.

– Кажется, ты начинаешь наглеть, малышка. Прежде ты смотрела на все большими восторженными глазами, а теперь – пресыщенными. Раньше радовалась куску хлеба и худой крыше над головой, теперь же злишься, хотя мы попали в вполне приличное место, где можно поесть, поспать и развлечься.

– Не знаю, о чем ты. Какая наглость? Мне просто здесь неуютно, и всё!

Наки поежилась. Она успела за время их совместных странствий окрепнуть и даже приодеться. По крайней мере, ощущения нищенки больше не производила и любимый тулуп канул в небытие, замененный легкой беличьей шубкой. Но хотя худоба, заострявшая черты лица, сгладилась, оно оставалось по-прежнему угловатым и непривлекательным.

Промир огляделся по сторонам. Говоря по правде, он был удивлен реакцией девочки. Она никогда не была капризной, бурно радовалась каждому свеженькому миру, который им открывался – возникал из тьмы неведенья, распускался гигантским цветком, пусть и не всегда благоухающим. В особый восторг ее приводило открывшееся умение без труда понимать язык аборигенов и изъясняться на нем. (Наки даже заподозрила, что "заразилась" от Дийка его уникальной способностью, и пару раз пробовала начертить меловой круг – не забывая включить в него обоих спутников, и перемахнуть, крепко зажмурившись… но тщетно.)

Мир, куда они перепрыгнули, наскучив блуждать по фиолетовым джунглям, населенным ползучими, прыгучими, крадущимися и порхающими, но явно до-разумными существами, – не производил отталкивающего впечатления. Напротив. Они очутились в городе, но не задымленном и громоздком, а двух-трехэтажном, старинном. Был вечер. Странники брели по извилистой улочке, мощеной булыжником, расцвеченной мириадами огоньков. Кажется, они угодили на праздник – судя по нарядно одетым прохожим, по всполохам музыки, раздававшейся тут и там.

Дийку здесь нравилось. Не слышно было ни пьяных выкриков, ни ругани, ни шума драк. Не бросались в глаза нищие и калеки.

– Может, погуляем? – предложил он. – Посмотрим, что у них тут за радостное событие? Гляди: все такие красивые вокруг и вполне довольные жизнью.

– Не хочу.

– По крайней мере, этот мир повеселее твоего. И за любовь тут не наказывают, – он кивнул на парочку, самозабвенно целующуюся на скамейке под деревом, усыпанном алыми глянцевыми цветами. – Да и книжки, сдается мне, тут не жгут. Находят занятия поинтереснее.

– Ты перестанешь когда-нибудь колоть мне глаза моим миром?! – вскипела Наки. – Я, что ли, его сотворила? Или заставила тебя вломиться в него, оставив за собой веселые и теплые мирки?..

– Не ты, – примирительно сказал промир. – Просто там ты томилась целых двенадцать лет, а здесь не хочешь провести и пары деньков.

– Не хочу. Пожалуйста, не уговаривай! Не спорю, мой мир непригляден, но отсюда вовсе не следует, что нужно пускать розовые слюни при виде каких-то огоньков и разряженных прохожих. Предлагаю найти не слишком грязный трактир и поесть, а затем быстренько убраться отсюда. Вот и Гох, по-моему, всеми лапами за мое предложение.

Рыш и впрямь вел себя неадекватно: пригибаясь к камням мостовой, прижимал круглые уши вплотную к голове и тихонько посвистывал. Или поскуливал? Нюансы его настроений порой трудно было определить отчетливо, но радостью тут явно не пахло.

Уступив их совместному напору и скрепя сердце, жаждавшее отдыха и развлечений, Дийк согласился не задерживаться. Испуг спутников был ему непонятен, но если уж даже зверь реагировал подобным образом, основания, видимо, имелись.

Трактир под вывеской "Золотая кастрюлька" отыскался без труда. Хозяином оказался улыбчивый и уютно округлый дядька лет пятидесяти в не слишком замызганном фартуке. Он как дитя обрадовался гостям: видно, большого наплыва постояльцев у него не предвиделось.

– Послушай, у вас сегодня, как я вижу, большой праздник? – утолив первый голод, поинтересовался промир.

– Откуда ты прибыл, приятель, что задаешь такой вопрос? – искренне удивился трактирщик. Он поигрывал в пальцах, с любопытством рассматривая, врученный Дийком за ужин на двоих сувенир – огромный коготь неведомого зверя из лиловых джунглей. – Разве ты не знаешь, что сегодня день Завершения, сегодня мы отдаем Дань?

– Ты угадал, добрый человек: я живу далеко отсюда, в такой глуши, что новости до меня не доносятся – иссякают и глохнут на полпути. А тут, видишь, сестренка попросилась в люди вылезти, себя показать и на других поглядеть, вот и попали мы с ней с корабля на бал. Так что, не расскажешь ли все по порядку?

– Что ж, охотно. Хотя не очень понял, при чем тут корабль – море-то от нас далеко. Но ты и впрямь обитаешь в страшной глуши, если даже о празднике Завершения не слыхал. В стра-ашной глуши, – повторил он, кивнув с лукавой усмешкой на коготь. – Странно, что вас там еще не пожрали эти зверюги.

– Пожрали, – кивнул промир. – Но не всех, кое-кто остался. Не тяни же, рассказывай!

– Ну, слушай, чужеземец, раз так. У нас тут каждый младенец еще в колыбели эту историю зазубривает… Лет сто пятьдесят назад наш край терпел великие бедствия. Ты и этого не знаешь? Ну-ну. Северные и восточные границы грызли враги. А с юга обрушилась то ли чума, то ли подобная ей мерзость. Люди распухали, словно от укусов тысяч ос, и умирали в течение трех суток. А тут еще два лета подряд выдались без дождей. Засуха, глад и мор – кара богов, не иначе. Вот только за что?.. Так бы и вымер, наверное, весь наш народ, но боги сжалились и послали на выручку удивительного человека. Никто не знал, кто он и откуда. Те, кто его видели, рассказывали, что это юноша, такой прекрасный и светлый, что при взгляде на него сердце становится больше, а душа чище. Имя свое он не открыл, и постепенно все стали называть его Покровитель. Он принес с собой лекарство от чумы и бесплатно раздавал всем, кто еще не умер, – и болезнь отступила. Люди стали выздоравливать, а не сходить в могилы. Покровитель пообещал отогнать от нашей страны и остальные беды, и не на время, а вовеки веков. За это он попросил короля уступить ему огромный замок в центре столицы и раз в три года отдавать на съеденье семнадцать человек. Но они должны идти на смерть добровольно, без принуждения, зная, что их ожидает. Мужчины или женщины, старые или молодые, богатые или бедные – не важно. Король не решился принять такие условия единолично и устроил совет, где присутствовали представители всех слоев столицы, от высшей знати до сапожников. Исцеление от чумы произвело такое впечатление, что большинство согласилось. Король с семьей переселился из замка в свой загородный дворец и разослал по всей стране гонцов с призывом, не наберется ли семнадцать человек, готовых добровольно пойти на страшную, позорную смерть. И был потрясен: пришли не семнадцать, а несколько тысяч желающих. Пришли женщины, изнасилованные врагами и мечтающие избавиться от позора. Пришли матери, потерявшие детей, и жены, оставленные мужьями. Пришли тяжелобольные, годами терпящие муки, приползли на тележках безногие, паралитиков, по их просьбе, приносили их близкие. Покровитель выбрал семнадцать человек, а остальные, разочарованные, разошлись и разъехались по своим селам и городам. Так была принесена первая Дань. И спустя полгода после первой Дани Покровитель в тиши подвальных лабораторий замка создал невиданное оружие – прирученный ветер, который умертвлял всех, кого касался, если только кожа не была защищена специальной мазью. И враги были навсегда с позором отброшены и от северных, и от западных границ. Этим же летом случился невиданный урожай – все были сыты и счастливы. Землепашцы продавали излишки с полей соседним народам, и на вырученные деньги покупали нарядные платья, которые не могли позволить себе прежде, и веселые игрушки своим детям. Давно это было… – Трактирщик улыбнулся мечтательно, глаза его поплыли в вызванной избытком чувств влаге. – С тех пор так и повелось. Край наш больше не знает бедствий, он благоденствует и процветает. Раз в три года тысячи людей приходят на главную площадь перед замком. Они мечтают о смерти, о страшной смерти, но и о почетной, которая оставит их имена в памяти детей и внуков. Они проводят на площади ночь, а с рассветом на среднем пальце семнадцати из них появляется кольцо с изумрудом – это означает, что они выбраны. Весь день избранных осыпают почестями, для них танцуют самые красивые девушки и поют самые звонкоголосые певцы. А когда гаснет последний луч солнца, они входят в ворота замка, чтобы никогда больше из них не выйти… Правитель с тех давних пор ни разу не показывался народу. Он живет в замке с малым количеством слуг, которые молчаливы, как рыбы. Но те редкостные счастливцы, которым случалось увидеть его, рассказывают, что время над ним не властно: столь же молод и прекрасен, что и полторы сотни лет назад.

Вот так-то, чужеземец! – Трактирщик одарил промира горделиво-назидательной улыбкой. – Расскажи это своим землякам, тем, кого еще не съели. Стыдно не знать таких великих вещей!

– Расскажу, – кивнул Дийк. – Обязательно. Но что-то зябко мне стало от твоих красивых и горячих речей. Чтить как бога демона-людоеда и устраивать шоу из таинства смерти…

Промир ожидал вспышки гнева в ответ на свое замечание, но его собеседник лишь покачал головой и произнес торжественно и печально:

– Ты не понимаешь. Ты глуп, чужестранец, либо очень долго прожил в своей глуши и перестал быть человеком. Вот у меня дочка была. Она для меня умерла, когда связалась с тем ублюдком с соседней улицы. Он ее бросил, брюхатую, ребенка она родила и тут же в землю зарыла. Потом приползла ко мне, назад под отцовское крыло просилась, а сама грязная, сивухой за версту несет. Прогнал, конечно. Даже к улице своей запретил приближаться… А потом она снова живой стала – когда на прошлом празднике у нее на пальце кольцо засветилось. За ночь, словно цветок, расцвела! Прибежала ко мне – улыбка ярче изумруда на пальце сияет. Мы обнялись, хорошо попрощались, слезами друг друга омыли. Знаешь, она такой светлой стала, какой и в детстве ее не помнил… А ты говоришь, демон-людоед!

Дийк не стал спорить. Он отставил пустую миску и поднялся из-за стола. Но не выдержала молчавшая до сих пор Наки:

– А что, разве кроме смерти твою дочь уже ничто не могло исправить? Разве все способы ты перепробовал, любящий отец?

Хозяин нахмурился. Девочку он ответом не удостоил, лишь с тяжелой усмешкой заметил промиру:

– Сестра твоя бойка не по годам. Такие плохо кончают.

– Пойдем, Наки!

Дийк вывел упиравшуюся "сестренку" за дверь. Затем вернулся.

– Я, пожалуй, сниму у тебя комнату до завтра. Сестренка устала – оттого и дерзит. Пусть отдохнет, выспится. А я прогуляюсь. Ночь такая дивная!

– Иди. Может, кого из избранных встретишь на пути – будет это добрым знаком тебе! Я вот тоже рвусь погулять, попраздновать, да помощника никак не дождусь, чтоб сменил меня: видно, шибко ему там весело, дуралею…

Стоило больших трудов уговорить Наки лечь спать или хотя бы отдохнуть, вытянувшись на постели. Она требовала покинуть "этот жуткий, этот омерзительный мирок" тотчас же.

– Во-первых, не в моих правилах уходить из мира в мир на ночь глядя. И ты это отлично знаешь. Во-вторых, ничего страшного с тобой не случится. Смерть здесь принимают исключительно добровольно, как ты могла понять. Да и Гох будет рядом. Наконец, в-третьих – терпеть не могу, когда мне диктуют, куда и когда мне идти и что делать.

Надувшись, Наки молча проследовала в отведенную им комнату и демонстративно улеглась прямо на пол, на старенький коврик, притянув к себе Гоха и проигнорировав пожелание доброй ночи. Рыш тут же засвистел, растерянно и укоризненно, переводя жалобный взор с хозяина на девочку и обратно.

– Спать, Гох, – коротко велел ему промир и вышел.

Ночь и впрямь выдалась прекрасная: теплая, но не душная, расцвеченная, помимо огоньков и фонарей, огромным золотистым овалом луны и россыпью веснушек-звезд. Дийк любил такие ночи в таких старинных ухоженных городках. Он медленно брел, стараясь держаться подальше от центра: на окраинных улочках было тише, вместо толпы попадались лишь отдельные прохожие. Воздух был полон незнакомых, сладких и пряных запахов. Блики, мгновенные отпечатки чужих жизней проглядывали сквозь незакрытые ставни. Не надо путешествовать из мира в мир, чтобы попасть в иное пространство: достаточно заглянуть в окна дома, мимо которого проходишь, и незнакомое бытие коснется тебя – ласковое или угрюмое, обыденное или странное. Впрочем, большинство окон были закрыты – как видно, основная масса жителей праздновала, а за стенами оставались лишь немощные и престарелые.

Дийк вышел к речушке, пересекавшей плоть города темно-зеркальной плетью из плеска и свежести. Здесь было безлюдно и тихо. За спиной высился силуэт высокого здания, в котором горело одно-единственное узкое окошко.

Промир присел на траву, снял обувь и опустил утомленные вечной дорогой ступни в прохладную воду. Прикрыл глаза.

– Можно мне посидеть с вами?

Голос был осторожным и чуть надтреснутым, он отдавался в ушах неприятным звоном. Дийк кивнул, не открывая глаз. Почему-то он был уверен, что увидит кольцо с изумрудом на пальце заговорившего. И не хотел его видеть.

Придет утро, уже совсем скоро, и он заберет Наки и Гоха из этого больного мира. И вновь дорога – к призрачному раю, где водятся синекрылые драконы и растут разумные цветы.

– Это мое любимое место. Не ожидал, что встречу здесь кого-то еще – обычно тут безлюдно.

– Если я мешаю, мне ничего не стоит уйти, – Дийк отозвался с легким раздражением: здесь и впрямь было хорошо, а возвращаться в трактир и ложиться спать еще не тянуло.

– Нет, что вы, не надо! – скрипнул вежливый голос. – Лучше поговорите со мной: я так редко разговариваю с живыми людьми. А еще лучше – расскажите какую-нибудь историю. Мне кажется, вы должны знать много историй и сказок.

– Сказок? Да, пожалуй, я знаю их немало. Но какую именно рассказать? Может быть, сказку о большой овальной луне над странным городом, в котором смерть возвели в культ и молятся на убийцу и людоеда?

– Эта сказка мне знакома, – невидимый собеседник рассмеялся, скрипучий звон усилился. Но смех был коротким, как всхлип. – Но она еще не закончена, такие рано рассказывать. Вот когда дойдет до конца – другое дело.

– Иные как-то не приходят в голову, так что простите.

– Нет, это вы меня простите: вижу, что все же помешал. Мне кажется, мы еще увидимся. Вы показались мне интересным собеседником. До свидания!

Голос умолк, так и не обретя для Дийка ни лица, ни плоти. Прошелестели удаляющиеся шаги.

Промир посидел на берегу еще немного, а затем вернулся в трактир.

Улыбчивого хозяина не было. Вместо него дюжий парень, видимо, помощник, зевая, в полном одиночестве протирал кружки.

– Тут для вас принесли письмо.

– Письмо? – удивился Дийк. – Для меня?.. Видимо, это какая-то ошибка. Я ни с кем не успел здесь познакомиться, мне некому писать.

– Мое дело передать, – пожал плечами парень, протягивая плотный конверт. – Вы единственный постоялец сегодня, спутать не с кем.

Поднявшись в свою комнату и стараясь не наступить на сладко сопящих на полу Наки и рыша, Дийк распечатал конверт. При свете уличных огней, падавшем в окно, прочел:

"Я был бы весьма признателен, если бы вы посетили меня в качестве гостя в моем замке. В полдень мой человек будет ждать вас на выходе из "Золотой кастрюльки". Покровитель". Строки были выведены изящным, но несколько расхлябанным почерком. Под подписью красовался схематичный рисунок: граненый сверкающий камушек. Видимо, изумруд.

Поспать Дийку удалось не более двух часов: на рассвете его разбудил Гох, шумно требуя выполнить обещанное и недвусмысленно покусывая карман куртки, где лежал заветный мелок. Наки сидела на полу, вперившись в промира дымчатыми сумрачными глазами. В них был не меньший напор.

Дийк коротко рассказал о ночной встрече. Затем протянул письмо.

– И ты пойдешь к нему?! – Она поперхнулась от негодования.

– Любопытство – вечный двигатель. И оно же – голодный зверь. Оно изгложет меня, если не удовлетворю его требований и не полюбуюсь на загадочного злодея.

– Ты дурак. Есть вещи, на которые не стоит смотреть, как бы ни тянуло. Наверное, ты любишь глазеть на казни? На виселицы и четвертования?..

– Не угадала, малышка.

– Странно! Но раз уж ты все равно пойдешь, тебе придется взять меня с собой. Мало ли, что там с тобой случится, а я не хочу застрять здесь одна.

– Сомневаюсь, что со мной может что-то случиться: на добровольную жертву я мало похож, а таинственный Покровитель, судя по всему, питается именно такими.

– Все равно я пойду с тобой!

Зная, что спорить бесполезно, Дийк пожал плечами:

– Как хочешь. Только не говори потом, что я безжалостно затащил в логово людоеда маленькую слабую девочку.

Когда в полдень, еще поспав, по настоянию промира, и перекусив, они покинули трактир, у выхода их ждал самый обычный с виду мужичек, плотненький и краснощекий. Пока они шли по городу, он беспрестанно болтал, шутил и дурачился, отчего Дийк и его спутница, чувствуя досаду и напряжение, мысленно желали весельчаку прикусить язык и заткнуться.

Замок, высящийся в центре площади, выглядел вполне мирно – лишь наглухо сомкнутые створки ворот да ставни на узких окнах портили впечатление. Силуэт показался знакомым: Дийк понял, что именно эта махина, точнее, ее шершавая спина маячила за его спиной на берегу речки.

Охрана пропустила всех четверых (считая Гоха) вовнутрь, а разговорчивый проводник завел по винтовой лестнице под самую крышу и остановился у одной из дверей.

– Вам сюда, – коротко сообщил он, уже без шуток и отчего-то потеряв румяный цвет лица.

Постучав и услышав слабый отклик изнутри, он открыл дверь, сделал приглашающий жест, а затем испарился, скользнув за поворот коридора.

– Может, все-таки не пойдем?

Наки ухватила промира за рукав. В голосе был страх, чуть ли не паника.

– Хотите – дождитесь меня здесь, – Дийк перевел взгляд с ее лица цвета извести на топорщащуюся на загривке шерсть Гоха.

– Ну, уж нет! – Задрав подбородок и высокомерно сморщившись, девочка шагнула за дверь первая.

Промир вошел следом. Рыш, всем своим видом давая понять, как ему не нравится эта затея, изогнув горбом туловище и нарочито громко стуча когтями (когда надо, он мог убирать когти и двигаться по-кошачьи бесшумно), замыкал шествие.

Они оказались в просторной зале с высокими окнами, наглухо закрытыми темными шторами. Множество свечей освещали ее во всех одробностях. Увидев хозяина замка, Наки охнула и больно вцепилась в ладонь спутника. Дийк не понял, что ее так напугало: ничего устрашающего в Покровителе не было. Удобно раскинувшись в кресле, приветливо улыбался гостям молодой мужчина – по крайней мере, выглядевший молодым, почти юным. Волны золотистых волос, обрамлявших нежный овал лица с младенчески-розовым цветом кожи, светло-голубые глаза под пушистыми ресницами, припухлые губы. Подобных мальчиков и юношей женщины обычно стремятся носить на руках, поскольку все материнское, при виде таких губ и таких глаз, оживает в них, перемешиваясь с исконно-женским. Уши юноши украшали серьги с огромными изумрудами, шею охватывало ожерелье из них же.

Хозяин, не вставая, слегка поклонился, приветствуя их, и заговорил. При первых звуках голоса последние сомнения Дийка рассеялись: да, то был он, его ночной собеседник. Тот, в чье лицо он так и не удосужился заглянуть.