Люди Земля Встречи
ЛЮДИ
ЗЕМЛЯ
ВСТРЕЧИ
Мелкая лирика
СОННЫМ РОСЧЕРКОМ
За окном горизонтальная нить ночной степи. Да кривая луна сквозь тучи. На стекле – отражение моего лица.
Просвистел встречный, прогромыхал – и умчался своим маршрутом. На перроне ослепил прожектор: «Поспать бы. Просто поспать. Просто поспать…»
Храп соседа напоминает жужжание мухи в спичечном коробке. Я сижу закрыв глаза. Мой приятель напротив:
– Ген, глянь, луна-то полная!
– Не полная. Кривая.
– Пол – ная! Я за ней давно наблюдаю. Кстати, от нее мы ой как зависим!
– Как?
– Не было б луны, он не храпел бы: мол – чал бы!
– Короче так, ты будешь бодрствовать, а я присну. Чуть – чуть. Ес?
– Ты знаешь!
– Не знаю. Я спать хочу.
И снова загремели, как пустые ведра, сцепки. Столбы поплыли назад. Название плохо освещенной станции не разобрать, как ни щурься:
«Нынче у тети Фроси коза отелилась… Отелилась. Окозлилась. Окотилась. А как правильно? Спонтанная фраза. Зачем? Кто знает. Зачем кто-то спит, а кто-то не спит. Просто одному это надо, а другому – ни фига. И через пятнадцать минут среда. Так-то.
Спроси меня сейчас, зачем еду – вряд ли отвечу. Еду. А отвечу – когда вернусь».
ЖИВУ!
Перестройка дарит мысли. Много мыслей. Тетрадь за тетрадью. Потоки. Здорово! Страшно! Тошно от страшности. И радостно от того, что мир меняется. А вместе с миром изменяюсь и я. Да так – что периодически впадаю в шок. И думаю, что все, что умираю, что уже не впишусь в повороты событий, что опоздал, что заблудился. Черт-те что лезет в воспаленную голову. Сердце стучит – да так, что стрелка тонометра пугает супругу, – и та пичкает меня таблеткой и валерьянкой. Я то умираю, то воскресаю, снова и опять готов умереть. Но тяга к жизни криком кричит во мне. Кричит! Как не кричала прежде. И вот уже депрессия сменилась восторгом, вот-вот – и я запою хвалу Пестроте!..
Вот так живу. Живу! А кто-то переубеждает опять меня, что мир рухнул и никогда не поднимется. Поднимется. По крайней мере – во мне он встает твердо на свои обе ноги.
Март 1994 года
МОЙ ГОРОД
Аллегория
В моем Городе кривые дома. К вечеру они – глупые. Ночью – грустные.
В моем Городе не встретишь людей: смотришь на людей сквозь мутные окна – а видишь тени.
Куда подевались люди, спросите вы? Они растворились в кривых кварталах.
А в квартале дворников работают дворники. Утром и вечером они метут с тротуаров пыль. Они метут сухими метлами и поднимают пыль с тротуаров. Пыль садится на их потные лица и волосы. А когда дворники идут отдыхать, пыль ложится снова на тротуары. И потому у дворников много работы и мало радости. Сказки о дворниках всегда немного печальны.
А в квартале мясников опять зима. Белые мухи садятся в жаркий день и не тают. Не пишите сказки летом. Пишите зимой. Зимой сказки теплей. И потому я пишу сказки среди мясников. Там зима.
«Ножи наши острые, – хвастаются всегда мясники, – мы каждый день и час точим их старательно о свои шершавые, как наждак, языки. Вот потрогайте!» И они вываливают передо мною свои красные языки. Они демонстрируют их всегда в такой близости от моего лица, что я невольно и брезгливо дрожу. Тогда, чтобы доставить себе удовольствие, они достают разделочные ножи и чиркают о свои языки. Впечатляюще высекая искры, металл издает свой ужасный раздирающий звук. На физиономиях мясников восходят улыбки, а с отвислых губ скатывается слюна.
«Мы питаемся исключительно духовной пищей!» – заверяют всегда мясники. Почему «духовной»? Может, они не знают огня и готовят свои обеды в душных электрических духовках? Мой вопрос пока не нашел своего ответа. Сказки же о самих мясниках не пишутся.
А под карнизами домов живут ласточки. У них птенцы и настоящее сердце. Если на свете есть Любовь – она селится под карнизами. Так говорят ласточки. Я верю им.
А почему бы не так. Так. Тик – так – отбивают на башне часы. Должно быть, и в часах поселилась Любовь. И если я кого-то люблю, то этому прежде обязан часам и ласточкам.
«Любовь – это курица, которая умом дурна, зато вкусна, и при этом немного костлява». Так говорят мясники. И с их толстых отвислых губ скатывается слюна.
«А первое правило всех глупых обжор то, что они не прочь дружить с мясниками. А мяснику надо что: корм, язык и острый нож. И при этом число глупых обжор катастрофически разрастается». Так говорят дворники и уходят снова мести тротуары.
Нет!
Любовь – это необъяснимо! Любят – потому что любят! Любят – потому что умеют любить! Так можно до слез рассмешить мясников.
Зато в моем Городе есть огромный (сразу за домами) пустырь. Там раньше селились собаки. И там, наверное, тоже жила Любовь.
Но мясники прогнали бездомных и привели стада своих свиней. Они водят их на дорогих поводках. Разве Любовь и поводок совместимы? Даже если поводок золотой.
Самые правдивые сказки знает пустырь, где когда-то селились собаки. Собаки, в отличие от людей, так и не научились лгать.
Вы знаете что есть Любовь? Тогда попробуйте спеть, чтобы вас услышали ласточки. Если ласточки вам подпоют, вы знаете.
Нет! Оставьте. Боюсь, вы распугаете ласточек. Пусть в моем Городе не будет Любви, но будут ласточки. Пусть, глядя на ласточек, я буду верить, что когда-то и среди людей жила Любовь.
Сутки в Городе начинает Вечер. Наступает час, и в мою дверь начинают стучать.
– Ты? – с удивлением говорю всякий раз я.
– Паршивый город, не правда ли? – говорит Вечер. – Сырой и мертвый.
Я не могу согласиться. А Вечер не обращает внимания на возразительный тон.
– Он весь какой-то бутафорский, как сцена театрального спектакля, в котором играет труппа сумасшедших во главе с режиссером без дара, – говорит Вечер. Он снова задел за больное.
– Они питаются мертвым мясом Великого Эго. Они расчленяют умело его полуистлевшее тело и выгрызают лакомые (на их вкус) куски мертвой ткани, – говорит Вечер о мясниках.
– Выходит, они когда-нибудь съедят моих ласточек? – ищет ответ мой вопрос.
– Есть поле вопросов, на котором сеют, – продолжает Вечер. – Есть поле ответов, на котором жнут. Чудно, однако, лишь то, что оба поля отдалены одно от другого расстоянием. К первому можно добраться и за полчаса, к полю второму можно не добраться и за двадцать лет.
Сказки о Вечере отчего-то пишутся чаще всего.
И еще у сказок бывает начало, но никогда не бывает конца. Ласточки летают за моря и возвращаются, принося каждый раз на крыльях новые главы. В тех главах не бывает печали. Выходит, ласточки так мудры, если свою печаль, улетая, уносят с собой. Печаль приходит вместе с пылью дворников.
1993 год
Я ХОЧУ БЫТЬ ПТИЦЕЙ !
МОЙ ГОРОД начинается с кнопки:
Восьмой!.. Седьмой!.. Пятый!..
Лифт опускает меня в мой Город.
Там слева – Бетон. Там справа – Бетон.
Там под ногами и впереди!
Там неба неровный клок зажат Бетоном.
Живые деревья там растут в мертвом Бетоне.
Живое в тисках Бетона там смотрит жадно в небо.
И Я по колее бетонной спешу.
Не Я!
Я подчинен Бетону.
Влево, вправо – Я подчинен!
Он думает за меня – не Я.
Часы на руке: тик-так! Они заодно с Бетоном.
Кто Я? Кто Я!
Но серый Бетон молчит. Кто Я!
Бетон безразличен к моим вопросам.
– Ты – челнок! (Слышу эхо).
– Я?
– Да–да!
Я – ЧЕЛНОК!
Свои действия, свои поступки, свой жизненный ритм и стиль определяю не Я. И то, что Я здесь сейчас, – это не результат моей воли. И то, что через час Я буду там-то, это не каприз моей воли. Люди-муравьи, спешащие по лабиринту Бетона, на каждый вопрос «Зачем?» автоматически всегда отвечают: «Надо!»
Надо?
«Надо», – отвечают люди и продолжают лихорадочный бег: работа – квартира – работа – квартира…
Я механический челнок! В чреве моем, должно быть, спрятана тугая пружина: работа – квартира – работа – квартира!
Зачем?
Так надо.
Нет!
Я ХОЧУ БЫТЬ ПТИЦЕЙ.
ЗЕЛЕНЫЙ ПОЕЗД
По плоской равнине стучит своим железом общий вагон. Возможно, твое место значится под номером тридцать шесть. Под номерами другими едут в вагоне другие люди. Под тобой и ими качается железный путь. И даже ветер за окном пропитан машинным маслом. Даже шепот соседки – «который сейчас час?» – уводит тебя от твоих проблем. Ты не ты. Два часа назад ты был тем-то и тем-то, теперь ты не ты. Тебе хочется благодарить железный поезд: как чудно! как славно! ты вырвался из автоматизма города! как просто! как невероятно просто вырваться из наскучившей колеи, просто усевшись в поезд. Ты не ты. И что-то другое оживает в тебе. В тебе появляются давно спящие чувства. Приходят робко давно забытые твои желания. Ты можешь просто лежать, щекою уткнувшись в верхнюю полку. И писать в блокнот то, что ты хочешь писать. Нет ни оглядки, нет ни телефонных звонков, недовольных, раздраженных, требующих, просящих, обязывающих. Но странные строчки ложатся в блокнот. И снова кто-то скажет, что написаны они сумасшедшим. Что тем людям ответить тебе? А надо ли? Да-да, нет, не надо. Ты стал похож на беглеца. Да-да, ты беглец. Ты бежишь. И ты кричишь на бегу. Всему, что тебе навстречу, ты с восторгом кричишь. Ты готов обнять каждого встречного. Ты желаешь расцеловать каждого встречного. Встреча. Встречи. Встречи справа. Встречи слева. Встречи за окном. Встречи во всем. Словно разорвался нелепый порочный круг. Круг лопнул, как мыльный шар. Ха-ха! Там, в городе твоих проблем, этот круг мыслился тебе упругим, вечным, прочным. И он лопнул, как мыльный шар. Только лишь ты сел в качающейся зеленый поезд.
ВЕСНА. КОНТРАСТЫ
КОНТРАСТЫ – это когда весна, а у вас на душе опять по-зимнему. Это – когда прилетели в поля грачи, а в вашу квартиру явился пьяный приятель. И хочется, хочется говорить о весне! А он говорит о своем. Все о своем. Будто и не вернулись грачи. Что-то точит его, мешая дышать со всеми весной.
Мир – загадка. Но и здесь встречается настоящая Радость. Ищи ее. Найдешь – храни. Счастье – это когда нашел, любишь и сохранил. Счастье – это когда в сложном мире не заблудился ты, остался самим собой!
1995 год
ЗВОНКИЙ МИР
А ЗНАЕШЬ, да все нормально. Мир стал звонче, он будоражит умы своей новизной. После плоского, одномерного нынешняя пестрота приводит нас просто в шок. Но разве не это призывали мы? Это. Это. Это! Именно это! А когда Оно наступило, когда пришло, мы просто не узнали, мы боимся поверить глазам.
Шок. Шок от новизны. Путаются понятия в голове, новые вторгаются в нас – причем воинственно, агрессивно, – и этот темперамент тоже из категории новизны.
Ой-ля-ля! Я так запутался в собственных чувствах! Бедный, бедный дядя Ваня, он даже весною говорит о коварстве врагов. К черту врагов! Хвала Весне!!!
НОКТЮРН
КОГДА уляжется буря, мы выйдем на испуганный притихший берег. И станем собирать чудесные раковины. В тех раковинах мы обязательно обнаружим жемчужины. Сбудется многое, о чем мечтали мы. Очень скоро.
ЧАС ПИК
КОГДА хочешь лежать – ложись, лежи. Когда захочешь писать – садись, пиши. Не пиши, когда самое время валять дурака. Весна на дворе: какие строчки?
УХОДЯ, НЕ ПРОЩАЙСЯ
Эссе
Грэй…
Я курил и смотрел в окно.
Пришел сын:
– Все, – сказал сын.
Я сразу не понял. Затем догадался.
Сын оставил нас вдвоем.
Слезы, слезы, мои слезы текли рекой. Я лишь стеснялся, чтобы их слышали.
Грэй был еще теплый и мягкий, как живой, – он был все еще Грэем. Только его сердце перестало стучать.
Я плакал в окно.
Грэй…
Он скулил от боли только вначале. Живот его был перевязан тряпкой, чтобы остановилась кровь.
Потом была ночь.
Потом пришел день.
Он лежал на моей постели. Я видел, что он в этот день умрет.
Боль. Ее нельзя описать словами. Боль – это когда умирает друг. Остаются приятели. И оттого что этого мало – боль.
Если я когда-нибудь напишу о Грэе, это будет повесть о человеческом Чувстве. Это не обозначается словом Любовь. Любовь есть производная чувства. Последнее по размерам больше.
И чувству не нужны слова. Мы любили и понимали друг друга без слов. Когда люди изобрели слова, они разучились по-настоящему друг друга любить. Самое лживое слово, произнесенное вслух, – «люблю».
Грэй… Мы с ним даже не попрощались. Уходя, не прощайся, но помни всех. Такое правило. Но так умел уходить только Грэй…
1993 год
К У В А Л Д А
Ассоциативное
…Но толпы неугомонных просителей заполонили улицы. Они решили, что Грядущий день раздавальщик. Многоголосый ДАЙ! изрезал слух.
«У вас есть руки, – будь я в силе, будь я на месте живого Бога, сказал бы я, – есть руки. Что просите вы еще? Идите же и создавайте!»
Они вытаращили на затылках свои глаза и высверлили ими завьюженный горизонт. «Где наш дух?» – истязают теперь вопросами они меня.
Они мыслят пищеварительно. Они мыслят стадно. Они спорят с эхом и только здесь остаются абсолютно правы. И заметьте, они требуют осязаемой радости! А истины им диктуют из гробов их кумиры. Я не могу втолковать: «Ваш дух, – отвечаю им я, – ушел погулять!»
Тогда в отместку на мою иронию они растревожили своих и чужих мертвецов. Они вызволили из могил замшелых идолов и стали хороводом кружить вокруг.
«Послушайте!» – протестую я.
«Какую силу таит нелепость?» – щурясь в происходящее, зашамкали беззубыми ртами их мудрецы. Из нелепости они надеются извлечь эликсиры, которые взбодрят их червивый ум.
«Послушайте!»
«А верно, чтобы увидеть звезды, надо тучи веником распугать?» – обращаются они к мудрецам. «Верно», – отвечают им их мудрецы.
«Послушайте! – раздражаюсь все больше я, – если вы так хотите вернуться, спешите вперед – земля ведь круглая». Они боятся поверить.
На площадь они выволокли крест. На нем очередной мертвец. Его подкармливали из рук. Он жрал ребенка.
«Отнимите! – я кричал им в сквозные уши, – иначе он окрепнет и встанет!»
Они содрали его с креста, оставив на кресте с гвоздями его ладони. Он так истошно орал и стучал костями о крест, что растревожил в округе ворон. Они расправили мускулистые крылья, слетелись на площадь – и выклевали им всем глаза.
«Вам нужен дворник, который выметит опилки ваших голов»,– заметил я.
«Нам нужен веник, – возражают они, – дайте веник! которым мы распугаем врагов». И их губы тянулись в поцелуе к скользкому праху. А идеи ниспускали им их враги. (Мертвая вера – кувалда для инфантильных голов). И их руки продолжали подтаскивать прах.
Будь я в силе, будь я на месте живого Бога, я бы негодуя швырнул с небес:
«Эй, вы – целовальщики ног! не способные по-настоящему даже рыдать – ваши омерзительные поцелуи смердят! Да и какому небу кривляете вы свои пустые глазницы! К какому Богу простираете руки вы! Не вы ли вчера изжарили живого Иисуса на своих безумных кострах!»
Но задыхаясь в зловонном чаду, они молили указать им окна, открыв которые они смогли бы насладиться весенней свежестью. Но те окна, на которые указал полуистлевший уродец, смотрели – в землю.
По улицам отныне они катают коляску, в ней безногий калека держит на руках клетку – в клетке молчаливая курица. Они утверждают, это их дух. И клетка без дверцы.
Май 1994 года
АБСУРДИЗМЫ
Долой контекст!
1.
Летел аэроплан: трык – трык – трык!
Летел среди облаков: дзынь! дзынь! дзынь!
Летел над землей: о – о – о!!
И над лесами: у – у – у!!!
И над сараями: эй, Федя!
2.
Какой-то почтенный в лифте застрял. И тарабанит. И тарабанит!
Час тарабанит. Два тарабанит. День тарабанит.
К вечеру замолчал. К вечеру второго дня.
3. ЗАГАДКА
Жил да бы. Кто – не зна. Шел он к. Возможно, к ба.
Ба жила у него за лесом. Пекла она п. Возможно, с.
А в том лесу жил в. Возможно, во. Возможно, вол.
Возможно, вы. Возможно, сы.
ОТГАДКА
Возможно, сы.
4.
Тараканы достали!
Схватил топор и гранату – и за гадом!
А он юрк под стол. И мне из под стола:
ку – ку!
А я: на! – топором, на! – гранатой.
Таракан из под стола испуганно:
Юр, ты чо!?
5.
Вода из крана: кап – кап. Встал, пошел, закрутил.
Часы над ухом: тынь… тынь. Встал, пошел, выдернул батарейку.
Из форточки: у – у! би – би! В оба уха вставил по килограмму ваты.
Голову вместе с ушами подушкой накрыл.
Да заснул. Да приснился сон:
Вода из крана: кап – кап.
Часы над ухом: тынь… тынь.
А из форточки: у -у! би – би!
СТАНДАРТ и ЧУДО
Современная сказка
1.
ВЫ, КОНЕЧНО, знакомы с новыми микрорайонами городов. Здесь все типовое, начиная от многоэтажных серых коробок-домов. Населяют этот стандартизированный муравейник люди, которые совершенно не знают друг друга и не пытаются это делать. Люди, которые до невозможного перегружены всяческими проблемами, которым всегда не хватает денег, не хватает возможностей реализовать свои желания.
В разговоре они плачутся, зайдя в автобус – ругаются. В гастрономе их обсчитывают продавцы – они слишком не огорчаются, неисправен в доме лифт – они привычно идут пешком, в водопроводном кране свистит воздух – всегда имеется запас воды. Все привычно, все в пределах кормы, на все стандартные вопросы заранее подготовлены стандартные ответы.
В стандартном мире живут милые стандартные люди, и счастье их гарантировано прочностью оболочки Стандарта.
Все, что за рамками стандарта, обозначено словом ПЛОХО. Все, что уместилось в рамки, – словом ХОРОШО.
Иногда, набрав побольше смелости, выглядывают они из своей уютной скорлупы, но тут же страх Неизвестности, выступающий на их лицах под маской благоразумного Сомнения, шепчет в настороженное ухо: как бы чего не вышло. Как бы чего не вышло, – послушно повторяют уста. Оболочка захлопывается, и снова жизнь течет безмятежно в рамках ПЛОХО – ХОРОШО.
Согласно тому же порядку, в любом микрорайоне есть пустырь. Обыкновенный пустырь, на котором пока растет сорняк, пока нет асфальта, зато уже есть мусор. И еще на пустыре живут собаки. Разумеется, бездомные.
И вот однажды у одной бездомной собаки появился хозяин.
Это был мальчик пяти лет с красивыми голубыми глазами. Собака же была самая что ни на есть обыкновенная дворняга. Сбитая от неухоженности шерсть свисала безобразными клочками со спины и лап. В шерсти позапуталось столько мелких колючек, что самостоятельные попытки их выгрызть только привели ее к еще большей неприглядности.
Обыкновенно бездомные собаки предпочитают держаться компании себе подобных, что облегчает их существование. Глаза их всегда выражают готовность что-нибудь съесть.
Эта же почему-то всегда была одна, и глаза ее выражали грусть. Это была одинокая и грустная собака. И еще она была ласковой и верной собакой.
Мальчик под кучей строительного мусора, без которого нельзя представить пустырь, устроил ей небольшое жилище, где она и ждала его каждый день.
Он приходил и приносил с собой кусочки своего обеда. Он называл ее ласково Джекой. Они вместе гуляли по пустырю, и мальчик рассказывал ей свои самые сокровенные тайны. Она внимательно смотрела в его глаза и слушала. А потом она провожала его до самого подъезда, где жил мальчик, и ожидание следующей встречи давало ее жизни смысл.
А однажды он принес свою расческу и большие ножницы. В этот день он был ее парикмахером. Она сидела смирно и терпеливо сносила все неумелые действия друга. Он вычесывал из ее шерсти колючки и обрезал ножницами спутанные сосульки шерсти. И разговаривал с Джекой.
– Я просил маму, – начал, пугаясь собственных слов, мальчик, – позволить тебе жить у нас дома. Мама сказала, – мальчик замолчал, и на ресницах заблестела слеза, – мама сказала, что хорошие дети не держат бездомных собак у себя дома.
Он опять замолчал.
– Ведь уже осень… Скоро пойдут дожди, а потом снег. И мама, мама не разрешит мне ходить на пустырь к тебе, – торопливо, на одном дыхании закончил он.
Джека смотрела в его чудесные голубые глаза. Что ей до того, что будет когда-то, когда сейчас рядом с ней друг.
– Ты ешь, ешь, – давая на ладошке кусочек пирога с рыбой, говорил мальчик.
– А ты у меня хороший и послушный мальчик, ведь правда? – еще говорила мама. Но Джеке этих слов он сейчас не сказал.
– Ешь, Джека, – только повторял он.
Скоро действительно в окно квартиры, где жил мальчик, застучали холодные капли.
Люди закутались в теплые плащи, головы их покрыли шляпы. А потом шел мокрый снег, он покрывал весь город холодным белым покрывалом, он забивался ветром во все щели, проникал повсюду, жадно пожирая тепло.
Микрорайон, промытый осенними дождями, еще более посерел, а пустырь, на котором летом часто играли дети, стал совсем-совсем пуст. И только под кучей строительного мусора, в норе, заботливо сделанной мальчиком, лежал теплый живой комочек. Собака не ушла с засыпанного снегом пустыря, она ждала друга.
А ДРУГ НЕ ШЕЛ.
Так закончился день, за ним нескончаемо тянулся другой, потом еще…
Когда два живых существа не могут согреть друг друга, Великая Грусть опускается на голубую планету, пылинкой затерянной в бесконеч-ных пространствах Вселенной.
Даже дневное светило, точно позабыв свои обязанности, не показывается из-за туч, оно в великой грусти. Тогда по Земле ходят с пе-чальными глазами одинокие и несчастные люди, невесело перешептываются деревья, грустно слезятся ночные звезды.
Взгляните на небо и вы поймете, что месяц вышел, чтобы хоть чуточку согреть грустную Землю, но не смог и стыдливо спрятался в тучу. А если в это время вы посмотрите на мутные речные воды, вы увидите, что это слезы, которые льет голубая планета.
И автобусы тянут свои маршруты в глубокой задумчивости. И пассажиры вдруг забыли нормы поведения, едут молча и смотрят в окно. И продавцы гастрономов перестали обвешивать покупателей, во всяком случае, вы это теперь не замечаете.
ВЕЛИКАЯ ГРУСТЬ.
Именно в это время писатели достают из своих письменных столов бумагу и перо, и, слушая голос Грусти, начинают выводить букву за буквой.
И все это происходит оттого, что где-то на засыпанном снегом пустыре живое существо не может встретить своего друга.
И писатели будут изводить листы бумаги, упорно пытаясь понять причину, от которой грустит планета. Потом они будут рвать, рвать со злостью написанное и ходить из угла в угол своих кабинетов, курить и снова браться за перо. А вечер никак не захочет стать веселым, он станет еще грустнее. И все писатели уйдут бродить по своим микрорайонам, под дождем или под снегом, засунув руки в карманы, сгорбившись, подобно тени, и лишь дым их сигарет будет свидетельствовать, что под плащом с поднятым воротником стучит совсем не стандартное человеческое сердце.
Весь стандарт, который придумали сами люди для удобства жизни, сегодня сломан и развалился на куски. В нем что-то треснуло, он лишился смысла.
И когда лишился смысла стандарт, лишился смысла и месяц на ночном небе, он не смог больше согреть человеческое сердце, и поэтому он ушел, спрятав за тучу свою беспомощность.
Потеряли смысл ночные звезды и дневное светило. И сонно плелись маршрутные автобусы, так как их движение теперь потеряло смысл.
Глупые реки продолжали лить свои слезы, но и они стали никому ненужными.
Все вдруг потеряло прежний смысл. Земля летела в пространстве глупо и без цели.
А люди? Что стало с ними? Они превратились в тени. Все двигалось по инерции в сторону неотвратимого угасания.
И не было виновных в происшедшем на планете событии. Ведь мама поступила так, как поступают все нормальные мамы, а мальчик послушался маму, потому что так поступают все хорошие мальчики.
Нет, надо было что-то делать. Мною владело искреннее желание помочь обитателям гибнущего мира, желание спасти в конечном счете целую планету от катастрофы,
Я сейчас же взялся за перо, но… рука моя вывела на листе, что для совершения этого благородного поступка нужно только… ЧУДО.
А разве может человек, живущий в рамках стандартных норм, совершить чудо? Ведь чудо складывается из иных категорий. Стандартное чудо уже не является чудом.
Когда рука закончила писать, голова осознала свою беспомощность. Вот и все, я только испортил чистый лист. Как все глупо. Как все не так.
Грудь мою разрывало немое отчаяние. Ну что, что я мог?
Я мог только бросить это занятие, которое не обещает ничего, собрать в авоську бутылки из-под молока, что скопились на кухне, и пойти их сдать, Я мог получить белье из прачечной…
А в это время за моей спиной погибал целый мир.
2.
С тех пор, как осознав свое бессилие, я забросил начатую попытку с помощью волшебных свойств рукописного листа восстановить нарушенное в мире равновесие, прошло много лет.
Мир, как и должно было быть, согласно всем известным законам, не рухнул, он продолжал существовать. И лишь по чуть заметной грусти, которая лежала на каждом предмете окружающего мира, можно было заключить, что катастрофа была.
Все так же появлялись, благодаря типовым проектам, микрорайоны, все так же тротуары для пешеходов строились не там, где пешеходы этого желали, оттого они, как и прежде, ходили по своим протоптанным среди запретных газонов тропинкам. И как прежде продавцы гастрономов приветствовали улыбкой и не обвешивали только избранных, а хозяева источников недоливали жаждущим в кружки пива.
Все оставалось на своих местах.
И тот голубоглазый мальчик, как и все, был в этом мире.
К этому времени он уже стал хорошим отцом семейства. У него имелись, согласно стандарту жизни, дом, чудненькая загородная дача, элегантный автомобильчик, естественно, жена и, конечно, сын.
Да, у него был сын.
И вот у сына появился друг. Можете верить, можете нет, но чудачка-судьба крутнула свой виток – он подружился с бездомным псом.
В заснеженной телефонной будке, почти замерзшего, он встретил своего друга.
Он хотел пройти мимо, но пес так грустно, с надеждой, взглянул в его глаза, что мальчик, пройдя телефонную будку, вдруг остановился и вернулся. У него лежала в кармане ириска, он развернул ее и протянул на ладони псу. Тот лизнул конфету, и глаза его сразу, да, вдруг как-то сразу, повеселели, в них не было больше грусти.
И тут, поверьте, я не лгу… совершилось чудо:
Вы помните тот грустный месяц – он улыбнулся.
Вы помните те реки, реки из слез – они весело зажурчали. Они, да, они запели.
Люди из теней вновь превратились в людей. Автобусы возбужденно загудели и радостно помчались по своим нужным маршрутам.
Земля, до сих пор бесцельно скитающаяся в пространстве Вселенной, вдруг обрела утерянный смысл, к ней снова вернулась красота. Календарь упрямо твердил, что сейчас зима, но я не видел зимы – Земля цвела, переливаясь всеми красками, она любовалась собой. Я видел это, верьте мне.
Игривая судьба, повторяя свои причуды, не любит все-таки точности, ей всегда скучно от ее занудства. И мама разрешила сыну взять рыжего пса домой. Теперь им вдвоем не надо печалиться с приближением зимних стуж. Два земных существа, вернее, два друга всегда сумеют сохранить тепло, какие бы стужи не посещали планету.
Я рад, я тоже рад, что так счастливо закончилась эта история. Кто знает, может, и наше с тобой, читатель, волнение за судьбу этих героев помогли Чуду осуществиться.
Единственно, что нельзя изменить, так это грусть в глазах отца мальчика. И нет надежды даже на чудо, ведь чудо не возвращается в прошлое, не селится в стандартных мирах, да и помогает оно далеко не всем.
Мне жаль его, но я оставляю его в том старом мире скучных, но нужных для его жизни стандартов, где даже красота Земли имеет второстепенный смысл. Он никогда не верил словам Надежды, и я не стану его переубеждать, в том мире, он прав, чудес не бывает.
1988 год
КОРОЛЬ НОЧИ
Сказка для взрослых
1.
На дворе стемнело, и я свою пятилетнюю дочку Инну укладывал спать. Инне совсем не хотелось спать в то время, когда мы, взрослые, только собираемся почитать книгу или включить телевизор. Инна хитрила и выдумывала разные поводы-доводы, чтобы оттянуть время.
– Мама, свари мне блинов! – говорила Инна.
Или:
– Ой, у меня мозоль на голове!
Мама смотрела голову Инны. – Об дверь, наверное, стукнулась, – улыбалась дочь.
– Инна, пора спать, – говорил уже не раз я.
Инна показывала на свой правый глаз:
– Вот сюда уже сон залез…
Тогда я уселся рядом с кроваткой дочери и стал разговаривать с Инной, стараясь придать голосу тон снотворного. Инна слушала. Но затем ее личико вновь покрылось милой улыбкой и она уже стала рассказывать для меня:
– Пошли дед с бабкой на охоту. Смотрят – бо-о-льшой гриб! «Стреляй, бабка! – командует дед, – а то гриб убежит». А бабка нагнулась и сказала ласково: «Гули – гули – гули!» Грибы сами к ней и прибежали.
– Инна! – пришла из комнаты взрослых мама, – тебе давно пора спать.
Мама говорила очень сердито; и Инне, конечно же, было жалко маму за то, что маме досталась вот такая непослушная дочь:
– Мама, – старалась оправдаться Инна, – у меня один глаз хочет спать, а другой кушать.
Нет же, Инне совсем и не хотелось кушать, и только мама снова ушла, Инна подмигнула мне – а я ей.
И тогда, чтобы не услышала в соседней комнате мама, Инна стала рассказывать мне последнюю-препоследнюю свою историю шепотом:
– Лопнул у автобуса баллон. Водитель пассажиров всех высадил и поехал в гараж. Ждут его пассажиры, ждут. Вот возвращается он и весь рассерженный. Не сменил, говорит. А пассажиры ждут. Думал тогда он, думал, а потом взял повалил автобус на бок да и надел запасное колесо!.. А обратно поднять автобус никак не может – он же тяжелый, автобус! Правда, пап?
– Правда, – смеюсь я. – Только я и сам уже побаиваюсь, что скоро и на меня мама рассердится.
– Ладно, – говорит Инна, – только пока я буду засыпать, ты нарисуй для меня, пожалуйста, что-нибудь.
– Нарисую, – соглашаюсь я. – Сейчас схожу за карандашами, а ты пока закроешь глаза.
Я вернулся, как и обещал, с карандашами и листом бумаги. Инна улыбалась и, похоже, совсем не собиралась сегодня спать.
– Ты же обещала, что закроешь глаза!
Инна прикрыла один глаз ладошкой:
– А вот!.. Ты рисуй, рисуй! Ты ведь тоже мне обещал.
– У твоего Валерки, – с искренней досадой заметил я, – в одном мешке сто килограммов моркови, а в другом на пятьдесят километров больше. Наверное, наша мама ему опять поставит в тетрадке двойку.
И я стал рисовать.
Я нарисовал деревья. На одном сидела ворона. Под другим – хитрая лиса.
– Черные деревья это некрасиво! – сказала Инна. – Я хочу, чтобы они были красненькими!
– Инна, – возразил я, – красненькими бывают только ягоды.
– Нет, – сказала Инна, – значит, ты не умеешь рисовать деревья! И ворона твоя какая-то злая! А лиса вовсе не хитрая!
Она была совершенно права. Мне стало стыдно, что я действительно поторопился и небрежно нарисовал.
– Ты, папа, не переживай, – сказала Инна, – ты лучше тогда расскажи мне сказку, чтобы и этот непослушный глаз испугался!
И мне пришлось перебирать по памяти сказки. – Про колобка? – Эта не страшная! – возразила Инна. – Про царевну-лягушку? – Эту я знаю, и тоже не страшная!
Я перебрал все сказки, которые когда-то читал и помнил, и пришел к заключению, что, наверное, по-настоящему страшных детских сказок просто не бывает. Инна ждала. Она держала закрытым свой правый глаз, а левый по-прежнему терпеливо смотрел на меня.
Художник из меня не вышел, страшную сказку, как выяснилось, я не знал, и тогда я решил выдумывать и рассказывать то, что придет мне на ум. За окном постукивал дождик, из-за туч в окно заглядывала луна. Я погасил настольную лампу и включил маленький мерцающий, словно свеча, ночник. Мой голос зазвучал причудливо и таинственно. На ум стали сами собой приходить слова. Казалось, что ночь моими устами наговаривала нам с дочерью свою историю:
… и повелел король дождю лить сильней! И дождь послушно стал делать дело свое. Он лил, не переставая: он лил и лил и лил. Он лил, не переставая, много лет, как повелел король…
2.
Все вокруг изменилось: деревья, нарисованные только что мной, сделались ядовито черными, лиса хитровато прищурилась, а ворона на дереве стала, мне показалось, злей. Инна притихла. И тут…
Словно рухнула книжная полка и смешались в кучу все мысли и слова ушедших, идущих и еще не появившихся на свет людей. Пространства пересекались во времени, миры, до сих пор соседствующие мирно друг с другом, вдруг стали тесниться, наползать друг на друга, как айсберги, подминая слабые, ломая хрупкие, реальности сплелись с абстракциями в живой клубок: где начало одних понятий, где других – не разобрать.
Все, что прежде подчинялось движению, остановилось и замерло. Все, что до сих пор представлялось статичным, неодухотворенным, стало обнаруживать в себе силу и голос и даже власть.
– Он же тяжелый! – отчетливо послышался вздох. Водитель автобуса, негодуя, бросил свое занятие – поднимать автобус. Но пассажиры стояли хмуро, словно они давно потеряли надежду и перестали ждать. – Да, тяжелый, – согласились пассажиры, не вкладывая в слова ни доли смысла.
Дед с бабкой, окруженные грибами, оглядывались рассеянно вокруг, точно заблудившиеся среди грибов. День ушедший держал порядок. Мерцающий в ночи ночник сменил день.
Я посмотрел на часы и не обнаружил на них циферблата. «Ах, да зачем он нужен!» – успокоил я себя. Стрелки часов подпрыгивали, спотыкаясь на каждой секунде иного времени. И это мне тоже показалось естественным: главное, чтобы часы не остановились совсем.
По стеклу постучали. Я встал со стула и подошел к окну: «Дождик, дождик, – грустно подумал я, – как жаль… Мама в соседней комнате наверняка поставила Валерке оценку «пять»… Сто пятьдесят километров моркови в одном мешке! Что ж, правильно…»
Я повернулся спиной к луне. В комнате по-прежнему мерцал ночник. В кроватке лежала моя пятилетняя Инна. А рядом с нею… кто-то сидел. Я хорошо видел, как меняется личико Инны: то удивление, то замирание, то сосредоточенное внимание; а я – нет, то сидел не я – а тот, отчего-то на меня похожий, сидел рядом с Инной и убаюкивающим напевом ей что-то рассказывал. Я стал прислушиваться, оставаясь наблюдателем у окна.
И повелел король дождю лить сильней! И дождь послушно стал делать дело свое. Он лил, не переставая, много лет, как повелел король…
И дождь смывал всепроницающими потоками с деревьев их первозданную суть. С предметов он смывал их истинный, найденный когда-то людьми, смысл.
Я никогда не слышал эту историю. Да и не удивительно, ведь он сам – тот рассказчик – как казалось со стороны, не ведал ни ее начала, ни ее конца. Он плелся за только что выдуманными им событиями и персонажами – это они вели его запутанными лабиринтами ночной бескрайности.
3.
А кто ответит, зачем людям глаза! Глаза? Был когда-то ответ…
А кто ответит, зачем людям язык, если смыт дождями с предметов их смысл!
И ослепли глаза. И, ослепнув, люди стали немы. Ни к чему стало называть вещи именами собственными, к сути ведущими.
Так почернели стволы. И ушел смысл. Он стал с той поры никому не нужным. Его отстранили от дел. И смысл покинул страну. Страну, где право голоса имела Ночь.
Редкие случайные путешественники порой еще заглядывали в те ночные края, но и они уже не решались спрашивать и не надеялись на поиски смысла. О нем там никто давно не слышал. Так уж там устроено все…
А что если хоть на миг прекратится дождь? – за пеленою дождя молчаливо вопрошали звезды.
Ах, если бы!.. Но только огонь памяти в потухших сердцах еще не угас. Его не смог смыть властипослушный холодный дождь. Сама немота, словно заботливая рука, спасала от дождя огонь памяти. Ведь где-то там – там, за завесой дождя – помнится, горели звезды!.. Ах, если бы!.. Но мир это только дождь!..
– Повелеваю дождю лить! лить! лить! – прокричал в ярости властелин.
– А что если хоть на миг прекратится дождь, и люди успеют открыть глаза? – переговаривались звезды между собой.
– Опять эти звезды! – прогремело громом в ночи.
Так с той поры в царстве нескончаемой слепоты опальными стали звезды, и в первую очередь сильные.
Все сумел подчинить властелин ночи, но только ни звезды – так далеки оказались они от его королевской прихоти.
– Лить!!! – в безумии метался властелин, промокший от своего же дождя.
И дождь оглох. Нет, не от королевских кнутов-приказов – он оглох от избытка старания, от шумной угоды – от предрасположенности к повиновению
Слепые люди… Глухой дождь. И перепуганный король…
И обратился король к самой Ночи:
Отчего, когда на небе еще светили звезды, не было страха? А когда не было страха, не было и тревожного беспокойства, что кто-то от него, короля, скрывает тайну?
Но не услышал король из-за шума дождя ответ.
4.
– Мой верный и преданный друг Страх, – послышался голос, который заставил вздрогнуть. – Ответь, отчего так упорно молчат мои верноподданные? Отчего они стали глухи к словам моим? Быть может, они знают тайну, мне неведомую?
Голос был явным – я замер от неожиданности, что в комнате еще появился кто-то.
– Нет тайн, которых не знал бы Король, – второй голос был чуть с простуженной хрипотцой и доносился из-за платяного шкафа. Захотелось скорее включить общий свет, но чувство любопытства остановило меня от поступка.
– Так верно! – согласился первый голос. – Народ всегда глупее своих королей. Тогда откуда ко мне пришла мысль, что люди скрывают тайну?
– Сомнение – удел королей! – льстиво и поспешно ответило из-за шкафа. – По крайней мере, так должно быть.
Неслышная тень подошла к окну и устроилась рядом со мной, устремив свой безликий силуэт через стекло в ночь:
– Быть может, звездный свет опять привел в мое царство крамолу!
– Ты как и прежде мудр! – отозвался льстец. – Не пора ли навсегда закрыть предательские дыры в крыше твоего дворца!
– Постойте! Постойте! – сорвалось у меня.
– Кто это?! – испуганно отпрянула тень Короля.
Тень второго просочилась из-за шкафа, скользнула через кроватку Инны, и робко приблизилась прямо ко мне. Я ощутил, как ее ледяные щупальцы потрогали боязливо мой нос. Холод электрической молнией пробежал от кончика моего носа до пят. Я потерял дар речи, морщась от боли цепенеющих мышц.
– Это физическое тело, не принадлежащее нашему пространству, – протарахтел хрипатый, – не обращай на него внимания. Он по сути как стол, как стул, как этот ночник – глупый, пустой и подчиненный тебе, Король. Прикажи ему навсегда замолчать.
– Какой, и правда, глупый, грубый, неодухотворенный предмет! – наигранно хихикнула тень Короля. – С каким, должно быть, нелепейшим пространством мы соседствуем! Вот и управляй такими!
И Король бесцеремонно постучал холодным указательным пальцем по кончику моего носа, словно имея дело с гипсовым антиком:
– Молчи, молчи, чурбачок!
Фантастичность происходящего была настолько невероятной, что я, по-видимому, онемел от нее еще до того, как мне это было предложено. Кажется, я действительно выглядел в те минуты бревном, которое привалили к подоконнику. Я был абсолютно отстранен от участия, мне отводилась последняя роль – быть наблюдателем без права голоса: я был нем, я был лишен воли, мне дозволялось только видеть и слушать.
5.
– Папа! Папа! – утром были первыми слова Инны, – а знаешь, чего больше всего на свете боялся Король? Он боялся, что иссякнет дождь!
– Верно. Ведь, если бы хоть на миг прекратился дождь, и люди успели открыть глаза, они увидели бы перепуганного Короля, – взял на руки я дочь. – И на их устах появился бы смех. Смех, который прогоняет страх. А ведь без страха и всесильных ночных королей не бывает.
– Ненавижу! – ворвался в распахнутое окно ночной отголосок.
– Пап – смотри! А дождь превратился в обыкновенную лужу! – рассмеялась Инна ночному отголоску в ответ. И тут же она стала не по-детски серьезной:
– Папа, а люди совсем-совсем не смеялись?
– Смеялись, наверное. Но про себя. Каждый, и про себя.
– Смешные люди… А скажи, мои сказки лучше!
– Лучше, – согласился я. – Ведь их сочиняет день.
6.
– Ненавижу!!! – бесновался в уходящих раскатах ночной властелин.
Он действительно ненавидел День. День, что всегда приходит на смену Ночи. День, что возвращает людям утерянный смысл. Смысл, который возвращает вещам имена. А людям – глаза.
7.
Я до сих пор – уже по прошествию тех событий – не знаю в точности, была ли воля Короля причиной моей «неодухотворенности», или что-то иное сделало меня таким, что-то, что находилось во мне самом в какой-то скрытой предательской привычке к подчинению. Я не задумывался об этом никогда ранее. Я научился задумываться только спустя, когда чувство вины за молчаливое соучастие прилипло омерзительной пиявкой к моего сердцу.
1992 год
СКАЗКА БЕЗ МОРАЛИ
Как-то однажды к розе подполз жук-скарабей. Прячась от летнего зноя, жук остановился под стеблем розы.
– Хи, хи! – услышал жук.
– Кто здесь?
– Хи, хи! – повторил тонюсенький голос.
– Да кто здесь!? – рассерженно зашипел жук. – Прекратите играть в глупые прятки!
Жук слыл в округе действительно серьезным жуком, и он действительно не любил подобных шуток.
– Это я, Роза…
Жук удивленно повел усами и посмотрел на стебель, под которым он так славно устроился:
– Да, но ведь ты же цветок? А цветы, как известно, молчуны…
– Да, молчуны, – согласился цветок. – У нас, у цветов, слишком много забот, у нас просто нет времени разговаривать. Но сегодня такой чудесный день, и у меня такое прекрасное настроение, что я не могу, чтобы не говорить! И потом мне ужасно надоело быть одной – мне так хочется с кем-нибудь поговорить! Когда розам хорошо, они всегда говорят. Поговори со мной, жук! Ну, пожалуйста!
– Время! Время! Времени нет! Торопиться надо! Извини – дела! – неодобрительно пробурчал жук.
– Ну, жук! Ну, жучок! – не унималась роза. – А посмотри, нет ты только взгляни, какая я красивая!
Жук лениво покосился на стебель:
– Зелень ты. И что красивого в тебе? Для меня навозный шарик куда красивее, чем ты. Навозный шарик – вот красота! – мечтательно заключил скарабей.
– Вот так всегда. Пришел, испортил настроение. Теперь мне уже совсем-совсем плохо… Уходи! – сказала роза. – Я закрываю свой цветок. Мне уже не хочется смотреть на солнце. Уходи…
И жук ушел.
А закрытая роза стояла и думала: «Видно, прав жук, ведь он так много ползает. А я, глупое растение!.. Глупое и никому не нужное. Никому!»
И от этих мыслей ей стало совсем-совсем плохо. Из закрытого цветка упала на землю слеза.
Прошел день. За ним еще один. Как-то на лепесток нашей знакомой села бабочка. Ей сегодня было весело и хорошо, и хотелось очень с кем-нибудь поболтать.
Но она была так зачарована собственной воздушной легкостью, что только и могла говорить о себе. Бабочка так тараторила о себе, что роза с трудом остановила ее. О чем думала, о том и заговорила роза:
– Мне сказал один авторитетный жук, что красоту имеет лишь… навозный шарик. Я никогда не видела его, мне очень бы хотелось взглянуть на это совершенство. Он, видимо, хорош удивительно!
Воображение уносило розу все дальше и дальше:
– Я представляю Его как звезду, от которой исходит множество трепещущих лучей. Он немного чем-то похож… Как вы думаете, – обратилась она к бабочке, – я могла бы стать похожим на него?
Бабочка никогда не интересовалась навозными шариками. Она любовалась только своими легкими крылышками. Они были совершенны! Нет, они были удивительно совершенны! Бабочка посмотрела на толстые лепестки цветка… Но она была деликатной бабочкой.
– Несомненно, – ответила она. – Но это гораздо было бы проще устроить, если б кто-нибудь вам помог.
С того дня роза только и мечтала о своем будущем:
– Ничто мне теперь не мило. Разве само солнце сравнимо с этим совершенством!
Она рыдала от обиды, что уходили дни, а она оставалась прежней.
И все же каждый день розы отныне был наполнен смыслом. Она хотела! она просто должна! – повторяла роза себе – стать как это Великолепие! «Я не пожалею ничего, чтобы хоть на миг стать Им! Ах, хоть кто-нибудь бы помог!»
Скоро и соседи по поляне, на которой росла роза, знали о ее желании.
– Надо лишь очень сильно захотеть и тогда непременно случится, – повторяла роза.
И от этого большого желания роза открылась вся. И не было на поляне краше и ярче цветка, чем роза.
Корова, равнодушно проходившая мимо, услышала голос розы.
– Да, да, – промычала со знанием дела корова, – дело это нужное, нужное. И ты молодец. Спрячь-ка свои колючки, я, пожалуй, тебе помогу.
И помогла…
СРЕДИ ЦВЕТОВ
Впечатление
«Мы из детства» – под таким названием выставка детского творчества очаровала посетителей в галерее «Вернисаж ИН-ЭКС». В экспозиции были представлены работы волгоградской образцовой изостудии под руководством члена Международной федерации художников Александра Покатило.
– Глянь в окно, там январский снег!
– Это неважно. – Солнечный Лев на ковре-лужайке любовался бабочкой.
– Глупый, глупый, ты глянь в окно, там январский снег водянист, там туман!
– Это неважно. – Желтый Кот в голубом пруду ловил золотистых рыб.
– Звук в тумане теряет форму, он становится похожим на мокрый снег – нет легкости в нем!
– Это неважно. – Лис радужного окраса пил прохладу из родника.
– Туманы предназначены, чтобы растворять горизонт. Но какова цель такого предназначения, никто из людей еще не знает!
– Это неважно. – Бабочка любовалась сама собою и очаровала Льва.
– Но туманы пожирают эхо и разлучают людей. Туманы – пожиратели и разлучатели!
– Это совсем неважно, – заключили Цветы.
– А что же важно? – удивился Посетитель.
– Важно, что Солнце это много-много зайчиков, – ответил Лев.
– Важно, что все-все-все бабочки появились от зайчиков, -подтвердила Бабочка
– Важно, что в пруду живут золотистые рыбы, – добавил Кот.
– Важно, что в прохладе родника живет Радуга, – улыбнулся Лис.
– Важно, что Солнце игриво, оно хочет играть! играть! – рассмеялись Блики в голубом пруду.
– Важно, что цветы напоминают детей, – прошелестели дружно Цветы, – и важно, что дети не рисуют туманов! Неужели так не будет никогда у взрослых? А ведь как это просто… Впрочем, если вы так привыкли доверять стеклу, смотрите в окно.
– Да, но о коварных свойствах туманов сказано еще слишком немного, – молвил обеспокоенный Посетитель. Впрочем, у него на этом иссякли слова.
Январь 1994 года
КОГДА ТЫ СТАНЕШЬ РЕБЕНКОМ, ТЫ БУДЕШЬ ПИСАТЬ
В выставочном зале Центра культуры и искусства состоялась выставка «Папа, мама и я» семейств художников Г. Чумичевых и А. Покатило. Языком ярких красок спорили взрослые и их воспитанники. И дети даже чаще оставались правы.
На прекрасной выставке стало грустно. На прекрасной выставке встретил плачущего:
Одни рисуют небо – и становятся птицами. Другие рисуют сначала птиц, потом небо, а став взрослыми – плетут сети. Если птица – то в клетке. Если небо – то под тяжелым стеклом. Если радуга – то мое! на гвозде. Взрослые все время боятся, что небо без рамы изменит им. И, заключив радугу в раму и под стекло, сами изменяют, не замечая, небу. Прирученные линии. Прирученный смех. Взрослые рисуют темами. Взрослые знают правила. Так становятся необратимо взрослыми. Но кто пишет картины кистями и красками, тот не пишет вовсе картины.
Туда, где рождается новый мир! Придите посетителями, придите ценителями, просто придите в зал любителем красоты! И убедитесь. Чтобы создавать Светлое, линии на холсте должны петь! Краски должны смеяться! Солнечное пишется так:
Возьмите чистыми руками кусочек небесной сини, пучок лучей солнышка, запах зеленой травы и трели птиц и синие цветы и эхо высоких заснеженных гор. Смешайте с ними красные цветы и синие цветы и веселый луг. И если еще подкрасить дуплистость ворчливого леса пудрой выжатых беззубых туч. И если все это как следует перемешать! Теперь поставьте ваш букет в вазу, прозрачную и живую, как икринки рыб. Абра-кадабра! – взмахните волшебными словами Добра. Отойдите на шаг, на два – и любуйтесь! Любуйтесь! Любуйтесь! Смотрите: от ваших взорных ласк букет раскрывает бутоны! Слышите музыку: заиграли виолончели и скрипки! Что бывает чище наивности! Если на свете есть райский лес и райские птицы – так вот они! Солнечное пишется именно так. Как на прекрасной выставке.
И утешая плачущего, Солнечное сказало ему:
– Когда ты станешь ребенком, ты будешь писать.
Придите посетителем, придите ценителем, просто придите в зал. И убедитесь.
1994 год
В ПРОСТРАНСТВЕ СО ЗНАКОМ ПЛЮС
Впечатление с прошедшей выставки
Порой я думаю, что все окружающее нас – это наполовину выдумка. Фантазия к фантазии среди фантазий. А сами мы живем между мирами – и эти миры без границ. Истинное или вымышленное? Одно и другое так рядом. Оба качества «географически» так близки, что я постоянно опасаюсь перепутать и впасть в сочинительство.
И этим я оправдываю сейчас сам себя. Так фантастично звучало тогда для меня случившееся, что я отказался поверить. Вот та причина, что рукопись в первом черновике пролежала в моем столе много дней Теперь же, оторвавшись от того события на расстояние в 7000 земных часов и имея возможность взглянуть на происходящее со стороны, я знаю – я не выдумал ни единой строки. Мои чувства звучали там, в зале, в полный такт происходящему в чужой душе.
1.
При первой встрече с полотнами волгоградского живописца Елены Самборской разочаровывает бледная, словно затушеванная излишне, яркость красок: колорит сдержан, цветовая гамма проста. Предельная простота живописи настораживает и вызывает беспокойство: срабатывает житейский стереотип – чем сложнее, тем лучше.
«Вечер в Гаване» – полиптих Елены Самборской с прошедшей выставки. Восемь живописных полотен, имеющих смысловую связь. Среди кричащей, спорящей, амбициозной живописи коллег-мужчин она занимает скромный уголок зала. Впрочем, и сам сюжет до скромности прост:
Вечер. Ресторан. За столиком мужчина и женщина. По соседству такие же столики. Вино и фрукты. Уединенность и камерность. Внешне – вот и все.
И автор не торопится говорить со зрителем. Он словно ждет, когда зритель, набегавшись по броской пестроте выставочного зала, наконец успокоится, сам вернется. Вернется, чтобы начать разговор.
Кто-то заявил однажды: живопись надо созерцать. С тех пор так и заведено.
Не созерцайте живопись – слушайте! Настоящий зритель всегда тот, кто научился слушать. А если зритель чрезмерно болтлив – живопись молчалива.
Живопись не монолог – всегда диалог. Вслушайтесь в живопись!
У Елены Самборской очень выразительная и смыслонасыщенная линия: движения! движения! мир переполнен движением! чужая галактика! чужой космос! Мир необычен и полон неожиданностей. Не стоит пугаться – в сторону сомнения и ложный страх!
Погружение в область незримого – это попытка прикосновения к пространству, в котором привычных ориентиров-слов нет. Именно здесь человеческий рассудок начинает свое колдовство, приводя бессловесно-неясное в привычно-знаковое – в материал, из которого в дальнейшем строится то, что называется Мыслью. И нередко удивительнейшие находки встречаются только здесь.
И, размышляя о Творчестве, я брожу сейчас мысленно по граничной черте, разделяющей молчаливое Чувственное и словоохотливое Рациональное, черте, за которой скрывается и раскрывается тайна.
Глаза здесь беспомощны, логика – опора ума – превращена здесь в ничто. Все привычное, надежное отказывается работать здесь. Только чувства. Только чувства! Они зорче глаз, они надежней логики! И далеко не сразу я начинаю различать смысл круговорота цветов и линий.
Взгляд, пробежав по линиям рисунка, наконец спотыкается слепо – на Мысль! Мысль, что вложена аккуратно, чисто по-женски в сочетания «пятна-линии-цвета». Это и есть тот ключ, что открывает воображению зрителя все остальное. За внешней простотой и сдержанностью внезапно приоткрывается замысел – и преобразуется вокруг озаренного зрителя вмиг буквально все.
Сила этих полотен неожиданно оказывается так велика! Вы только вслушайтесь – зал гудит! Предельное напряжение!!!
Самборская! Самборская! Удивительная Самборская! И полиптих из восьми полотен – ее удивительнейший сюжет!
Чарующий скоротечный миг, ради которого не жаль отдать все! Сумасшествие, ради которого только и достойно жить! Тот великолепный порыв, когда в одночасье переворачиваются и сталкиваются с треском и звоном соседствующие пространства. И даже Время, такое консервативное в своей неумолимой инерционности и пренебрегающее вольным обращением со своими порядками, вдруг портится вместе со старыми часами на руке. Будущее, настоящее – где кто? – не разобрать.
Возможно, именно в такие минуты писателям приходят на ум лучшие на свете слова, а поэтам поющие рифмы. Точно Провидение завладевает устами ораторов, и ораторы в такие минуты ошеломляют толпу. Живо-писцы отрешенно и торопливо пишут! пишут! И не видят, не слышат… Там! Там! Там! В такие минуты все они Там! Здесь они только отсутствуют.
Последующее, что произошло со мной, можно вполне определить как утрату способности обрисовать ситуацию. Логические подходы, какими я обычно пользовался, оказались непригодными. Проверенные понятия отказались служить. Терминология не соответствовала. Вся аналитическая метода словно растеряла по дороге свой арсенал. Я мучительно искал объяснения. Кричащий восторг и необъяснимое беспокойство слились единым чувством во мне. Два взаимоисключающих начала вопреки физическим законам соседствовали друг с другом реально, образуя вкупе Нечто, что пришло впервые ко мне, что вливалось волнующим потоком в меня. Немая мука объяснить нахлынувшее терзала меня.
2.
Я отчего-то всегда был уверен, что женщины-художники подражают в своем творчестве коллегам-мужчинам. Что непременно в этом таится для них ловушка, их беда.
Утверждение абсолюта внешней Формы! Вера в чудодейственность Внешнего! Беспредельное любование Внешним! И все это итог подражания. Прелестный натурализм! – предвзято торжествовала победу во мне доморощенная формула женского творчества. И вооруженный непробиваемым бронежилетом таких убеждений, помню, я вошел в этот зал.
Уже более двух часов находился среди полотен я – так замечательно было открытие, так велико было впечатление! Но тайна необыкновенности чувства не открывалась мне. Нет, здесь в женской живописи все не так.
Так если в живописи мужчин я вполне различаю, где художник руководствовался подходом логическим, а где у него произошел всплеск эмоциональный – и он, доверившись случайной радости, в миг забросил теорию всякую; то здесь как-то все разом, все единым разом, все сразу и вместе, все в неразделимой целостности: в синтезе взаимоисключающих начал, в совместимости несовместимых частей. Но и не это главное. Главное, что отдельно взятые устремления здесь, в этом «пространстве», как бы имеют свой неповторимый специфический знак. Если ум мужчины совершает непрерывный поиск, то ум женщины как бы все время ждет. Если интеллект мужчин, образно говоря, движим навстречу Истине, то в варианте женском сама Истина движима навстречу ловцу. Женщина нетороплива, точно она догадывается о силе собственного притяжения.
И ведь действительно: женщина на полотнах Самборской – владыка Вселенной! Незрима и неоспорима ее власть! И ироническая простота живописи удесятеряет этот самый главный смысловой пафос.
– Это же Женщина! – осенило меня. – И забудь рядом с ней все слова…
P. S.
Объяснение неординарности впечатления появилось позже:
Я, мужчина-зритель, почти физически оказался в тот день на месте женщины. Я смотрел на мир знакомых вещей глазами художника- женщины. А умом привычно оставаясь самом собой. Для иллюстрации можно предложить такую картину: вы, житель пространства со знаком, допустим, минус, вдруг, оставаясь самим собой, попадаете в пространство со знаком плюс, где все понятия имеют, разумеется, перевернутый знак, где все процессы имеют как бы обратный ход. Именно такое приключение и произошло со мной. Естественно, что все стереотипы-представления, что сохранили по инерции свою незыблемость в моей голове, неожиданно и как бы без моего ведома пришли в абсолютное несоответствие. С ног на голову перевернулся понятийный аппарат – с ног на голову, соответственно, перевернулся и окружающий мир. Субъективный «перевертыш» явился в обличие дискомфорта (мы так привыкли все объяснять), а удивительное слияние душ (художника и зрителя) переросло, резонируя, в восторг.
1993 год
Н – ФОРМА
Однажды я выгнал из жизни Форму.
Да – да, я взял и просто сжег все рукописные страницы. В час творческого дерзновенья, казалось мне, что это добрая и настоящая сказка. Помню, я промучился с ней впоследствии целый год.
Не скрою, я любил ее. И даже гордился тем, что я, никто другой, создал ее. Но форма оказалась плаксивой, и часто жаловалась, виня в своем несовершенстве весь белый свет. Я жалел, хотел ей помочь. Но чем больше я старался, тем печальнее становилась она. Она мучила меня, точно капризная женщина. Она терзала меня, и этим все больше и больше убивала себя. Вместе с ней, мне казалось, умирал и я. В ней стал доминировать цвет печали. И наконец я с �