Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

Благодарности:

Борис Алексеевич Каганский

© Антонина Евстратова, 2026

© Борис Каганский, 2026

ISBN 978-5-0060-4757-0 (т. 1)

ISBN 978-5-0060-4758-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

АНТОНИНА ЕВСТРАТОВА

ДЕВЯТЬСОТ СТРАНИЦ ИЗ ЖИЗНИ ПОЛКОВНИКА КАГАНСКОГО

основана на реальных событиях, посвящается родным и друзьям

КНИГА ПЕРВАЯ

предисловие

Борис Алексеевич родился 13 января, 1933 голодного года в селе Еремеевка Одесской области Раздельнянского района. Отец, Каганский Алексей Леонтьевич, 1896 года рождения, уроженец села Николаевка Киевской губернии, до революции потомственный батрак, умудрился окончить два класса Церковно-приходской школы.

Революцию защищал ещё в отрядах Красной гвардии. Защищал рабоче-крестьянскую власть в Украине в отряде легендарного Щорса. По окончании Гражданской войны и началом коллективизации стране требовались механизаторы, отец был направлен на курсы трактористов, а после успешного окончания их откомандирован в село Еремеевка, где формировалась Машинотракторная станция. Работу выбирать не приходилось, полгода работал трактористом, год разъездным механиком, а с 1935 года старшим механиком.

Моя мать Каганская Раиса Степановна, 1907 года рождения, уроженка города Павлодара из семьи инженера железнодорожника, окончив Гимназию, работала в МТС при политотделе. В Великую Отечественную войну работала по направлению Эвако службы, после войны начальником сельской почты.

В 1936 году родился мой брат Юрий Алексеевич, который на отлично окончил десять классов средней школы и с третьей попытки поступил в Одесский политехнический институт на теплоэнергетический факультет и успешно, окончив его был направлен в Братск в числе первостроителей. С его участием была построена ТЭЦ, где он занимал должность главного инженера, а затем директора. Был грамотным, досконально знающим инженерное дело, умело руководил коллективом, заботливо вникал в нужды и запросы каждого работника, успешно разрешал их, за что снискал безмерное уважение, почёт и добрую память. Ушёл из жизни в 2015 году, оставив после себя достойных своего доброго имени троих дочерей и трёх внуков.

ЧАСТЬ первая

Моё родное село

В жизни каждого человека особое место занимает место, где он родился и вырос до совершеннолетия. Для меня, это моё село, родная на всю жизнь Еремеевка. Это большое село, в котором было две улицы, на одной из них, более большей проживали немцы-колонисты. С времён Екатерины второй их дома были каменные на высоких фундаментах, в основном, почти все крыши домов накрыты черепицей, были и камышовые покрытия, но они по качеству не уступали черепичным. Каждый дом состоял из двух больших половин, каждая из которых состояла из двух комнат, кухни и большой прихожей. К домам, как продолжение, примыкали пристройки: конюшня, коровник, овчарник, курятник и другие хоз. постройки. Среди больших дворов у каждого хозяина построены добротные каменные летние кухни, рядом каменные погреба и колодцы. Из деревьев во дворах росли большие белые акации и такие же большие шелковицы, плоды, которых были величиной в палец, а также абрикосы с плодами вкуснее и больше крупного персика. Приусадебные участки у немцев были не менее шестидесяти соток на каждую усадьбу, огороженные метровыми заборами из дикого камня, в их расщелинах любили селиться гадюки, ящерицы и птицы одуды. Добрую половину участков занимал виноград винных сортов, выращиваемый для собственного потребления. Вторая половина участка засаживалась овощами, урожайность была высокой и с избытком хватало его до следующего года.

Вторая улица в селе именовалась Соколовкой, дома на ней разные по достатку хозяев, но преобладали мазанки, сотворенные из дикого камня и глины или извести. Огороды были меньше, чем у немцев, ничем не огороженные, но благодаря прекрасному чернозёму и заботам хозяев, давали обильный урожай.

Недалеко от села на отшибе стоял хутор Пятихатка, где жили с незапамятных времен старожилы-украинцы. С питьевой водой были почти нерешаемые проблемы. На все село существовал один источник Артезианская скважина посреди села, до войны вода качалась ветряком, после войны вручную. А еще на лугу-выгоне для скота имелся колодец с полу-солёной водой, в остальных колодцах горько-соленая вода.

Немцы изготовили для себя цементные ёмкости под сбор дождевой воды с крыш, использовали её для полива и помывки. Климат в то время был замечательным, земля благодатная, в землю воткнешь палку, а весной она прорастала, лишь бы пару дождей в мае, так говорили агрономы.

В основном немцы говорили на своём языке и неплохо на русском, украинский, как и другие языки они игнорировали. Все остальные общались на знаменитом одесском международном сленге, а с немцами в основном на немецком. В селе находилась начальная немецкая школа, построенная еще во времена поселения немецкой общины, но довольно добротно и органично так, что здание до настоящего времени выглядит современно. Был в селе и католический костел и православная церковь. Два кладбища: Русское, обнесённое диким камнем, и кладбище немцев с двухметровым, из пиленного камня забором и красивыми кованными воротами. На могильных холмах стояли памятники из мрамора, вокруг росли цветы, декоративные деревья и кустарники. Попав туда, чувствовал себя, как в другом непонятном и грустно-сказочном мире. Как правило, проникнув туда через забор, даже самые отъявленные и хулиганистые мальчишки становились молчаливыми и в душе корили себя за незваное вторжение в мир усопших.

Весь уклад жизни в селе образовывался по установленным немецкой общиной стандартам, подъём 5.00, в 5.30 доение коров, коз и овец до шести часов. Ровно в 6 выгон скота, в 6.30 сдача молока в приёмнике базы, в 7 часов выгон на луг птицы. К 8 часам колхозники все должны были быть на рабочих местах или колхозном дворе, где получали наряды на работу. Перерыв на обед с 14 до 16 часов, затем доение скота, к этому времени пастухи пригоняли стада на водопой. Работа, как правило, заканчивалась к 19.30. Так было изо дня в день. Исключение составляли две страды: посевная и уборочная компании по уборке зерновых и винограда. Преобладающее число колхозников работало на полях, токах и виноградниках от зари до зари, и никто не роптал. Трудодень был полновесным, и люди жили зажиточно. В колхозе было 3600 гектаров пахотных земель и 1200 гектар лугов и угодий. До войны на 1400 гектарах выращивался виноград, на остальных пашнях пшеница, подсолнух, кукуруза и клевер для скота. С педантичностью немцев этот порядок насаждался годами, землю обрабатывали техникой машинотракторной станции далее МТС, которая располагалось в нашем селе. До войны МТС обслуживала 18 колхозов и в ней насчитывалось 16 тракторных бригад, в которых было по 5—6 различных тракторов, в МТС их было около восьмидесяти шести. Трактора были разных марок: колесные Фордзон, ХТЗ и универсал гусеничные ЧТЗ, НАТИ и перед самой войной ещё прибыли два С-65. Кроме тракторов в МТС было 20 прицепных зерноуборочных комбайнов, два десятка молотилок и трейлеров, а также необходимые к тракторам плуги культиваторы, бороны, катки, сеялки и сажалки.

За исполненную МТС работу, колхоз расплачивался натуроплатой и, кроме того, начислял гарантированные трудодни трактористам, комбайнерам, механикам молотилок и бригадирам тракторных бригад. За один трудодень полагалось три кг пшеницы, за выполнение сменной нормы трактористу, комбайнёру и его помощнику начислялось два трудодня. Если рядовой колхозник получал больше, то и трактористам начислялось столько же за выполнение нормы, кроме того МТС за выполнение нормы начисляла 3 рубля за выполнение нормы, к тому же начислялась заманчивая прогрессивка за перевыполнение, но перевыполнить норму неизмеримо было трудно. В целом же труд оплачивался достойно, и в сельском хозяйстве быть механизатором было престижно.

Кроме МТС в селе имелся Государственный винный завод, перерабатывающий виноград из всех колхозов района в винный спирт сырец и вино для дальнейшей его отправки на перерабатывающие винные заводы марочных и высококачественных вин. Выращивая в личных хозяйствах виноград, хозяева сами готовили вино для собственного потребления, и частично на продажу. Немцы зарекомендовали себя хорошими виноделами, а четыре семьи болгар Радовановых были знаменитыми на всю округу.

Вино пили все, по-немецки ежедневно за обедом по пол-литровой кружке на рот с 5 лет. Алкоголиков в селе не было. В магазине водка постоянно стояла на полках и покрывалась пылью, её покупали только по скорбным случаям на похороны и поминки. В селе была почта и молокоприемный пункт. А еще была фельдшерица, одна на два больших села. Но зато на хуторе жила 90-летняя баба Ганя, которая лечила всех и вся. В любое время года и суток в чем я убеждался не раз на своём опыте. Лечила на грани фантастики и всегда с положительным результатом.

Бессменным председателем сельсовета был всеми уважаемый мудрый немец Ганс Неведомский, который руководил всей хозяйственной и общественной жизнью села. Устанавливал во всем необходимый порядок и дисциплину вплоть до взаимоотношений жителей. Эти порядки и установки он насаждал с немецкой пунктуальностью, настойчивостью и педантичностью, благодаря чему село всегда выглядело ухоженным, чистым и свежепобеленным. Даже грунтовая дорога, проходившая через село, после каждого дождя равнялась и укатывалась. Во взаимоотношениях сельчан преобладал возрастной ценз. При встрече друг с другом обязательно должны были здороваться, при этом, младший должен здороваться первым, причем, снимая головной убор и поклонясь. С замужними женщинами мужчины все здоровались первыми. При разговоре старших, младшие и дети вступать в разговор не имели права, пока старшие о чём-либо их не спросят. Вот в такой обстановке проходило моё детство до 13 января 1938 года, мне исполнилось 5 лет. В этот день мать испекла что-то вкусное, выглядело это аппетитно, а благоухающий запах помнится по сей день, но что это было, уже забыл. На обед пришел отец и обращаясь ко мне объявил:

– Боря, по немецким и моим понятиям, сегодня у тебя закончилось время бездумного и ненаказуемого детства, ты переходишь во взрослую жизнь, тебе надо познать, как твои родители и другие люди своим трудом зарабатывают себе на жизнь! А раз ты взрослый, то и тебе за обедом положено вино! – он из графина налил полкружки вина. Мать, как бы невзначай, спросила:

– А, отец не боится, что сын станет алкоголиком?

Подумав, отец ответил…

– Не боюсь! У него хватит ума им не быть! – эти слова я запомнил на всю жизнь.

– А раз ты, сын, стал взрослым, то завтра едем в Понятовскую шестнадцатую тракторную бригаду, там 2 трактора не могут прийти в МТС на ремонт.

Эти поездки стали регулярными, в неделю по три – пять дней, иногда на трое суток. В бригадах, с детской любознательностью, я наблюдал, как отец и трактористы вскрывают нутро тракторов, заменяют неисправные детали и оживляют у меня на глазах этих железных могучих монстров. Детский ум, не засоренный всякой чепухой, с жадностью впитывал и все запоминал, а руки просились делать всё, что делает отец и другие взрослые, но меня к солидным механизмам не допускали, разрешали только смотреть. А, как был я счастлив, когда мне дали ключ на четырнадцать и разрешили снять шатун привода комбайнового грохота! Так, как на выездах по вечерам отец составлял заявки на детали и работал с каталогами, то я изучил их на память аж на четыре трактора – Фордзон, ХТЗ, Натик и ЧТЗ. Отец долго не верил этому, но несколько раз, проверив меня перестал брать с собой эти толстенные папки, в которых были обозначены и занумерованы для отдельных деталей все узлы и агрегаты, которых насчитывалось от 1900 до 2134 деталей. Бригадиры в разговорах с отцом спрашивали его, глядя на меня:

– Что, Алексей Леонтьевич, смену готовишь себе, не рано ли?

Отец смеялся, отвечая:

– Учиться мужскому делу никогда не рано и никогда не поздно!

Эти слова я так же запомнил. Помню и руководствуюсь всю жизнь. В бригады ездил на полуторке ГАЗ-АА и в 6 лет отец усадил меня на колени, так-как я не доставал ногами до педалей, дал впервые возможность порулить. Заявив, что следующий раз даст порулить, когда отращу ноги… Толи от неистового желания вырасти, толи естественным путем, но летом мои ноги достали педали, и отец обучил меня вождению, и даже позволял возить его ночью.

Осенью 1940 года, меня и еще два десятка моих сверстников торжественно вручили директору школы Бильману Отто Генриховичу и классному руководителю Якову Герасимовичу. Школа была немецкой и всё преподавание велось на немецком. Русский язык, как предмет обязательный был в расписании один-два раза в неделю. Школьные порядки мало сказать строгие. В стенах помещения запрещалось бегать по коридору и классам, кричать и громко разговаривать. Ходить по коридору разрешалось только вдоль стен. Зато во дворе школы разрешалось все за исключением курения и драк.

Учителями были почти все мужчины немцы, женщин было только трое. Марьяна вела рисование. Милита пение, а Полина была завхозом. Все учителя были вежливыми, доброжелательными и опрятными. Такой, как бы эталон для мужчин, они никогда не повышали голос на учеников, но были неумолимы к нарушителям дисциплины и лентяям. Пацанам за это полагалось малое линейкой по ушам и наиболее болезненное, это сообщение родителям, которые воздавали должное своим чадам согласно своему настроению и темпераменту. Учителя пользовались линейками довольно часто, но беззлобно и это считалось, как бы в порядке вещей. Никто на это не обижался, боялись одного, чтобы дома не узнали, что заработал по ушам потому, что дома ждала прибавка в несколько крат жестче. Своё ремесло учителя знали прекрасно, учили доходчиво, и к концу учебного года из вольнолюбивых и неуправляемых сорви голов образовалось вполне адекватное управляемое молодое поколение жителей.

Вот в такой обстановке весной 1941 года, я на отлично окончил первый класс начальной немецкой школы. На второй день каникул уже с отцом ездил по бригадам, умеющий читать, писать и мыслить по грамотным критериям. Понемногу отец стал приучать меня пользоваться слесарным инструментом: молотками, напильниками, зубилам, пробойникам, мечиками и лерками, отчего руки мои были всегда в синяках, царапинах и ссадинах. Отец умел всё, и мне хотелось подрожать ему делать так же, как он всё быстро надёжно и красиво. Глядя на мои побитые синяками и ссадинами руки, он с усмешкой говорил:

– Всё идёт, сынок, своим чередом, не падай духом! Со временем научишься, если не пропадет желание!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОЙНА

21 июня приехали мы с отцом с тракторной бригады, по селу ходили слухи о напряженности на границе и о нарушении её самолетами немцев, о появлении диверсантов, которых заметили даже в нашем селе. А молодежь в это время была занята предвкушением завтрашнего представления артистами одесского цирка, они уже приехали и разместились за сельским клубом. А мы дети бегали туда, чтобы увидеть льва, но видели только верблюда и зебру, льва в клетке не было видно, но он, где-то там громоподобно рычал и рявкал так, что мы приседали от страха и восхищения. Все наши помыслы были заняты ожиданием предстоящего представления.

Всё село в 3:30 утра 22 июня проснулось от незнакомого гула самолетов, которые сотнями летели с запада в сторону Киева на довольно небольшой высоте, на фоне рассветной зори, они казались большими и чёрными. Со стороны Одессы, которая была от нас в 60-ти километрах стали раздаваться мощные взрывы… кто-то произнес страшное слово «Война». А в два часа дня всем объявили, что фашистская Германия напала на Советский союз и, что наши войска успешно сдерживали фашистов на границах нашего государства. Эти известия, наши немцы приняли довольно сдержанно, а отдельные радовались, предрекая расправу над всеми не единоверцами, откровенно радовался хозяин нашей квартиры Матиас Бауман, но его мать старая Мути сказала ему:

– du tuff ты не знаешь, что по поводу этого сказал твой знаменитый родственник Вильгельм? Всё это печально закончится для всех немцев и для твоей семьи! – она старая, как в воду смотрела… 26 июня поступило распоряжение «Срочно эвакуировать всю технику МТС, работников, специалистов и их семьи своим ходом на восток в глубь страны».

Технику подцепили тракторами и к ним же подцепили телеги, оборудованные наспех по цыганскому образцу. В телеги усадили семьи и двинулись на Восток по указанным маршрутам. Двигались, как правило по обочинам или бездорожью, но вдоль прилегаемых дорог нескончаемым потоком шли колонны войск, колонны эвакуированных и просто беженцев были несоизмеримо больше войсковых. В них шла техника, какие-то вывозимые грузы, стада скота и, нескончаемая череда людей. И всему этому не было видно ни конца, ни края.

Уже на третий день сначала эвакуации попали под бомбёжку, самолётов десять налетели, сбросили бомбы на колонны войск и беженцев. Бежать и прятаться было некуда, кругом были люди, скот и техника. Мать, меня с братишкой затолкала под трактор и вытащила уже, когда вражеские самолеты совсем улетели. Впервые в жизни я увидел тела убитых и разорванных людей, части туш лошадей и коров. Крики израненных людей, безумный рев скота и душераздирающие крики, вой матерей, потерявших своих детей. В скором это все стало обыденным, бомбёжки стали ежедневными. С немецкой пунктуальностью, за исключением некоторых, бомбёжки производились в одно и то же время дня. К этому времени люди старались, как можно больше рассредоточиться. Седьмого июля добрались до Днепра, и в лесу стали ждать переправы на левый берег через единственный мост, который все время был занят переправой войск на правый берег. Потом поступил приказ: «Все прицепные к тракторам орудия отцепить и сбросить с обрыва в Днепр, чтобы не достались немцам», а ночью трактора и людей переправили на левый берег. К середине следующего дня мы добрались до села Гупаловка и в нем остановились. В этом селе жили родители директора МТС Манойло Василия Николаевича. Всю наличную технику сразу же включили в уборочную страду. С техникой в этих местах было плохо, хлеба косили на конских косилках и сноповязалках, а зачастую вручную косами и серпами, чего мы раньше нигде у себя не видели. Директора МТС на третий день Обком партии мобилизовал формировать партизанский отряд, а моего отца, так-как он имел водительские права на все виды колесной и гусеничной техники, вместе с МТС полуторкой ГАЗ-АА мобилизовали в саперную часть на строительство укреплений для войск. Немцы продолжали успешно наступать и в один из дней, нам всем эвакуированным объявили, что надо уходить на запад. К этому времени все уже знали о чинимых фашистами на оккупированных территориях зверствах над жителями и особенно над эвакуированными, посему моя мать взяла нас с братом за руки и повела в идущем на восток нескончаемом потоке беженцев.

Наш путь лежал через село Ряска, в котором находилась воинская часть, куда был мобилизован мой отец, но прибыв туда, мать ничего толком не узнала, кроме того, что он жив, недавно при бомбежке был легко ранен, сейчас где-то в километрах ста отсюда возит лес на сооружаемые укрепления. Мы ждали его три дня, а фронт подходил всё ближе, уже была слышна артиллерийская канонада. Опять мать взяла нас за руки и повела в общем потоке беженцев на восток. Снова бомбежки, опять жертвы, опять нескончаемая жара днём, жажда и голод всё время.

А со стороны запада нарастал, усиливаясь гром артиллерии, где-то в окрестностях города Чугуева заночевали в лесу, греясь у костра, так-как кончался сентябрь и ночи становились холодными.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВСТРЕЧА С ОТЦОМ

Проснувшись и услышав, какой-то непривычный вой моторов со стороны дороги, я решил посмотреть, что это может быть? Это шли танки большой длинной колонной, а когда танки прошли, на другой стороне дороги увидел машину ГАЗ-АА, раскрашенную в камуфляж, которым пользовались только саперные части. Я перебежал дорогу и увидел возле машины четырех женщин и душ шесть детей разного возраста, но явно не старше меня, водитель военный по другую сторону машины клеил камеру автомобильной шины. Поздоровавшись с женщинами, я пошел к водителю, в надежде, что-либо узнать об отце. Военный приподнял голову, и мы узнали друг друга. Это был мой родной отец, с которым мы расстались более двух месяцев назад и ничего не знали друг о друге кто где, что и как? Оказывается, с перевозок грузов отца отозвали в часть спустя три дня, как мы покинули это село.

Немцы были уже совсем близко, командование части поставило отцу задачу вывезти в глубь страны семьи командного состава бригады для чего были выданы соответствующие документы пропуска, аттестаты и запас бензина. Нам очень повезло, мы пересели в машину, немного, потеснив остальных, вещей у нас не было кроме маленькой котомки, в которой были документы, два полотенца, кусок хозяйственного мыла, торбочка с солью и армейская фляжка с питьевой водой. В этом потоке двигались очень медленно. Только в конце октября добрались до Терновки конечного пункта, указанного в предписании. Здесь отцу надлежало перевезти семьи на железнодорожную станцию, отправить их по железной дороге в глубь страны к родственникам, но сделать этого не смог, все эшелоны, следовавшие на восток, были переполненными, даже усилия военного коменданта результатов не дали, и отец, через неделю ожидания в связи с сильным похолоданием привез их к нам в Терновку.

Для семей эвакуированных сельскохозяйственных специалистов дирекция Терновской МТС выделила двухэтажный большой деревянный барак, нам досталась большая комната на первом этаже, по середине комнаты стояла большая чугунная печь, труба из неё уходила куда-то в стену, печь была всеядной и прожорливой, но помещение нагревалось быстро и надолго, в основном её топили отработанным тракторным маслом сдобренным нефтью, цистерна с нефтью стояла недалеко от барака. Переработка набиралась в ведро и выливалась в двухведерный бачок, висевший на стене, от него шла через краник медная трубка прямо в топку, регулировать краником, к которому из детского персонажа был допущен только я. Ночью в печь загружались битые кирпичи, днем замоченные в переработке. Медленно обгорая, они до утра поддерживали в помещении тепло. Командирские семьи, вернувшиеся со станции, поселились в нашей комнате, так-как все комнаты в бараке были переполнены людьми. В нашей комнате оказалось сразу шесть взрослых и восемь детей. Из детей самая старшая была Эллочка Панфилова, старше меня на два года. Эта своенравная и взрывная особа была отменной ябедой и скорой на руку, она любила верховодить всем и вся, из-за чего мы с ней дрались ежедневно, а то и по несколько раз в день. Дрались беззлобно, но до победного конца, пока я, или она не соглашались с поражением. Дрались в основном за власть, не желая уступать друг другу. Получив от меня заметные отметины, она всегда ябедничала на меня моей маме. Мать же никогда не желала разбираться в дрязгах, зная меня всегда считала виноватым во всём мою персону и мне доставалась выволочка, чему несказанно радовалась змеиная мордочка Эллочки. Утром рано все родители уходили на работу, оставляя детей на попечение мальчиков мне, а девочек Элле, а за общее руководство у нас с ней начиналась война до рукопашной. По уходу родителей необходимо было собрать с пола сено, на котором все спали, сложить его в углу, намочить пол и замести его два раза, принести в бачок переработку, залить её туда, вытащить обгоревшие за ночь кирпичи и замочить их снова, добавив туда взамен, рассыпавшихся новую порцию. Гулять на улицу мы не выходили, там было холодно и морозно. Теплой одежды не было никакой. На всех имелось чудом сохранившееся Эллочкино легкое осеннее пальтишко, которое нам с нею было выше колен, у остальных оно волочилось по полу. Из обуви для всех были старые резиновые боты Эллочкиной мамы тети Гали, мы в них напихивали газеты, обматывали ноги газетой, подвязывали их к ногам, и так бегали с Эллой поочередно по воду, за кирпичами, переработкой и по другим нуждам. Малышей выпускали, одевая только в туалет по большому, и выглядывали их, чтобы ненароком не заблудились. Жить долго в Терновке не довелось, немцы возобновили наступление. Поступило распоряжение снова эвакуировать МТС и её работников с семьями. Все четыре семьи, которые жили с нами заявили, что теперь они с нами не расстанутся до окончания войны и поедут вместе с нами. Отец сколотил на двух телегах кибитки, заполнил их соломой и сеном, в которые зарылись и дети, и взрослые. Морозы усиливались, все простудились и заболели корью, к этому времени мы прибыли в районный центр Таловая. Нас детей сразу положили в районную больницу. В тепле с хорошим питанием и уходе, нас буквально за неделю поставили на ноги, а главный врач больницы, через эвакопункт добыл для всех нас 5 больших телогреек и 4 пары брюк, а от себя вручил матерям несколько списанных старых простыней и халатов. Дотошно разъяснял матерям, как из телогреек и брюк самостоятельно вручную пошить детям теплые комбинезоны и чуни на ноги. Разъяснял так понятно, что даже я понял, как надо делать, кроме того начертил на бумаге весь процесс операций и даже пронумеровал. Сам врач был старый, худой и высокий, с козлиной острой бородкой, как у Всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина, и фамилия его тоже была Калинин, а вот имя и отчество, я запамятовал. А сочувствие и доброта сочились не только из его глаз, а с него самого, с его слов и движений. Были и есть на свете такие люди, сам видел.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ДЕД ТИХОН

В Таловой с размещением людей было очень сложно, все дома и помещения были забиты людьми, поэтому технику и людей Терновской МТС отправили в поселок, именуемый как четырнадцатый участок. Здесь нас расселили по семьям на подселение к хозяевам домов, в них было уютно, тепло и чисто. Мы попали к хозяевам Тихоновым, из которых хозяйка Вера с утра и до поздней ночи работала дояркой на скотном дворе в колхозе. В доме постоянно оставался дед Тихон, ему далеко за 90 лет, но физически, он был ещё крепок для своих лет и обладал хорошей памятью и умом, а ещё был Саша, дед всегда величал его Александром. Ему шел 17 год, у него было что-то с ногами, он по хате ходил на костылях. Он был умным, грамотным и красивым парнем. В школу он не ходил, грамоте учил его дед Тихон. Изредка приходили школьные учителя, готовившие его к выпускным экзаменам за 10 класс средней школы. Саша был высок и худощав, общителен и доброжелателен. Его многому научил дед, но сам он всегда был хмур и молчалив, а Саша словоохотлив и контактен. Он отлично рисовал и для этого у него было всё: карандаши простые разной твердости химические и цветные, разноцветные грифели и грифельная доска, разные краски от акварельных до масляных, разные растворители и клей, кроме всего этого была святая святых большая, еще дореволюционная дедова готовальня, которую я увидел впервые в жизни, а кроме того у него было много разной бумаги вплоть до рулонов ватмана, всего этого в магазинах тем более в деревнях, давно уже не было. Все это загодя ещё с началом войны заготовил мудрый, опытный, прошедший несколько войн дед Тихон. По субботним вечерам, после ужина, когда часы ходики с гирями кукушкой пробивали 8 часов, дед устраивал всем домочадцам вечер чтения сказок. На его тумбочке в углу под иконами лежали две огромные допотопные книги с сказками. Поднять эти книги кроме деда никто не мог и не имел права. Листы в них были толстыми и большими, а первые заглавные на странице буквы были так искусно нарисованы, что их разглядывать можно было бы целый день. Каждая страница в книге содержала на верхней половине красочный рисунок по этой сказке, а нижняя половина была заполнена текстом. Рисунки были нарисованы так красиво и чётко, что чесались руки попробовать, нарисовать подобное. Уроки нашей учительницы в первом классе, научившей нас правильно держать карандаш, мел, грифель и кисточку не пропали даром. А пример Александра и его поощрение меня, а также желание хоть, как-то быть чем-то подстать ему, разжигали страсть учиться у него и рисовать. Я попробовал, что-то и у меня получилось, Саша показал деду мой рисунок, срисованный с какого-то учебника по истории, это был портрет Кутузова. Рисовал я его без сетки и довольно быстро. Дед внимательно посмотрел, хмыкнул, подошел ко мне и произнес:

– Александр, запомни, у него это природный дар! – и поощрительно похлопал меня по плечу и сказал мне:

– Тебе, сынок рисовать надо и набивать руку, Александр в этом тебе поможет!

Объявили мобилизацию в действующую армию мужчин рождения 1896 года и 14 декабря 1941 года. Отец несмотря на то, что у него, как у специалиста механизатора сельского хозяйства была броня добровольно, отказавшись от нее, ушел на фронт. И с тех пор до лета 1943 года, мы не знали о нем ни слуху и ни духу. Жизнь продолжалась, мама работала в колхозе, а мы с братишкой Юрой были на попечении деда Тихона и Александра. С 8 часов утра Саша занимался с дедом уроками по школьной программе, а с 12 дня и до темноты, он работал, рисуя игральные игры, которых тогда в продаже не было и в помине. Их заказывали женщины для гадания в семьях, с которых ушли на фронт мужья, сыновья и родственники. Делал Саша карты искусно, красиво, чисто и профессионально. На глазах у меня он размечал ватман тонко заточенным карандашом под длинной линейкой сразу два комплекта, первый комплект-это была обратная, а вторая лицевая сторона. Вырезал он их перочинным ножом, с вставленным туда половиной лезвия безопасной бритвы. Заготовки получались ровными и одинаковыми. Нарезав заготовки, приступал к рисованию обратной стороны карт. Рисовал он рейсфедером из готовальни, используя черную и синюю тушь. Закончив обратную сторону, приступал к рисованию карт, сначала вальтов потом дам, королей и завершал бубновым тузом, затем раскрашивал согласно цвету масти цветными карандашами, после этого, он вырезанными из резины печатками отпечатывал знаки масти специальной краской, им же приготовленной черная из печной сажи с добавлением туда столярного клея и хозяйственного мыла, а красные масти из губной помады, вымоченной в спирте, высушенной и затем разбавленной в столярном клее с мылом. Подготовив обе стороны, приступал к их склеиванию. Клей, он готовил сам из картофельного крахмала с добавлением чайной ложки бумажного клея «Гуммиарабик» и пару капель столярного клея на пол стакана, все это он варил в глиняном горшочке на плите, давал ему остыть, и теплым мягкой кисточкой наносил на склеиваемые поверхности тонким равномерным слоем, накладывал друг на друга с помощью шаблона, сделанного из двух линеек, скрепленных между собой под прямым углом. Затем каждую карту ложил на стекло, накрывал стеклом, а сверху ставил гирьку и до утра карты сохли на печи. Затем Саша с обеих сторон их пропитывал натуральным воском, и последней операцией было чистое обрезание под маленьким металлическим шаблоном прессом всей колоды карт, опасной хорошо выправленной на ремне бритвой, после выемки из-под пресса карты были готовы к применению по назначению и отличались они от фабричных только несколько сероватой поверхностью из-за пропитки воском, парафина для пропитки достать было невозможно. Но это ещё не все, что мог Саша. Он изготавливал на конопляных холстах прикроватные коврики и ковры, срисовывая сюжеты из дедовых книг сказок. Ковры и коврики были настоящими произведениями искусства. Сначала из картона по увеличенному рисунку он вырезал из бумаги шаблон, разбавлял масляные краски до жидкого состояния, парикмахерским пульверизатором наносил в нужные места, а затем по мере подсыхания красок тонкими кисточками вырисовывал детали и тени. Все это он делал, не спеша аккуратно и с любовью. Дед при работе никогда его не поправлял, увидев что-то не так, он только хмурился и отворачивался, а когда внук отрывался от работы, дед всегда начинал свои замечания со слов:

– Мне кажется, Александр, что вот здесь надо было сделать вот так или так!

Все это, как процесс изготовления карт, ковриков и взаимоотношений старших с младшими хорошо запоминались детским еще умом, а затем сгодились в жизни и жизненных ситуациях. Помню, как сильно мне хотелось, хоть попробовать делать то же самое, что делает Саша. Мне казалось, что и я так смогу, но мне ничего серьёзного не доверяли кроме растирания красок, клея и точилки карандашей в чем я набил руку. С наступлением весны потеплело, и дед в солнечные дни позволял мне с братом погулять на улице. Там мы сдружились с соседскими мальчишками, мы играли в снежки, бегали на пруд, который вскрывался от льда и катались на льдинах, отталкиваясь длинными палками, достававшими до дна.

В один из таких дней, мы мальчишки увидели, что соседский Петька, он был ровесником Саши, осенью должен был призываться в Армию, несёт в руках разглядывая, что-то блестящее красивое, мы все окружили его, расспрашивая, что это такое и, что с этим делать?.. Это была бронзовая трубочка и на конце её был белый колпачок длиной со спичечную коробку. На вопрос что это? Он ответить не мог, но, что будет с ним делать заявил:

– Буду из трубки делать мундштук, а может и два! Вот срублю этот колпачок, распилю, а потом разрежу, и обточу напильником! – мы все, а нас было шесть мальчишек увязались за ним, зайдя в дом все сняли валенки, теплую одежду и обступили стол, на который он, как наковальню поставил тракторный поршень, взял зубило, приставил к белому колпачку и ударил молотком. Оглушительный взрыв, дым, крики, кровь на всех шестерых, целым остался старик плотник, который в дальнем углу чинил деревянный диван, он и кинулся оказывать первую помощь. Мы все оказались посеченными мелкими осколками. У всех с лица и рук текла кровь. Больше всех пострадал Петька, у него была разворочена кисть на левой руке и у моего братишки Юрке, довольно крупный осколок попал в грудь под левый сосок, он был без сознания. На взрыв сбежались люди, прибежала наша мама, быстро запрягли коней, Петьку и моего братишку увезли в больницу за 7 километров от нашего села. В больнице раненых оставили на неделю, а мама осталась с Юрой. А дед Тихон объявил мне:

– До приезда матери с братом и пока не заживет твоя посечённая морда, улицы тебе не видать!

Приехала мама с братом, ему сделали операцию и вынули один осколок, а их, как оказалось было два, второй по какой-то причине удалить не удалось и перенесли операцию на август месяц. А в конце мая немцы опять предприняли крупное наступление, и всем эвакуированным было предложено перемещаться на восток в направление Тамбова. На пять наших семей было выделено из колхоза два мерина, большая телега, мешок муки, ведро пшена, два ведра гороха и два мешка картошки. Лошади сразу всем детям приглянулись и полюбились. Это были добродушные повидавшие виды работяги. Один был серый и звали его по масти Серый, второй был буланый с черными большими пятнами и звали его Мочалов. На привалах нам с Элкой вменялось пасти их и присматривать, чтобы не дай Бог их никто не угнал. Это были добродушные коняги, исключительно добрые к детям, особенно малым. Они позволяли нам с Элкой залазить на их спины и ездить без уздечек, держась только за гривы, пока они паслись и возили нас к речкам, ручьям и колодцам на водопой и купание

В связи с тем, что немецкая авиация бомбила колонны войск и беженцев в основном днем, наши матери приняли решение передвигаться только по ночам, а днем пережидать в глубине леса или других зарослях

ЧАСТЬ ПЯТАЯ