Восьмигласие мироздания

Не будет преувеличением сказать, что к храму меня привел прежде всего сам храм. И внешнее убранство уцелевших православных церквей, и сама служба не могла не очаровать слух и зрение семилетнего военно-послевоенного ребенка. Привела меня в храм мама – актриса, дворянка из славного рода Челищевых. Она же пошла на смелый шаг, окрестив меня в 1950 году тайно, ночью во время гастролей в Клинцах. С тех пор, где бы мы ни жили, я в первую очередь устремлялся в церковь к Литургии и Всенощной. Неудивительно, что во время каникул в Угличе я стал алтарником в единственной действующей церкви на краю города. Облачившись в стихарь, я ощутил такую радость и благодать, которая не покидала меня всю жизнь. Ну а в пятнадцать лет в обители в углических лесах мне посчастливилось стать духовным сыном будущего архиепископа Костромского и Галического иеромонаха отца Кассиана. Он тогда вернулся из заключения, пробыв в ссылках более десяти лет. Тогда под его руководством прочел я не только Новый Завет, но и запрещенное Добротолюбие. Потом, уже в студенческие годы, окормлял меня и принимал в своем доме архиепископ Казанский и Чистопольский Михаил. Тогда-то и зацепил меня КГБ, одержимый манией антирелигиоза. Они так и не могли от меня отцепиться аж до 30 августа 1990 года. Завели дело по статье «антисоветская пропаганда и агитация» и все только потому, что я всю жизнь был верующий и православный.

Мои наставники и просветлители – как сегодня, слышу их голоса, отчетливо, до самой тонкой интонации и модуляции. Вот стою возле патриаршей кафедры в Елоховском и слышу его абсолютно молодой голос, как будто ему не девяносто, а девятнадцать лет. Это одно из последних Богослужений патриарха московского и всея Руси Алексия Первого. Разве это не чудо Божие? Конечно же, чудо!

Вот в угличских лесах тихая обитель, до которой я в свои пятнадцать лет прошел пятьдесят километров, и вот беседую в 1957 году в тихой келье с иеромонахом отцом Кассианом, отсидевшим в тюрьмах и ссылке несметные сроки. Он кажется мне очень дряхлым и старым, но весь светится и сияет. На стене старинная линогравюра – монах в келье и смерть с косой, с ним беседующая. Отцу Кассиану в то время лет шестьдесят пять, но в моем возрасте казалось, что сие мафусаиловы веки. Принимаю его благословение как прощальное и последнее. А он дожил до девяноста и стал после нашей встречи архиепископом Костромским и Галичским. И кафедра его процветала, несмотря на все лютейшие атеистические гонения. Разве не чудо? Конечно, чудо. И говорил-то со мной слабым голосом, почти шепотом.

А вот на Большой Ордынке праздную в храме престольный праздник Всех скорбящих Радосте. Архиепископ Киприан, сияя очками, в которых отражается сияние паникадила, произносит проповедь. «Икона чудотворная Всех скорбящих утрачена. Но разве не видим мы ее в подлиннике, когда поднимаем взор свой к звездному небу. Разве весь свод небесный не Ее лик». И я замираю от счастья. Ведь эта тема моей будущей докторской – моей будущей монографии «Поэтический космос», пробившейся сквозь все цензурные запреты в печать в последние годы атеистического правления. И это как раз в то время, когда меня отстранили от преподавания в Литинституте за религиозные лекции.

А как забыть архиепископа Казанского и Чистопольского Михаила, принимавшего меня после вечерни в своем бревенчатом доме. Вот вручает он мне старинное полузапрещенное издание Добротолюбия с трудами Паламы об исихическом сияниии. А я-то видел это сияние вокруг своих духовных наставников и во время Богослужения, и в тихих наших уединенных, почти что тайных беседах.

Сегодня-то наука знает о невидимых нейтрино, проходящих сквозь всю вселенную, не замечая ее материи, и гравитационные волны, идущие от черной дыры, поймали, хотя сам Эйнштейн не верил, что их когда-либо удастся нащупать приборами. Но я-то вижу, чувствую ежечасно исихическое сияние, исходившее уже при жизни от благодатных православных священнослужителей – моих духовников и учителей.

Среди моих гениальных просветлителей, конечно, и он – Иннокентий Смоктуновский. Трепетно и искренне верующий гений. Эта вера дала ему возможность и силы, пройдя сквозь войну, немецкий плен и последующие гонения, сыграть впервые после Москвина роль истинно праведного царя Руси Федора Иоановича. Вот стихотворение, которое я прочитал тогда Смоктуновскому:

«Вот спасибо, дружочек. Как ты хорошо написал», – говорил Смоктуновский. И вот еще одно чудо. Ныне я прихожанин Храма Малого Вознесения, куда по переходу подземному проходил из Кремля царь Федор Иоаннович. И разве это не райское блаженство – предстоять перед Господом у тех же Царских врат, пред которыми молился праведный царь Руси, и молиться в том самом храме, где старостою был друг Пушкина поэт князь Вяземский.

Ангелическое стихосложение

Восемь гласов открыла во сне сама Богородица Роману Сладкопевцу. Два гласа на слух знают и слышат все. Это жизнь и смерть.

Жизнь – глас третий. Смерть – глас восьмой.

Поэзия Державина и Маяковского – глас третий. Некрасов, Ахматова, Бродский – в основном заунывный восьмой. Между ними оттенки остальных шести гласов. Их воспринимали певчие без всяких нот по нехитрой песенке, где каждая строка – глас:

1 – Грядет чернец из монастыря

2 – Встречу ему другий чернец

3 – Сядем, брате, побеседуем

4 – Откуда, брате, грядеши?

5 – Из Константина града

6 – Жива ли, брате, мати моя?

7 – А мати твоя давно умерла

8 – Увы-увы, мне мати моя

По смыслу строк любой легко определит интонацию. Каждый глас имеет и разговорный произносимый и певческий поющийся вариант. Вот посередке между ними и живет поэтическая строка. Она произносится, но поется. Поется, но произносится. Когда одновременно поется и произносится, но молча, – значит читается про себя.

Горизонтальная восьмерка – знак бесконечности, а церковное восьмигласие есть бесконечность вертикальная, уносящая ввысь. Середина же этой звуковой восьмерки в человеческом горле. Не могу не вспомнить тут озарение православного физика Даниила Панина. Он выведен в образе зэка Нержина в романе Солженицына «В круге первом». Вдова Даниила Панина, приехав из Франции, пришла ко мне в «Известия» в 1992 году с его книгой «Христианская физика». Панин пришел к выводу, что поток трансфизических частиц движется лентой Мебиуса, огибая нижней частью восьмерки сердце. Центр этой восьмерки в горле, а верхняя часть охватывает мозг. Я уверен, что Даниил Панин прав. Его утверждение, что душа концентрируется в горле очень даже понятна мне как поэту. Ведь именно горло создает все восемь интонаций, часто понятных даже без слов. Интонацию понимают и животные, и птицы. Словом, все живое.

О восьмеричных энергетических квантовых вибрациях говорил Нильс Бор, когда приезжал в Советский Союз. Эти энергетические всплески охватывают все мироздание и никуда не исчезают даже после смерти человека. Но я и без физики это знал и чувствовал с детства, предстоя в стихире в Алтаре и поднося священнику кадило во время богослужения. Православное восьмигласие пронизывает все мироздание, вознося человека к Богу.

Снаружи мы часто видим купола храмов, усыпанные звездами. Изнутри же купол часто изображается как видимое небо с облаками, так и незримое мистическое небо, откуда на нас нисходит благословение Святой Троицы во всех трех ипостасях. В древних храмах это чаще всего Лик Спасителя или Господь Вседержитель на троне и во облацех. Однако со временем, по мере достижений в астрономии и в космологии, мистическое небо перестало быть очевидным, поскольку во всех гимназиях и университетах изучалась и физика Ньютона, и астрономия Коперника.

Ньютон был человеком верующим и рассматривал свои научные открытия как физикокосмические комментарии к своим богословским воззрениям. Космос Ньютона тем не менее стал большим соблазном для миллионов верующих. Бесконечное, абсолютно бездушное пространство и такое же бездушное бесконечное время, в которых, как айсберги в океане, плавают холодные массы материи, тоже абсолютно бездушной. Что же касается человека, то его в этой пустующей вселенной и вовсе не разглядеть. Кто он такой по сравнению с бесконечностью.

Космос Гете и космос Ньютона формально не соприкасались друг с другом, хотя совершенно очевидно, что «Фауст» написан человеком, принявшим в целом ньютоновский образ мира. Ньютон предшествовал Гете, но сегодня редкая космологическая модель обходится без прямых или косвенных обращений к «Фаусту».

Ужас Тютчева перед всепожирающей бездной космоса был мотивирован ньютоновской пустой Вселенной, где времени и пространства бесконечно много. «И мы плывем, пылающею бездной со всех сторон окружены».

Огненная небесная книга пылала перед глазами Александра Блока уже в XX столетии:

Глубинными корнями уходит этот образ в безмерное прошлое. В Апокалипсисе и в других «звездных» книгах поэтично рассказывается, как в «последний день» срываются семь огненных печатей (видимо, семь планет) и небо сворачивается, «как свиток». Об этом же говорится в индийских «Упанишадах», где время и пространство свернулись, как свиток.

В сознании древних пылающая огненными письменами «небесная книга» была наподобие пергамента развернута над головой человека.

Прочитав эту книгу «от Альфы до Омеги» – от первой до последней буквы алфавита, поэт вмещает в себя всю Вселенную. Отныне он становится живым космосом, вмещающим в себе все мироздание.

До нас дошло русское сказание о «Голубиной книге», спрятанной на «огненном древе» Млечного Пути. В прошлом оно опиралось на общие индоевропейские фольклорные корни, а в будущем ее огненные тексты отразились в зеркале византийской мифологии.

И в «Упанишадах», и в «Апокалипсисе», и в «Голубиной книге» говорится о «космическом человеке», из которого возникает мир. Подобно Фениксу горел и не сгорал Пуруша в индийских «Упанишадах»:

В русской «Голубиной книге» князь Владимир спрашивает у царя Давыда Овсеевича:

И Давыд Овсеевич читает ответ по книге:

И в космогоническом гимне «Упанишад», и в русской «Голубиной книге» космос творится из человеческого тела и подобен ему. Космос – это как бы расширенное в перспективе зрения человеческое тело: солнце – глаз, ветер – дыханье, земля – туловище, небо – голова.

Насколько живучей оказалась эта метафора, можно судить по видению Аввакума в тюремной земляной яме, откуда он пишет царю Алексею Михайловичу о том, как «…в нощи вторыя недели, против пятка, распространился язык мой и бысть велик зело, потом и зубы быша велики, а се и руки быша и ноги велики, потом и весь широк и пространен под небесем по всей земли распространился, а потом Бог вместил в меня и небо, и землю, и всю тварь… Так добро и любезно на земле лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти…»

Это чрезвычайно примечательный образ, когда человек, как бы выворачиваясь наизнанку, вмещает в себя и небо, и звезды, и всю Вселенную. Он становится не узником, заключенным внутри вселенской бездны, а ее наиполнейшим вместилищем.

Поэта не смущает, что человек мал, а Вселенная неизмеримо больше, ибо для него есть иное, тайное зрение, где меньшее вмещает большее, а последний становится первым. Так материнское чрево могло вместить и «содеять» всю Вселенную, ибо само Рождество виделось как такое же выворачивание наизнанку всего вселенского чрева: «…Ложесна бо Твоя престол сотвори и чрево Твое пространнее небес содела…»

Само небо становилось как бы сброшенной кожей вселенского человека, а его телесная нагота затмевала сияние всего мироздания: «Одеялся светом яко ризою, наг на суде стояще и в ланиту ударения принят, от рук, их же созда».

Если «Царь Небесный» предстоял наг, то царь земной, наоборот, облачался в звездные ризы – «одеялся светом». Он надевал на себя корону, усыпанную драгоценными камнями, символизировавшую звездный купол, усыпанный звездами, и он держал в своих руках державу и скипетр – луну и солнце.

Ярчайший образ такой человекоподобной Вселенной и такого вселенского тела запечатлен в архитектуре древнерусского храма. Здесь купол символизировал невидимое небо, а нижняя часть – землю; вся служба в песнопениях и действии повторяла космогоническую историю сотворения мира и человека.

Светлое здание невидимой внутренней Вселенной, казалось, содрогнулось и рухнуло, когда Петр I привез из Европы готторпский глобус и установил его на бесплатное обозрение. Грозный самодержец призывал этим шагом отвратить свой взор от символической иллюзорной Вселенной храма и обратить его в реальную звездную бесконечность. Внутренний купол готторпского глобуса – первого русского планетария – должен был заменить собой внутренний купол храма. Смотрите, вот она, звездная бездна, окружающая человека. «Открылась бездна, звезд полна; Звездам числа нет, бездне дна…» – восторженно писал Ломоносов об этой Вселенной. Что было делать в этой бесконечности человеку? Она рождала и восторг, и смятение:

Срывалась внешняя позолота, с храмов падали на землю колокола. Но вместе с тем срывалась и космическая оболочка с телесного облика человека. Теперь царь не выходил к народу «одеянный светом, яко ризою». Ризы, символизирующие звездное небо, были сброшены, их сменил скромный мундир бомбардира Преображенского полка. Трудно было представить эту обыденную телесную оболочку вместилищем всей Вселенной. Недаром Петр I так любил демонстрировать хрупкость и непрочность человеческого тела, заставляя придворных присутствовать при вскрытии трупов. Петр словно хотел сказать голосом своей эпохи: посмотрите, здесь все чрезвычайно просто, здесь нет никаких небес, здесь только мускулы и кости.

Отец Петра, царь Алексей Михайлович, с трепетом читал письма Аввакума, где тот говорил о своих вселенских видениях. На Петра такое письмо не могло бы произвести серьезного впечатления. Тело перестало быть «телесным храмом». Храм превратился в здание, демонстрирующее могущество «архитектора Вселенной», блещущее парадом и подавляющее своей мощью. Петропавловский, Исаакиевский, Казанский – вот соборы петровской и послепетровской эпохи. Их не сравнишь с храмом Покрова на Нерли, с соборами Московского Кремля, с Киевской и Новгородской Софией. Образ человекоподобной вселенной исчез. Купол стал больше похож на потолок планетария. Каково место человека в этой бесконечной звездной бездне?

У Державина это слепящий восторг человека, находящегося в центре звездной бесконечности и управляющего ею:

Однако предсмертные строки поэта пронизаны другим ощущением. Восторг сменяется глухим разочарованием и ужасом перед черной бездной, поглощающей человека. Умирая, на аспидной доске поэт начертал мелом такие слова:

Зияющее «жерло вечности», пожирающее человека, – вот что увидел поэт в окружающем его мировом пространстве. Теперь сама Гея – природа, стала пожирательницей своих детей. Именно так и говорится у Тютчева об этой пожирающей бездне – природе:

Все та же пылающая бездна «звезд полна», но теперь она рождает другие образы. Пусть это не Хронос, пожирающий своих сыновей, а пушкинская «равнодушная природа» – природа-мать, но мать, равнодушная к своим детям. Это не Богородица – матерь мира, о которой пелось, что чрево ее пространнее небес. Это не заступница, спускающаяся в ад, чтобы облегчить муки грешников в «хождении по мукам». Это равнодушная, чуждая человеку космическая природа, как ее видит Державин:

У Достоевского Иван Карамазов в воображаемой беседе с чертом припоминает забавнейший анекдот, сочиненный им еще в гимназии. Некий человек после смерти за свои сомнения обречен шествовать по Вселенной, по той самой пустой Вселенной, в которую он глубоко верит: «…Присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке квадриллион километров…» Путник прошел это расстояние за биллион лет. «Как дошел! Да где ж он биллион лет взял?» А черт ему отвечает: «Да ведь ты думаешь все про нашу теперешнюю землю! Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца земля – ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и все в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая…»

Откуда у Ивана Карамазова образ такой ледяной мертвящей Вселенной?

От Ломоносова до Достоевского длинный путь. Пожалуй, тот самый космический учительный квадриллион километров, тот самый биллион лет, символизирующий скачок от одного образа мироздания к другому. «Всепоглощающая бездна» Ломоносова, Державина, Тютчева и Достоевского берет свое начало в «Началах» Ньютона. Да, это ньютоновская бесконечная бездна, простирающаяся вглубь и вширь периодически, однообразно и монотонно. Это ньютоновское бесконечное время и бесконечное пространство, пожирающее миры и дела людей. Здесь царил однообразный безжизненный космос, и порой казалось человеку XIX века – «его же царствию не будет конца». Но конец этому царствию наступил в XX столетии.

Оказалось, что нет этой бесконечной бездны, оказалось что нет абсолютного пространства и абсолютного времени. Оказалось, что мир не так прямолинеен и две параллельные могут пересекаться. Ведь еще в 20-х годах XIX столетия об этом говорил Лобачевский. Говорил, но его высмеяли, не поняли. Над воображаемой геометрией смеялись, называя ученого «воображаемым профессором». Лобачевский пытался проверить свою геометрию в космосе, измеряя астрономические звездные расстояния, он пытается открыть для этого специальный семинар в университете, вести высшую геодезию и теорию фигуры земли, но ученые мужи отклонили это ходатайство. На эвклидову-то геометрию времени не хватает, а тут еще какая-то воображаемая!

На могиле Лобачевского в Казани и сегодня можно прочесть чугунную эпитафию: «Член общества Геттингенских северных антиквариев, ректор Казанского университета, многих орденов кавалер…» Чего только не перечислено! О геометрии Лобачевского ни слова. Ни слова о том, что сделало имя этого человека бессмертным.

Может показаться странным, но космологический смысл открытия Лобачевского раньше ученых осознали писатели: Достоевскому принадлежит первое слово художника о неэвклидовом космосе Лобачевского. Глубину этого образа понял только Эйнштейн. Об этом свидетельствуют воспоминания А. Мошковского об Эйнштейне: «Достоевский! – Он повторил это имя несколько раз с особенным ударением. И, чтобы пресечь в корне всякое возражение, он добавил: – Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс!»

Попробуем осмыслить глубину этого откровения. Вспомним еще раз страшный холодный космос с квадриллионами километров и биллионами лет, по которому уныло бредет в своем воображении Иван Карамазов. Или – еще страшнее – космос Свидригайлова, когда он объясняет Раскольникову, что так называемая вечность и будущая жизнь, может быть, всего лишь навсего темная банька и пауки по углам. Но пытливый ум Ивана Карамазова проникает за пределы этой Вселенной. И тогда он шепчет свой трагический монолог: «Но вот, однако, что надо отметить: если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства».

Здесь Иван Карамазов глубоко заблуждается. Оказалось, что «мир создан» не только по эвклидовой геометрии. Оказалось, что и в космосе, и в микромире действуют законы неэвклидовой геометрии. Да и человеческий мозг кроме трех измерений пространства сегодня оперирует понятиями об эн-мерных пространствах. И мозг оказался шире, и мир сложнее. Это и возмущает Карамазова: «Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее – все бытие было создано по эвклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Эвклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности».

Так оно и оказалось в общей теории относительности. Была открыта четвертая, пространственно-временная координата, указывающая меру искривления пространства. В таком искривленном пространстве как раз через точку вне прямой можно провести не одну а множество прямых параллельных данной. Наглядно этого увидеть нельзя. Здесь огромный скачок от космоса видимого, где всё, даже закон всемирного тяготения, можно продемонстрировать в школьном классе, к иному, невидимому космосу Лобачевского и Эйнштейна. Этот переход от наглядности не в силах совершить Иван Карамазов. Его рационалистическая душа, выношенная в чреве готторпского глобуса-планетария, протестует и вопиет: «Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не могу понять, то где ж мне про Бога понять. Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего… Все это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях».

Истинно православный верующий Достоевский проник здесь в самую суть трагедии атеистического сознания русской интеллигенции XIX века. Дело в том, что XVIII век, изгнавший из Вселенной восседавшего на облацех Саваофа, разрушив семь хрустальных сфер и погасив звездные лампады, оказался в опустошенной Вселенной, в чем-то вроде свидригайловской баньки с пауками. Никого, кроме человека, нет в этом космосе. Поначалу этот человек восторженно любовался сияющими звездными глубинами, как Ломоносов и позднее Державин, но мысль, что «и солнцы ею потушатся», уже подтачивала сознание. Даже этот великолепный сияющий мир погаснет, даже Земля остынет.

В 1836 году Тютчев создал изумительный образ слияния космоса с человеком:

Но это был одновременно час смерти и горечи:

Еще сияла перед глазами таинственная звездная книга, еще с негодованием обращался он к тем, кто не стремился ее прочесть:

Но спустя тридцать три года эти же уста говорят о невозможности прочесть звездную книгу Вселенной:

А в 1871 году были произнесены уже знакомые нам слова о «всепоглощающей и миротворной» бездне.

Спустя шесть лет после смерти Тютчева, в 1879 году, Фет пишет два стихотворения, посвященные той же теме. В одном из них («Никогда») говорится о вечной смерти Вселенной и человека, в другом – о космическом бессмертии человеческой природы.

В стихотворении «Никогда» воскресший из гроба оказывается среди мертвой земли:

Предполагал ли Фет, что там, «где в пространстве затерялось время», как раз и таится четвертая, пространственно-временная координата Эйнштейна – Минковского, положившая научный предел для ужасающе зримой смерти в стихотворении «Никогда»? Конечно, нет. Но позднее, в том же году, он создает удивительное стихотворение, где человек становится вместилищем всей неумирающей и вечной Вселенной.

Вот так, от бездны к бездне, мечется поэтическая мысль XIX века, то утверждая бессмертие, то отрицая его, то вмещая Вселенную в человека, то погребая его в звездной глубине мироздания.

«Оговорюсь: я убежден, как младенец, что страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж, как гнусненькое измышление малосильного и маленького, как атом, человеческого эвклидова ума… – пусть, пусть это все будет и явится, но я-то этого не принимаю и не хочу принять! Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не приму».

Вот он, бунт агностика, вот оно – восстание XIX столетия против грядущего XX века, века теории относительности и квантовой волновой физики. Иван Карамазов бунтует против Вселенной Эйнштейна, не подозревая, что живет в ней. В этой Вселенной жил Достоевский, хотя теория относительности еще не была открыта.

Чем принципиально отличается эта новая Вселенная от Вселенной Ньютона, Державина, Лермонтова, Тютчева? Звездная угасающая и загорающаяся бездна, темная ледяная пустыня, мертвый кремнистый путь – это всё, что мог увидеть в телескоп человеческий взор. Вселенная Достоевского и Эйнштейна не исчерпывается видимым. В ней под видимой оболочкой подразумевается еще то, что невозможно увидеть глазом, ну хотя бы искривленное пространство, четвертое измерение.

Эта Вселенная открывается интеллектуальному, духовному взору человека, но как раз ему-то менее всего доверяют Раскольников, Иван Карамазов, инженер Кириллов в «Бесах». Добро и зло так же невидимы и так же реальны, как четвертое измерение. Не признавая геометрию Лобачевского, эти герои Достоевского так же отвергают законы добра и зла. На том же основании, что они невидимы.

В знак протеста против невидимого мира Кириллов должен покончить с собой. Он и осуществляет эту парадоксальную идею, правда, почти насильно, по принуждению. Но, даже застрелившись, уйти из Вселенной Эйнштейна невозможно. Она реально существовала и во времена бесноватого богоборца Кириллова, и во времена бесноватого Адольфа Гитлера, «запретившего» теорию относительности. К счастью, нельзя «запретить» неэвклидову Вселенную, видимую и невидимую одновременно.

Четырехмерный космос уже мерцал и переливался невидимыми гранями перед глазами Достоевского, хотя и не существовало математических формул Минковского и Эйнштейна, дающих описание этого мира. И здесь произошел один из выдающихся парадоксов времени: новый образ космоса у Достоевского и Лобачевского оказался чрезвычайно близок к образу Вселенной Дионисия, Андрея Рублева и погибшего в земляной яме огнесловца Аввакума. Эта близость заключается в том, что и для Аввакума, и для Лобачевского за пределами видимой Вселенной простирался другой мир, принципиально незримый мир иных измерений. Аввакум духовным взором видел, как тело его, разрастаясь, вмещает в себя всю Вселенную – землю под ногами и звезды над головой.

Но ведь это – тот же самый, утраченный ранее образ Вселенной, «видимой же всем и невидимой»! Планетарный готторпский глобус был нагляден, как наглядны были анатомические препараты кунсткамеры. Но, вскрывая человеческое тело, нельзя увидеть то, что в принципе невидимо. Для художника XX столетия звездная «всепоглощающая и миротворная бездна», всепожирающее «вечности жерло» уже не выглядит столь устрашающе, потому что у этой бездны есть предел, бездна зрима, а мир простирается дальше зримого. Обретение нового, «четырехмерного» зрения в чем-то тождественно умению видеть «духовными очами», которое пронизывает древнерусское искусство и древнерусскую литературу.

Крест

* * *

1981

Золотой хризостом

Метро

Усыпальница

Вознесение

Взывание к Сыну Выси

Лестница

* * *

Море слез

Эскалатор

Трапеза Хризостома

Молитва Хризостома

1983, Малеевка

Лабиринт света

Пламя паламы

восьмигласие

Глас I

«Спаси, Господи, люди твоя»

Глас II

«В молитвах неусыпающую Богородицу»

Глас III

«Христос воскресе из мертвых»

Глас IV

«Одеваясь светом яко ризою»

Глас V

«Да воскреснет Бог»

Глас VI

«Тебе на весах повесившего всю землю»

Глас VII

«Честна перед Господом смерть преподобных его»

Глас VIII

«Упокой, Господи, души усопших раб Твоих»

КОМПЬЮТЕР ЛЮБВИ