В начале было слово. Книга I. Мот
Пролог.
Тишина. Слышно только ночных животных, сверчков и других существ, которые обитали на этой земле. Город спит. Но это только так кажется на первый взгляд. Если присмотреться, в бледно-желтом, почти белой замке, который окружают дикие красные розы и ров чистейшей ключевой воды, почти у самого неба горит лишь одно окно.
И в эту страшную безлунную ночь в королевском зале было четверо. Король, командующий армией, монах. И женщина. Небесной красоты.
И трое были приближенными короля.
– И так, Люрд, – король последний раз посмотрел в настежь открытое окно, сверху вниз, на еще спавший город его страны, отпив красного вина из украшенного драгоценными камнями латунного кубка. – Что говорят наши разведчики?
Он медленно развернулся, а золотой плащ, вышитый черными узорами, зашумел у него под кожаными сапогами. Зеленые глаза воззрились на молодого, безбородого мужчину, который сидел за шахматным столом из красного дерева, облаченный в доспехи из темной стали со звездной гравюрой на груди. Брови его были сосредоточенно сдвинуты. Взгляд изучал последние фигуры, темневшие на шахматной доске. Это был его брат.
– Все тихо, Ваше Величество, – он даже не поднял глаза, только тер двумя пальцами подбородок. – Север выбрал себе короля из простых вояк, но тот не смог подготовить своих солдат к бою. Он потихоньку отступает. И скоро совсем сдаться.
– Хорошо, – король ухмыльнулся, но тут же вернул серьезность лица. – А на счет?..
Не договорил. Но все присутствующие поняли. Люрд наконец встретился глазами с твердым взглядом короля.
– Ничего. Северяне даже и не слышали о Нем. Я думаю, волноваться нам не о чем.
Он снова глянул на шахматную доску и переместил слона.
Король улыбался и тут же скользнул взором с брата, на монаха, который стоял у узорчатой двери, смотрел вниз, на подол своей грубой серой рясы, смиренно сложив руки в узел на животе. От лысой головы нимбом отражался пляшущий огонь ближайших свечей.
– Ты ошибся, Или́я, – Монах казалось вздрогнул от глубины его голоса. – Ты говорил, что Он хватится своих любимых земель! Война почти закончена, а Его все еще нет. Где он, твой разгневанный Создатель?
Под черной бородой короля скрывалась презрительная улыбка, которую он вновь испачкал в вине.
– Ваше Величество, при всем моем уважении к вам, Вы ошибаетесь, – он поднял глаза на короля. – Вы думаете, что Создатель – человек, но это не так. Создатель есть единство. А как мы знаем, вера может сплотить человечество, сплотить Север и тогда нам, неподготовленным, расслабленным и ничего не ожидающим, настанет конец. И Север выиграет войну. Нужно быть к этому готовыми и этого не допустить.
Говорил он тихо, но твердо. И ничего не говорило о том, что Илия хоть как-то робел перед королем. Его синий взгляд добрых, но каких-то тяжелых, усталых глаз смотрели на этого величественного и гордого человека без утайки и стеснения.
Король хмыкнул.
– За это я тебя и уважаю, – он снова подошел к Люрду и посмотрел на шахматную доску. – Другие побоялись бы мне открыто указать на мою же ошибку. Но не ты. Это похвально. И это глупо.
Монах не отрываясь наблюдал за шагами короля. Он покорно ждал, когда тот договорит.
– Но я не ошибся. Создатель – миф, придуманный людьми лишь для того, чтобы поддерживать законы и порядок в нашем мире. Так что, даже если он и есть, пусть будет мне благодарен за объединение народов и за будущее поддержание установленного мной мира на Севере. Шах и мат.
Одним ловким движением пальцев слон был срублен конем. Партия закончена. Или же война?..
Люрд поднялся с места, поклонился королю и ушел за массивную деревянную белую дверь. Вслед за ним удалился и монах, легонько склонив голову к груди. Осталась лишь женщина, которая сидела за письменным столом и слушала, не влезая, в разговор мужчин.
Она задержала взгляд на монахе. Подождала, пока он закроет дверь, а затем гордо встала и посмотрела на короля.
– Мой король, – она нежно улыбнулась и склонила голову перед ним, а ее голубое платье зашуршало почти прозрачной, но скрывающей все женские прелести тканью.
Он поставил вино на шахматный стол. Подошел к ней и заглянул в ее удивительные фиалковые глаза. Мягко улыбнулся, теряя в лице всю ту твердость, что была с ним во время разговора с мужчинами. Женщина поднялась на носочки босых ног и едва ощутимо поцеловала его в колючую щеку.
Он убрал локон ее коралловых волос за аккуратное ушко.
– Эли, душа моя, когда мы одни, называй меня по имени.
– Хорошо, Энрик, любовь моя, – Эли прижалась к его горячей груди и прикрыла глаза.
Он бережно и осторожно, словно та хрупкий, стеклянный цветок, обнял ее за плечи, уткнувшись носом в шелковые волосы. Закрыл глаза, утопая в аромате. Уже при первой встрече ее запах поразил его, но он так и не смог его определить. Что-то до безумия знакомое. Что-то ускользающее в памяти. Что-то, что вертелось на кончике языка. Вот и сейчас этот запах, так сильно дразнивший память.
Эли дрожала. Как бабочка.
– Ты боишься?
– Да.
– Не нужно, – Энрик отстранился от нее и снова посмотрел ей к глаза. – Отбрось страх свой, душа моя. Победа будет за мной. И за тобой.
Он прикоснулся пальцем к ее носику.
– Я не боюсь за жизнь твою, – лицо ее как-то посерьезнело, но это сделало его еще краше. – Я знаю, что мы близки к победе. Но ты уверен, что слова Илии – неправда? Что если Север сплотиться и пойдет на нас всем народом? Их больше нас. И они выносливее нас.
Она закрыла личико ладошками. Король молчал.
– Сегодня мне снился сон, – шептала она. – Что мы убиваем их. Колем, режем. А им все равно. Они поднимаются и идут в наступление. И мы проигрываем.
Она оторвала длинные пальцы от лица и снова вскинула голову. И сердце Энрика пропустило удар.
Выглядела Эли испуганной ланью. Брови домиком. Большие сводящие с ума фиалковые глаза. Рыжие локоны ее спускались вниз по лицу, очерчивая и так хорошенькую светлую грудь.
Ее страх вызывал у короля желание. Пока что только слабое покалывание где-то в области груди.
– Глупенькая, – взгляд Энрика скользнул по ее губам. – Вы, женщины, всегда боитесь немыслимых и глупых вещей. А мы, мужчины, теряем голову из-за вас.
Она улыбнулась. Его рука скользнула по ее талии, вниз, к бедрам. Пальцы сжали платье. Прильнул к ее губам. Эли ответила на поцелуй. Но лишь на мгновение.
– Не сегодня, – она отстранилась. – Сегодня ты должен быть с холодной головой, и горячим сердцем, любовь моя. Может быть после.
Эли вновь поцеловала его, легонько прикоснувшись к губам и ушла, оставив его один на один со своими мыслями и уже ярой жаждой внизу живота.
Он медленно и глубоко вздохнул, а потом снова подошел к шахматному столу, взял бокал. Отпил вина и посмотрел в окно. Солнце уже поднимается из-за горизонта.
– Ну что ж, – говорил он сам себе. – Последняя битва. И все тени исчезнут в полдень.
Солдаты юга стояли у северных гор и ждали своего короля. Лил дождь. Казалось, что каждая тварь на земле в этот момент забыла, как дышать. Только лошади фырчали и били копытом грязь, разбрызгивая ее по золотым латам всадников. Их доспехи поблескивали в редких просветах свинцового неба. Капли дождя стекали по острым краям шлемов, напоминая слезы, окропившие еще не начавшуюся битву.
Всадники сидели неподвижно. Их лица скрыты под забралами. Лишь ветер, пронизывающий до костей, развевал короткие плащи и черные вымпелы, все еще отдающий желтым и гордо изображавшие коронованного уробороса.
Напряжение висело в воздухе. Бремя густое и ощутимое.
Среди мужей юга выделялся один. Высокий широкоплечий воин в доспехах, украшенных сложным гравированным орнаментом. Его шлем венчало черное воронье перо, ниспадающее на плечи. Его огромный вороной жеребец нервно переступал с ноги на ногу. Разбрызгивал грязь и слякоть. Тяжело фырчал. И ржал, словно беспокоился о чем-то. Под забралом был Люрд. Его взгляд, пронзительный и холодный, скользил по рядам северян, оценивая их численность и боевую готовность.
Северяне же, в свою очередь, не уступали южанам ни в мощи, ни в выдержке. Их доспехи были простыми, функциональными. Но не менее надежными. Преобладали темные цвета. Черный, серый, бурый. Цвета скал и лесов, из которых они пришли. Многие воины носили звериные шкуры поверх кожаных доспехов, что придавало им дикий и устрашающий, но тем не менее в такую погоду неудобный вид. Впереди их стоял большой человек с огромной секирой в руках. Его рыжая борода развевалась на ветру, а глаза горели яростным огнем. Люрд догадался, что этот человек командует армией севера. Выглядел он закаленным в боях, гордым, бесстрашным, а волчья шкура поверх головы, выдавала его звериную натуру.
Оба ждали своих королей.
И вот, вдалеке, сквозь пелену дождя, показались они.
Знаменосцы, смуглые южные мальчишки, несли желтые штандарты. Сначала появился королевский авангард, затем, в самом центре, окруженный рыцарями в золотых доспехах, Его Величество, Король Юга. Он восседал на белом коне, и его латы сияли даже под серым дождем. Его лицо было суровым и решительным, и был готов отдать приказ к атаке.
Почти одновременно с ним, со стороны Севера, появилась вторая группа всадников. В центре, на огромном мамонте, восседал лидер, выбранный людьми. Черная маска и мокрый капюшон скрывали его лицо. Он был одет в кожу и меха, а голову покрывала голова белого медведя, и в одной руке он держал огромный молот, а в другой – череп поверженного врага.
Вот она. Встреча королей. Предвестников великой битвы.
Король юга поднял руку, приказывая остановиться. Люрд тут же подъехал ближе.
– Чего они хотят? – голос Энрика отдавал льдом, и он не сводил глаз с остановившегося мамонта.
– Мира, мой король, – покачал головой Люрд.
– Но они его не получат, – король ухмыльнулся.
Мамонт остановился всего в нескольких десятках метров от королевской свиты юга. Король севера, восседающий на спине гигантского зверя, окинул взглядом вражеское войско. Он поднял вверх череп поверженного врага и бросил его к ногам коней Энрика.
Кони испуганно заржали, но всадники тут же их успокоили.
– Король Энрик, – он сверкал глазами из-под маски. – Война, дело неблагородное. Столько крови пролитой зря. Мы с тобой можем все решить миром. Придти к взаимным уступкам. Что скажешь?
Энрик брезгливо сжал губы. Но не выдал себя лицом.
Он повернул голову. Посмотрел на скалу позади него, на самый верх, где стояла и ждала единственная любимая женщина, которая командовала лучниками. Это было легко. Единственное серебряное пятно из всего золота юга. Только волосы, рыжие, распущенные, но тем не менее мокрые от дождя сливались с окружением.
Король ожидал увидеть ее фиалковые глаза, столь нежные и столь страстные, но Эли, в серебряных латах лишь гордо смотрела вдаль. Холодно. Бесстрастно. И как-то мрачно. Что-то в ней было такое, от чего у короля пробежали холодные мурашки по коже.
Показалось?
Энрик вновь повернулся к северянину, стараясь выбросить из памяти это видение.
– Мне не нужен мир, – был громогласен он. – Мне нужен твой народ.
– Тогда мы будем биться, – северянин поднял молот вверх.
– Я и не ожидал другого, – король вынул меч из ножен.
– А атаку!
– В бой!
В ответ на клич короля севера, ряды северян пришли в движение. Воины обнажили мечи и топоры, готовясь к битве. Южане не отставали, выстраиваясь в боевой порядок, готовые отразить любую атаку. Люрд выхватил свой меч и поднял его над головой, призывая южных мужей к храбрости.
Но бой не успел начаться.
Земля задрожала. Словно от пореза, она разверзлась между королями. Конь заржал, встал на дыбы и сбросил Энрика. Испуганный, обезумевший от грохота и страха, он умчался прочь, не разбирая дороги, прочь от этого кошмара. Король, оглушенный падением, пытался подняться, его латы покрылись грязью, а корона аккуратно скатилась в бездну.
Тишина, воцарившаяся после грохота разлома, давила на перепонки. Перед Энриком зияла трещина, черная пасть земли, разделяющая не только два войска, но и две судьбы.
Ему послышался шепот, переросший в ропот. Заколебались ряды воинов, почувствовав зыбкость почвы под ногами. А он смотрел вниз, в пропасть. В тьму. Трещина расширялась, из ее глубин веяло ледяным холодом, заставляющим его содрогнуться, то ли от того самого холода, то ли от страха.
А затем словно по зову неведомой силы, из этой бездны начали вытягиваться тончайшие нити света, сплетаясь в причудливые узоры. Они напоминали то ли небесную голубизну, то ли сияющие зеленые крылья маленьких южных созданий. Его свет проникал в души, вызывая у одних благоговейный трепет, у других – необъяснимый страх.
Мгновение.
И разразился страшный гул. Паника. Страх. А потом людской душераздирающий вой и крики. Южане и северяне падали на колени, затыкая ладонями уши, из которых струилась багряная жидкость. Жмурили глаза. Каждый вдох – хрип и кашель, сквозь зубы пробивалась кровь. Все оружие стало прахом.
Но короля не тронула эта боль. И северянина тоже.
Удар!
Эли! Что с Эли?
Энрик оглянулся, глазами бегая по бившихся в припадках северянам. Он чувствовал страх на собственной шкуре. Необъятный. Всепоглощающий. Бесконечный ужас. Только бы не она. Только бы не она…
И вот она. Нет. Эли не дрогнула. Не согнулась. Не упала на колени. Лишь презрительно смотрела на него, а ее глаза налились холодом.
Мгновение.
И свет погас. Гул прекратился. И вновь настала тишина. Но воины, те, которые выжили в этой агонии, не спешили подниматься.
– Энрик, вставай, – северянин каким-то образом оказался рядом и тянул ему руку.
И Энрик принял эту руку.
– Что произошло? – Голос короля дрожал, и он оглядывался по сторонам.
– Понятия не имею, – Северянин фривольно пожал плечами, но его большое тело было напряжено. – Смотри! Кто-то идет сюда.
И он указал пальцем куда-то за горизонт.
Энрик повернулся и замер. Он знал, кто это.
Илия, молодой монах в серой рясе, медленно и гордо подходил к ним. Руки у него все так же смиренно лежали на животе, но взгляд сейчас не был направлен вниз. Напротив. Голова твердо направлена на королей. Энрик невольно вздрогнул.
Вслед за монахом возникли четыре всадника в черных латах, чьи кони казались сотканными из самой тьмы. Первый сжимал лук. Второй – обагренный кровью меч. Третий держал в руках меру, которая медленно покачивалась из стороны в сторону. Четвертый – косу.
И четыре тени, четыре грани смерти, остановились. Замерли в безмолвном согласии единым черным монолитом. И лишь монах, не обращая на них внимания, продолжал свой путь к королям.
Только сейчас Энрик заметил, что дождь закончился.
«Я есть и путь, и истина, и жизнь», он молчал, но эти слова плясали в сознании королей, отзываясь эхом в их мыслях. «Я есть Создатель мира сея, Отец ваш. И вы сыны мои».
Он остановился перед королями. Северянин упал на колени рядом с божественным созданием, не в силах поднять свой взор, однако, король южных земель смотрел в его синие добрые, но усталые не по возрасту глаза твердо и немного удивленно.
«Сын Мой. Ты прогневал Меня, Создателя своего. Не войной сей, а неверием в Меня. Я есть единство. И я есть народ. И я существую, пока есть народ».
Он улыбнулся. Тяжело, по старчески вздохнул и посмотрел на всех людей, припавших головой к земле.
«Слушайте же мое слово! И слово мое такого. Мир расколот на Север и Юг. Отныне и вовек они будет носить названия Зардия и Лар-Солис. И люди не смогут пересекать границы своего королевства без разрешения правителя другого. Энрик не может больше носить корону, ибо король есть Я, но Я не этот король. На престол взойдет его брат Люрд, ибо он справедливый и всеведущий. И лучше монарха югу не найти».
Бывшего короля словно пронзило разрядом. Он слышал слова, но разум отказывался их принять. Отшатнувшись, он замер, словно прикованный к месту. Ярость раскаленным железом застилала глаза. Безумие и первобытный ужас оплетали сознание, лишая его власти над собой. Он больше не принадлежал себе. И уж тем более – не принадлежал им, тем людям, которым клялся в верности. Это конец.
Нет!
Это не могло так закончится. Только не сегодня, когда он почти выиграл войну.
И взяв камень, кинулся на монаха, но… Замер. Лицо его дрогнуло.
Ноги его стали покрываться таким же камнем, каким был булыжник в его руке.
Леденящий ужас сковал сердце в тиски. В памяти всплыли древние легенды, шепот о каре, ниспосланной с небес. Говорили, будто Создатель обращает грешную плоть в камень, заточая душу в вечном, безмолвном плену ледяной глыбы. Наказание… Не знающее прощения.
Он смотрел на Создателя. Теперь он верил. В Него.
На лице Его не отразилось ни одной новой эмоции. Все та же доброта и все то же сочувствие.
«Статуя из плоти, но покрытая камнем будет стоять на Ничейных Землях, территории, которая не принадлежит ни одному королевству, чтобы люди помнили, что он сотворил».
Камень поднимался выше, медленно, но неумолимо захватывая его тело. Пальцы, сжимавшие булыжник, превратились в безжизненные изваяния. Он пытался закричать, позвать на помощь, но из его каменеющего горла не вырвалось ни звука. Лишь в глазах, полных ужаса и отчаяния, еще теплилась жизнь, смотрящая на мир, который стремительно исчезал.
Лицо Энрика почти полностью окаменело. Лишь последний отблеск разума мелькнул в его глазах, когда камень достиг груди. Он осознал, что вся его власть, вся его слава, все его завоевания – все это бессмысленно перед лицом вечности. Он уйдёт в небытие, оставив после себя лишь холодную каменную статую, напоминающую о тщетности человеческих амбиций.
Создатель продолжал.
«Юг и Север должны научится жить в мире. Если же нет, в мир придет великое Зло. И я ничего не смогу сделать».
Пока Он говорил, с гор спускалась женщина небесной красоты, а когда подошла Создатель взял ее за руку и нежно подвел к себе. И она ласково улыбнулась Ему.
Камень добрался до лица бывшего короля. Он смотрел на них, хотел закричать, забиться, заплакать, но единственное, что он смог сказать, пока тьма поглотила все:
– Зачем?..
Часть I. Зардия – королевство севера.
Глава I. Бе́рнир значит медведь.
Он въехал в город тихо, как тень. Весь шум вокруг казался ему чужой музыкой. Его олень ступал ровно, копыта шуршали по припорошенным снегом улочкам.
Лица мужчина не показывал. Капюшон с обильным серым мехом закрывал его, маска прикрывала рот и нос, а взгляд его был направлен вниз, на шнуры узды, на шершавую шерсть оленя, на паутину троп, что вела обратно в лес. Но в том, что это был воин, не было сомнений. Это выдавали топор на поясе у левой руки и круглый щит с другой стороны.
– Это тебе за сестру! – слышался веселый голос мальчишки. – Получай!
– Это ты получай! Йенс! Нужны еще!
Дети осыпали друг друга снежками, и звонкий смех, словно белые пузыри, лопался в морозном воздухе. Они резвились, счастливые и беззаботные, в вихре зимы.
– Слышала, – засмеялась женщина. – Хильда-то замуж вышла!
– Да ты что? – ответила ей другая. – А говорили, что она ни с одним мужиком не уживется!
– Повезло-то, ее мужику!
А это женщины шли размеренной поступью, покачивая большими бедрами. Коромысла на их плечах вторили этому танцу, и в ведрах, звеня, плескалась тяжесть домашнего труда. Молоко. Вода. И сама жизнь.
– А ну-ка! Еще-раз! Взя-ли! – как песня раздался мужской бас.
Кузнец у наковальни бил молотом красную сталь и каждая искра летела, словно маленькое солнце.
– Бей его! Бей!
– Что как баба-то! По морде бей!
Мужики с голыми торсами, румяные от мороза, сцепились в кулачном бою, и их удары разносились эхом по дворам. Холод щипал щеки, пар изо рта висел серой вуалью. Но в их сердцах пылал неугасимый жар, разгоняя самую злую стужу.
Воин не участвовал в этих радостях жизни. Голова его устало покачивалась в такт шагам оленя. Мимо пролетевший снежок задел край капюшона и задержался в меху. Мальчишка, заметив странную фигуру на олене, захихикал и потянул за рукав друга. На эту искру любопытства что‑то отозвалось внутри воина. Не улыбкой, но лёгким, почти непроизвольным движением плеча. Олень дернул ухом, словно услышав зов, и двинулся медленнее, внимательнее.
Воин натянул поводья, и олень, повинуясь, замер, лишь коротко тряхнул головой, словно сбрасывая остатки дремы. Мужчина спрыгнул на белый наст снега, а топор его глухо звякнул о ножны. А остановились они у трактира «Сказы Вороньего Глаза». Давно забытый, но все такой же любимый. Из дверей доносились густые запахи жареного мяса и хлеба, смех и теплое гудение разговоров. Музыка и задорный топот ног. Все то, что город умел складывать в одно место, чтобы согреть себя.
– Дяденька! – откуда ни возьмись перед ним возник мальчик, схвативший его за рукав. – Дай монетку! А я оленя накормлю!
Воин молча полез в кошель. Достал из него медяк и положил в красные руки мальчишке, который сразу же исчез.
Он не спешил. Медленно, размеренно, как тот, кто считает каждый метр пути, направился к крыльцу. К двери. Опустил массивную руку на круглую ручку. И распахнул.
Его сразу обдало жаром. Снег таял, оставляя за собой пар. Он спустил капюшон и стянул маску с лица. В нос тут же ударил запах пота, крови и эля. Бард в зеленых ярких одеждах что-то пел, помогая себе барабаном, а несколько девиц танцевали, подобрав синие льняные юбки и смеялись. Особого желания прислушиваться не было.
Он поднял голову.
Воин оказался довольно привлекательным мужчиной. Не молодым, но и не старым. Волосы заплетены. У висков две маленькие косички с вплетенными какими-то чудными деревянными бусинами с узорами с одной и с другой стороны, змеились к затылку, где сливались в рыжую, тугую, длинную косу. Густые темные брови, усталые черные глаза, у уголков которых уже пролегли первые морщинки. Рыжая щетина густо обрамляла губы, почти скрывая их, но не заслоняла волевой подбородок. Лишь глубокий, безобразный шрам, пересекавший прямой нос чуть ниже переносицы, нарушал гармонию этого сурового облика.
– Бернир, дружище! Сколько лун, сколько зим! Заходи же! Чего встал как не родной?
Его заметил хозяин трактира, высокий и бородатый мужчина средних лет, который стоял за барной стойкой и вытирал сухой салфеткой деревянную пивную кружку.
Воин скупо улыбнулся и, склонив голову, словно крадущийся зверь, осторожно проскользнул сквозь толпу, стараясь никого и ничего не задеть, к вышедшему из-за стойки мужчине.
– Здравствуй, Ансгар, – Бернир протянул ему руку. – Давненько не виделись.
– Это уж точно! – мужчина пожал мощную руку, но не удержался и крепко обнял его, а после пригласил к стойке. – Сколько лет прошло? Пять? Десять?
– Двенадцать, – воин сел на высокий стул, оперившись о стол локтями.
– Ужас! А мы все гадали, куда же ты делся. Ходили слухи, что ты умер. Многие даже ставили на это.
– И проиграли, – он коротко кивнул, когда Ансгар показал ему на кружку.
– Ну так расскажешь, где был?
– Путешествовал. Обошел всю Зардию туда и обратно.
– Хорошее дело, – хозяин протянул к нему полную кружку добротного эля. – А на Юг не ходил?
– Хотел, но не пустили. А в Ничейных Землях был.
– Прошу пршения, – подал голос пьяный мужик, сидевший, а точнее лежавший через два стула от воина. – Хозяин, пива!
И Ансгар скрылся, давая Берниру рассмотреть трактир.
Он отпил эля. Осмотрелся.
Таверна словно застыла во времени. Двенадцать лет минуло, а она все так же встречала путников своим неизменным уютом. В самом сердце зала пылал очаг, окруженный грубым камнем, над раскаленными углями которого аппетитно шкворчал, подрумяниваясь, бок кабана. Вокруг, словно рассыпанные щедрой рукой, стояли крепкие дубовые столы. Небольшая сцена, предназначенная для увеселения гостей музыкой, сейчас была занята бардом, а рядом теснился скромный танцпол, манящий в пляс. И гости. Много гостей.
Бернир легонько ухмыльнулся.
– Эй, хей! – пел бард.
– Северный народ! – сразу подхватили остальные, гордо подняв кружки вверх.
– Забудь про снег, забудь про лед! – певун расплылся в улыбке на отклик.
– Здесь крепкий эль рекой течет! – не отставал хор.
– Да дух свободы в нас живет!
«Какая дурацкая песня», покачал головой Бернир и вернулся к хозяину, который только что освободился.
– Друг мой, – воин глотнул эля. – И давно у тебя испортился музыкальный вкус?
– Ты про барда? – Ансгар ухмыльнулся. – А что тебе не нравится? Видишь, как заводит толпу? А мне и на руку. Прибыльно.
– Эй, хей! Северный народ!..
Бернир сначала зажмурил глаза, словно его мучает сильная головная боль, а потом страдальчески посмотрел на старого друга. Тот лишь засмеялся.
Воин улыбнулся. Несмотря на долгую разлуку, Ансгар оставался прежним. Лишь тонкие морщинки начали обживать его лицо. Но в его глазах всё ещё горела та же практичность, которая делала его настоящим дельцом.
Они встретились, когда были совсем мальчишками. Время для дружбы выдалось суровое. Оба сироты. Два осколка разбитой судьбы. Но их сплотил общий голод. В отличие от Бернира, Ансгар цеплялся за любую возможность заработать. Первым делом он продавал рыбу, ради нее вставал с первыми лучами, крадучись уходил на скованное льдом Мерзлое Озеро, чтобы к вечеру вернуться с целой серебряной горой трепещущей добычи. Когда стал старше, лес стал его кормильцем. Он расставлял хитроумные ловушки на пушных зверьков, надеясь поймать соболя или лисицу, чтобы выручить за их шкурки хоть немного монет. И вот, однажды, он увидел Бернира, копающегося в отбросах.
С тех самых пор они всегда были вместе.
– Ингрид будет рада, – оторвал от мыслей Бернира Ансгар. – Она ж, после того, как ты ушел, так замуж и не вышла. Ждет.
– Ансгар, – у воина заходили желваки. – Не надо. Я не хочу, чтобы она знала.
– Че это?
– Пожалуйста. Я вернулся не на долго. Заказ с Ничейных Земель, сам понимаешь. Нужно вернуться как можно скорее.
– Понимаю, – хозяин кивнул. – Но жаль ее. Хорошая девчонка.
Бернир хмыкнул. Отпил эля и вновь посмотрел на зал.
Взгляд задержался на мальчишке. Том самом, что пристал к нему у входа. Он казался сотканным из мелких, привычных движений. Протирал стол робко и тщательно. Относил на кухню грязную посуду, осторожно балансируя её в руках. Приносил мужикам еду, ставил поднос и опускал взгляд, не решаясь смотреть в их глаза. Иногда выбегал во двор, на мгновение растворяясь в свете и шуме, то возвращался уже с полным ведром расплескивающийся воды.
– Работящий, – Бернир все еще наблюдал за светловолосым мальчишкой. – Сын твой?
– Не, что ты? – засмеялся хозяин. – У меня дочка. Мальва назвали.
Он достал медальон из-под одежды и распахнул его. Внутри хранились снимки маленькой девчушки и светловолосой женщины.
– Велма? – скорее утвердительно улыбнулся воин.
– Мои красавицы, – Ансгар любовно погладил большим пальцем медальон. – Ни на кого их не променяю. А что до мальца…
Он как-то жалостливо посмотрел на мальчишку. Бернир молча наблюдал за ним.
– Он такой же как и мы, Бернир. Сирота. Рано потерял родителей. Я нашел его и как-то жалко стало. Понимаешь, не должны дети оставаться без родителей.
Бернир коротко кивнул, только туман воспоминаний застелил ему глаза. И это были печальные воспоминания.
– Так что там по заказу? – Ансгар поднял бровь вверх.
– Да. Из Ничейных Земель. Взял заказ в Храме Трех Звезд, у одного из монахов.
– Много платят?
– Прилично.
– Что хоть делать надо?
– Да вот, помнишь пещеру? Мы ее еще называли Утроба Матери?
– Ну помню.
– В нее мне и надо спуститься. Там есть что-то вроде грибов. Помнишь?
– Помню. Светящиеся такие.
– Мне их собрать надо. Штук тридцать-сорок. Но я думаю, набрать все сто.
– Неплохо. Только непонятно, зачем в такую даль переться. Можно же и у себя набрать.
– А потому что эти грибы есть только в здесь, в Зардии. Ты знал? Вот и я не знал. А они там какую-то целебную силу имеют. За один пять медяков.
Ансгар затих, считая про себя. Мысли словно вырисовывали на его лице мимолётные картины: то хмурился лоб, то губы изогнулись в лёгкой кривизне.
– Неплохо, – он одобрительно кивнул. – Даже в плюс уйдешь. А я смотрю, все же есть в тебе эта жилка. Может быть мне тоже податься в наемники?
Бернир звонко засмеялся.
– А зачем? Ты и здесь неплохо справляешься.
– И то верно, – хозяин вдруг серьезно посмотрел на него. – И на сколько ты приехал? Мне уже стоит задумываться о покупке новой кровати? А то ты в мои стандартные не поместишься. Вон какой вымахал-то. Еще чего сломаешь. Зачем мне эти расходы?
– Ненадолго, – улыбка спала с лица воина. – Если быть точнее, меня уже ждут.
Ангар едва заметно сжал губы. На мгновение, но Бернир заметил это. Эта его гримаса читалась безошибочно. Они оба понимали, что эта встреча последняя.
– Бернир, – Ангар вдруг наклонился через стойку и глянул в черные глаза воина. – Ты же знаешь, тебе здесь всегда рады. Если тебе что-то потребуется, обращайся. Я всегда помогу, чем смогу.
– Я знаю.
Больше Бернир ничего не сказал. Лишь залпом допил эль, с шумом встал и зашел за бар. Ансгар не помешал этому. Они крепко обнялись. И каждый знал – это прощание.
Ансгар похлопал по плечу воина и тот ушел из трактира «Сказы Вороньего Глаза», не оборачиваясь, хотя чувствовал всем своим нутром, что старый друг провожает его взглядом.
На улице его сразу обдало холодом. Он быстро натянул маску, накинул капюшон и захрустел снегом под ногами. Его олень стоял на постое, накормленный и отдохнувший, а шерсть его блестела на зимнем солнце.
– Как жизнь, Тунгус? – он погладил его по морде. – Вижу, не зря я вручил тебя мальчонке.
Тунгус уткнулся ему в руку и согласно покивал головой.
Бернир, словно тень, взмыл на спину оленя. Сапог уверенно нашел стремя, взгляд скользнул вниз, поправляя равновесие, и руки крепко сжали поводья. Тунгус, повинуясь, плавно двинул из города, монотонно кивая головой. Хруст снега под копытами становился все отчетливее и отчетливее. Уже не слышен детский смех, стихли разговоры женщин, затих гул кузницы и брани мужиков. Растворился в тумане и трактир.
Ансгар…
Он единственный, кто не смотрел на него с презрением. И он единственный, кто помог ему. Кто делил все радости и невзгоды. Кто был хорошим и верным другом. А сейчас он оставался позади. Как и все прошлое, с которым Бернир хотел покончить.
Он поморщился. На сердце остался неприятный осадок.
Лучше бы не приезжал вовсе.
– Белый мир, да лед кругом… Север наш родимый дом…
А за городом разыгралась снежная метель. Крупные, словно пуховые перья, хлопья летели с небес, обволакивая землю теплым, мягким покрывалом. Белый, искрящийся ковер снега простирался до самого горизонта. Среди величавых сосен, устремленных ввысь, Бернир и Тунгус казался крошечной точкой, растворяясь в их монументальном величии. И вновь тишина, нарушаемая лишь тихим хрустом снега под копытами и мерным сопением оленя.
– Стойте! Дяденька! Стойте! Подождите меня!
Голос мальчишки раздался из-за спины. Бернир легонько натянул поводья. Тунгус притормозил, но не остановился до конца.
– Фух! – мальчишка остановился рядом с оленем и заглянул в глаза Берниру. – Я краем уха слыхал, что ты много путешествуешь. Можно мне с тобой?
– Возвращайся. Я не беру попутчиков.
– Дяденька! Устал я в «Сказах»! Там меня за человека не держат! Возьми, а? Возьми, не пожалеешь! Я готовить умею! И удить! И охотиться! Кормить оленя буду! Возьми меня, а?
Тунгус вновь зашагал в полный шаг, но мальчишка не отставал. Он схватил Бернира красной рукой за штанину и потянул ее вниз.
– Ансгар сказал, что с тобой безопасно.
Бернир резко затормозил. Мир вокруг вдруг затих. Хруст снега затаился под копытом Тунгуса. Воздух стал плотным, как сцена перед занавесом. Он обернулся на мальчонку и задержал взгляд. Глаза холодные, пронзительные, напоминающие черную льдину. Прозрачную и безжалостную. В этом черном взгляде отражалась даль, где ледовые столбы и рунические камни хранят старые счеты. В этом молчании были и вопрос, и решение. Каждое движение мальчика казалось важным. Каждое дыхание – приметой.
Тем временем мальчик съежился под этим взглядом, словно воробей в лютые морозы.
Воин пристален и бесстрастен. Он не ищет мягкости, а собирает факты. Черты лица, позу, тень под глазами, мелкую нервную дрожь в губах. Казалось, он не просто смотрит. Он измеряет, раскладывает на части, осматривает, словно впервые встретив редкий образец, который нужно изучить до последней трещинки.
Вокруг все оставалось на паузе. Шорох одежды. Отдаленный гул города. Едва слышный ритм сердца мальчонка. И в этом контрасте Бернир казался еще более беспощадным. Он не улыбался. Его лицо оставалось неподвижным, как печать на документе, подтверждающая приговор или милость. Трудно было сразу понять, что именно он ищет в мальчонке.
Волосы ребенка были светлыми и коротко подстриженным, лицо гладкое, пока что без следов прошлого. Без шрамов. Глаза большие, ледяного голубого цвета, почти прозрачные и испуганные, как у зверька, застигнутого в ловушке. Невысокий. Ему лет десять, а может быть и все двенадцать. В черных мехах. Простые, не богато сшитые, но аккуратные. Ансгар заботился о мальчишке.
– Жопу подтирать я за тобой не буду.
– Я не ребенок, – нахмурился мальчишка. – Я умею о себе позаботиться.
– Это хорошо, – Бернир двинул дальше. – Меньше хлопот. Говорю только один раз. Идешь позади. Не лезешь под ноги Тунгусу. И во всем будешь меня слушаться. Скажу приготовиться к ночлегу, сделаешь все и не будешь задавать лишних вопросов. Скажу, не мешать, ты не будешь мешать. Даже если я скажу не дышать и замереть, ты беспрекословно выполнишь. Не хочу еще перед Ансгаром отвечать, если с тобой что случиться. Понял меня?
– Да.
– Отлично, – он снова посмотрел на мальчика. – Как звать-то тебя?
– Не знаю, – как-то неловко пожал плечами мальчонка. – Родителей у меня не стало в очень раннем возрасте, поэтому имени я своего не помню. Ансгар звал меня Вороненок.
– Потому что из Сказов?
– Ага.
– Ну что ж, Вороненок, – Бернир уже не смотрел на него. – Меня зовут Бернир. Добро пожаловать, что ли.
– Благодарю. А куда мы идем?
– Уже недалеко. Знаешь пещеру, как заворачивать за Большой Родник? Вон туда нам.
– Утробу Матери? Да, знаю. В нее уже лет сто никто не спускался. А ты откуда знаешь про нее?
– Я по детству жил в Нордвальде и знаю о нем практически все. Ну знаешь, как говорится. Корнями в землю, взглядом к звездам.
– А ты знаешь, что старый камень, который стоял в центре города, решили сносить?
– Да? – Бернир повел бровью. – И зачем?
– Это приказ королевы Каисы. На месте него будет какая-то школа или что-то вроде.
– Бред, – нахмурился Бернир. – Этот камень священен!
Он рефлекторно положил руку на седельную сумку, но Вороненок был слишком далеко, чтобы это заметить.
– Смотри, вот она! – Мальчишка воскликнул от радости и, забыв Берниров запрет не мешаться под ногами, кинулся к пещере.
Тунгус остановился. Бернир спешился. Кожаные сапоги, окантованные мехом, погрузились в рыхлый снег у входа в пещеру. И заглянул в самую тьму.
Воздух здесь был другим. Из глубины пещеры доносился легкий шорох. Не ветер, а что‑то, что казалось отголоском прошлого. Свет от заходящего солнца не попадал внутрь, только сталактиты давали на стены редкие блики.
– Ага. Утроба Матери, – воин сделал два шага вперед и замер.
Он чувствовал, как по шее и между лопаток пробежали холодные мурашки. Страх? Паника? Нет. Тут что-то другое. Бернир делал медленный вдох, считая до трёх, пытаясь заглушить в себе то напряжение, что нарастало, словно предвестник бури. И входить он не спешил.
– Ты чего? – мальчишка подошел в плотную к Берниру, заглядывая в его хмурое лицо.
– Не чувствуешь? – Бернир не смотрел на него. – Чем разит?
– Нет, не чувствую, – Вороненок хлопнул глазами. – Чем?
– Смертью, – в голосе воина прогремела сталь.
Он развернулся. Подошёл к Тунгусу и провёл рукой по его морде. Олень фыркнул теплым дыханием в холодный воздух. Затем сунул руку в седельную сумку. Недолго копошился в ее темной, слегка пыльной ткани, пока пальцы не нащупали прохладу бумаги, и вскоре вынул маленькую, но толстую старую тетрадь. Обложка была жесткая и почти черная, а листы пожелтели. Кое‑где обожженные, кое‑где по краям разлохмаченные временем. От них шел слабый запах гари и старых чернил.
Бернир любовно погладил обложку.
– Что это? – спросил Вороненок, выглянув из под руки Бернира.
– Ключ.
Воин стал листать тетрадь. Казалось, прошла вечность. Его зрачки быстро скользили по строкам. Он бегло читал и снова перелистывал страницы, снова и снова, пока взгляд не изменился. Брови едва приподнялись, и лицо обрело спокойствие.
Он положил тетрадь в карман и обернулся к Вороненку.
– Видишь, вон те камни? – он указал рукой в сторону. – Отлично. Бери Тунгуса и ждите меня около них. Ни в коем случае не спускайся. Можешь сходить в лес, собрать хвороста. Развести огонь. Может даже что-нибудь приготовить. Можешь заниматься всем, чем захочешь, но ни в коем случае не спускайся, понял меня?
Вороненок кивнул.
– Отлично, – он достал карманные часы из-за пазухи. – Умеешь этим пользоваться?
Вороненок снова кивнул.
– Если меня не будет через два часа, – он вложил часы в руки мальчишки. – Можешь забирать Тунгуса и возвращаться к Ансгару, понял?
– Но…
– Никаких но.
Мужчина вздохнул. Сорвал с сосны толстую ветку. Достал из седельной сумки рюкзак, огниво, тряпку и флягу. Обернул палку тряпкой и щедро пропитал её содержимым фляги с горьким, едким запахом. Зажег огниво. Искра съела ткань, и в воздухе вспыхнул резкий налет гари. Поднял с земли полупустой рюкзак, повесив его на плечи.
Бернир не спешил. Медленно шагнул к входу и вошёл в пещеру, где тьма, казалось, тянула к себе свет и шевелилась чужими тенями.
– И кто из храбрых и достойных воинов снова полезет в какую-то дыру? – ругался он сам с собой, вытаскивая из ножен топор. – Правильно. Я.
И он скрылся в темноте.
В этой тьме воняло сыростью с примесью тухлого мяса. Запах будто въелся в камни. Зеленые светящиеся грибы по стенам, но них толку мало. Свет от факела выхватывал лишь узкий круг и оставлял прочее в непроглядной глубине. Берниру не удавалось охватить взглядом весь простор. А то, что попадало в круг света от факела, было ужасно. Скелеты. Сотни костяных остовов, раскиданных по полу, замороженных во льде сталагмитов. Странно, что черепов не было. Как будто их кто‑то намеренно унес. Или сожрал, но эту мысль мужчина быстро отбросил.
Он вслушивался в каждый шорох, в каждое едва слышное дыхание. Топор в его руке сжимался так крепко, что побелели сухожилия. Он боялся даже дышать. Боялся встретить его.
Он шел все глубже и глубже в пещеру, все дальше от входа, теряя ориентиры. Ступал осторожно. И… Хруст. Под подошвой скрипнула кость. Людская ли? Он не решался думать об этом. Почва скрипнула и засопела.
«Слышит он через множество ног, поэтому ступать следует очень осторожно…». Мысль пронеслась и повисла в воздухе, как предупреждение, что не принадлежит ему самому. Бернир застыл в панике. Медленно поднял глаза. На лбу образовались испарины. Сердце колотилось. Зрачки раздулись до черного, почти бездонного блеска. Прислушался. Услышал откуда-то сверху стрекотание и тихий, прерывистый рык. Звуки, которые не обещали ничего хорошего. Мужчина медленно поднял топор и замер, готовый к тому, что мрак ответит.
И он ответил.
Рык стих, словно оборвался. Из непроглядной тьмы, в жуткой близости, возникло мерзкое подобие лица. Безглазое, но отдаленно напоминающее человеческое. Пасть существа разверзлась, обнажая частокол острых, словно обсидиан, клыков, и Бернир захлебнулся тошнотворным смрадом. От этой вони глаза невольно наполнились слезами, а сердце заколотилось с бешеной скоростью. Книжные иллюстрации не шли ни в какое сравнение с той первобытной, всепоглощающей мерзостью, что источала эта живая копия гигантской многоножки.
Но Бернир быстро пришел в себя, уставившись на его лапы. Их и впрямь было немыслимое множество, кошмарное кружево переплетающихся конечностей. «Слабое место – ноги. Переруби хоть одну, и тварь теряется, мечется вслепую, перестает слышать…». Всего одну. Рубануть всего одну. Молниеносным движением Бернир швырнул факел в морду существа, и чудовищный вопль разорвал тишину пещеры. Но отступать было поздно. Пригнувшись, выставив вперед левую ногу, он перехватил топор и со свистом обрушил сталь на одну из лап существа. Оно взвыло, скрючившись от боли, но тут же бросилось на воина. Бернир ушел в кувырок, но одна из лап все же задела его по бедру. Резкая, обжигающая боль пронзила его, и почему-то отголоском ударила в пах, но времени на крик не было. Нужно было действовать, и действовать быстро.
Ослепленное яростью чудовище, потеряв ориентир, мотало головой из стороны в сторону в тщетных попытках отыскать нанесшего рану дерзкого смертного. «…а затем рассечь брюхо…». Бернир, словно вихрь, пронесся в кувырке между его многочисленных ног, и топор, ведомый твердой рукой, вонзился в брюхо. Тварь издала душераздирающий вопль, пытаясь отчаянно сбросить с себя смертоносный металл, но Бернир, превозмогая острую боль в ноге и стиснув зубы, с победным кличем вспорол мерзкую утробу. Внутренности, с влажным хлюпаньем, обрушились на Бернира, облепив его лицо трупной массой, от которой он скривился в отвращении. Зловоние нечистот ударило в нос, вызывая тошноту.
Но он сдержался.
Существо рухнуло наземь. Предсмертные конвульсии еще терзали его тело. Ноги судорожно пытались задеть мужчину. И одна все же достала. Когти полоснули лицо Бернира, прочертив багровую борозду поперек щеки. Глубокую, но, к счастью, не смертельную. Еще один шрам.
Бернир взвыл, инстинктивно прижал ладонь к рассеченной коже. Глаза, полные безумной ярости, впились в чудовище. Рука неистово жаждала нанести последний, сокрушительный удар, но существо, выдохнув остатки жизни, обмякло и затихло.
Умерло.
Бернир еще с полминуты, не отрываясь, изучал поверженного врага, словно не веря в свою победу. Затем, болезненно поморщившись из-за острой боли в ноге, он поднялся. С трудом выпрямившись, он отер окровавленный топор о мерзкую плоть и поднял факел, сослуживший ему хорошую службу.
Ну вот и все. Запах смерти из этой пещеры ушел.
Глубокий вдох… И выдох.
Он снял рюкзак. Открыл его. И хромая, подошел к одной из стен. Потянулся рукой к зеленому грибу.
– Тупые грибы! – сплюнул он. – Больше никаких грибов!
Глава II. Жизненные обстоятельства терпят.
Она зажмурилась. Ослепительный свет обжег веки. Прикрыв глаза ладонью, она сквозь ресницы попыталась рассмотреть силуэт, маячивший за железной дверью. Высокий. Крупный. Темный. Но ей не нужно видеть лица, чтобы понять, кто это. Пьянящий запах. Терпкий табак, приправленный прохладной мятой.
Альмод.
– Вставай, – от его сухого голоса по венам пробежал лед.
Она приложила ладонь к каменной стене, и по пальцам сразу пробежали стылые мурашки. Холод проник глубоко, до самых костей. Затем, собрав все силы, тяжело поднялась на ноги. Пошатнулась, мир поплыл перед глазами, чуть не упала, но удержалась. И встала. Распрямила спину, подняла голову.
Альмод ждал.
Она посмотрела на него. С ненавистью. Как загнанный зверек, которым она и являлась.
– И нечего на меня так смотреть, – огрызнулся Альмод. – Сама виновата.
Он потянулся к ней. Схватил за худое предплечье, а она позволила ему это сделать. Не потому что хотела, а потому что не могла по другому. Сил больше не осталось. Только пустота, черная и бездонная, как омут.
Его цепкие пальцы отдали жаром.
– Ступай, – он вытолкнул ее из темной комнаты. – Она хочет тебя видеть.
Девушка не обернулась. Только покорно, все еще превозмогая себя, так как ноги ее почти не слушались, повиновалась.
Она не думала, пока поднималась по лестнице. Не думала, что за ней шел Альмод. Не думала, когда открывала тяжелую дверь непослушными пальцами. Сейчас она хотела лишь одного. Есть. И сделала бы все, что угодно, лишь бы утолить свой голод.
Когда девушка оказалась в теплом помещении, ее тело содрогнулось. Но уже не от холода. Она достаточно натряслась в том карцере, куда ее поместили. Теперь вся та буря, что клокотала внутри, вернулась с удвоенной силой, разрывая и без того потрескавшуюся душу на части.
Она снова в этом чертовом доме.
Подъем по винтовой лестнице показался ей вечностью. Каждый шаг отдавался эхом в каменном колодце, каждый поворот открывал новый отрезок пути, такой же, как предыдущий. Но прошло всего несколько минут.
На площадках лестницы стояли другие девушки. Молодые, красивые, одетые в легкие полупрозрачные ткани. Почти обнаженные. Они молча наблюдали за ее подъемом, прислонившись к стенам или сидя на деревянных ступенях. В одних глазах читалось тихое сочувствие, в других – безмолвный укор, в третьих простое любопытство. Некоторые перешептывались между собой, но замолкали, когда она приближалась.
Она проходила мимо них, не оборачиваясь и не обращая внимания. Слишком много чести. Ее мысли заняты совсем другим. Внимание направлено вперед, к тому, что ждало в конце подъема.
И вот он закончился. Она стояла на небольшой площадке перед массивной дубовой дверью и спиралью вниз. В бездну. Дверь старинная, с тяжелыми железными петлями и простым, но тяжелым замком. От нее веяло холодом. И властью.
Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить себя. Но руки ее предательски дрожали. Легкая, почти незаметная дрожь, которую она чувствовала каждой клеткой. Пальцы слегка подрагивали, ладони влажные. Она сжала кулаки, но это не помогло. Это шло изнутри и это ей неподвластно.
Сбежать. Надо сбежать.
Но не сбежала.
Она посмотрела на дверь, затем на свои руки, снова на дверь. Мгновение колебания, и она медленно подняла руку, чтобы постучать. Но замерла в нескольких сантиметрах от темного дерева, не решаясь завершить движение. Воздух вокруг казался густым, тяжелым, наполненным ожиданием.
Где-то внизу, далеко за спиной, слышались приглушенные голоса. Смех, шепот. С другой стороны только тишина. Глубокая, пронизывающая, нарушаемая лишь собственным судорожным дыханием и стуком сердца в ушах.
И все же она постучала и вошла внутрь.
Свет был. Но не настоящий. Десятки свечей на темных стенах создавали жалкую имитацию освещения. Пламя трепетало, отбрасывая уродливые тени, которые ползали по стенам, как нечто живое и больное.
Воздух тяжелый. Неподвижный. Он впитал всю грязь этого места. Запах мускуса, смешанную с табачным перегаром, и сладковатую, тошнотворную вонь опиума из кальяна в углу. Иногда пробивались женские духи. Цветочные, приторные. Дешевые.
Окна забиты красной тканью. Не занавешены. Именно забиты. Плотно, без щелей. Чтобы никто не увидел, что происходит внутри. Чтобы никто внутри не вспомнил, что есть что-то за этими стенами.
Потолок. Резной, с какой-то росписью людей. И в них одна пошлость. Сделано наспех, для вида. Если не всматриваться сойдет. А кто здесь не всматривается?
Стол посреди комнаты. Массивный, темный. На нем – карты, грязные бокалы, какая-то шкатулка. Все липкое, засаленное.
Кажется, даже воздух здесь липкий.
Ложе слева. Красное, как свежая рана. Полупрозрачный балдахин, дешевый шелк. Подушки в беспорядке. Не в художественном, а в настоящем, грязном. Кто-то только что был здесь.
А справа кресло. Вычурное, с орнаментом, пытающееся выглядеть дорого. Трон. Смешная попытка создать видимость власти. Золото на нем имитация, уже облезшая местами.
И на этом кресле сидела она.
Женщина. Лет сорока, но выглядевшая старше. Темные волосы, уложенные слишком тщательно, чтобы скрыть седину. Пустые скользящие глаза. Красные губы.
Платье бархатное, темное. Облегающее, подчеркивающее то, что уже не стоит подчеркивать. Перстни на больших на пальцах. Показные. Как и все здесь.
В ее руке мундштук. Дымит медленно, размеренно. Каждое движение выверено, отрепетировано. Игра.
Ее называли маман.
Не мать. Не мама. Маман. Это слово звучало как насмешка. Забота? Понимание? Нет. Расчет. Холодный, точный расчет. Власть? Какая власть в этом дерьме? Власть над такими же опустившимися, над такими же потерянными.
Она сидела неподвижно. Смотрела на девушку, которая сразу поняла грязь этого места, его пошлость, фальшь. Все стало ясно за миг.
«Вульгарщина», хотелось плюнуть на пол. Выплюнуть отвращение откуда-то из желудка.
Но не могла.
Силы хватило только стоять. Ноги дрожали, руки сжались, в глазах темнело. Двигаться было нельзя.
Из-за ее взгляда. И смотрела она не отрываясь. Из-под накрашенных ресниц. Этот взгляд прожигал душу насквозь, и девушка на мгновение забыла о холоде, царившем внизу, в той каморке. Забыла, что промерзла до самых костей. Захотелось спрятаться. Забиться в угол. Исчезнуть.
Не спряталась.
Она знала. Если сделает еще шаг, скажет еще хоть одно слово или жест, и конец. То, что девушка еще стоит уже много. То, что дышит и того больше.
– Ну что стоишь? – маман откинулась на кресле и прислонила к губам мундштук. – Садись.
Это не просьба. Это приказ.
И девушка, пересиливая себя, села на табурет. Специально для таких, как она.
– Не хочешь ничего сказать?
– Пр.. Я сожалею, мадам Скврёна, – девушке потребовались долгие месяцы, чтобы научиться выговаривать ее невероятно сложное имя без запинки. – Этого больше не повториться…
Ложь.
– Ну? – женщина расплылась в улыбке, оголяя желтые зубы. – Чего не повторится?
– Я оставлю все свои попытки сбежать…
Снова ложь.
– Дальше. Дальше! – маман вцепилась острыми ногтями в обивку кресла.
– Меня наказали, потому что по-другому со мной нельзя… Я эгоистка. Без вас и этого дома я бы пропала. Я поняла, что больше никому не нужна, что мне не на что жить. Я не проживу и дня без вас. Только здесь меня истинно любят…
Ложь! Ложь! Ложь!
– Хорошо, Виви. Очень хорошо, – женщина расслабилась. – Поешь, приведи себя в порядок. К обеду ты должна быть готова к работе. Ты меня услышала?
Девушка кивнула.
– Отлично! Теперь уходи прочь.
Виви медленно поднялась, и мир закружился. Она ухватилась за спинку табурета, пальцы скользнули по гладкому дереву. «Главное не упасть здесь. При ней». Шаг. Еще шаг. Каждый давался как восхождение на гору.
– И, Виви! – окликнула ее женщина. – Оставь дверь открытой.
Не проронив ни слова, девушка вышла, не оглядываясь, ускользая из поля зрения женщины.
Теперь главное не упасть и дойти до кухни. Голод с каждой секундой напоминал о себе. Она хотела бы усмехнуться, но не могла. Каждый шаг давался ей с большим трудом и нет времени на эмоции. Ее держала на ногах ненависть к этому злачному месту.
Она ненавидела здесь все. И местных девчонок, которые сами сюда пришли. И охрану, которая следила за каждым ее шагом, а ночью многие из них пользовались ее телом. И маман, которая что бы девушка ни делала, как бы ни боролась с этой системой – дралась, кусалась, плакала и ругалась – ничего не помогало. Ее все равно наказывали. Жестоко. Голодом. Там, внизу, в одиночной камере в подземелье.
Оставалось только полное равнодушие, тихо храня всю эту ненависть, что все еще теплилась в ее сердце.
Виви ненавидела все в этом доме, но особенно главный зал. Пространство, где происходили вещи, от которых у нее до сих пор сжималось сердце и холодели пальцы. Свет здесь всегда приглушен. Старуха в кой-то веке раскошелилась на магические артефакты, которые отбрасывали на стены мерцающие тени, превращая реальность в кошмарный театр теней. Большие окна, которые могли бы впустить дневной свет, наглухо занавешены тяжелыми красными шторами. Багровый бархат поглощал звуки. И надежды на бегство.
Воздух был густым, тяжелым. Пахло потом липким, чужим. Пахло похотливым весельем. И это приводило в ужас. Крепкий эль, пролитый на ковры, и табак, въевшийся в обивку кресел, создавали удушливый коктейль, от которого першило в горле.
Там всегда были мужчины. Молодые, с еще не загрубевшими лицами, но уже с глазами, полными алчности. Старые, с морщинами, в которых застряли годы разврата. Все они пожирали девушек глазами. Оценивающе, жадно, как товар. Оно и понятно. Они платили большие деньги за посещение этого борделя, и каждый хотел получить свой максимум.
А ей, Виви, как самой молоденькой, доставались худшие. Мужчины не щадили ее. Ни ее тела, хрупкого и не успевшего окрепнуть, ни ее души, которую они методично дробили на мелкие осколки. Они пользовались ею, воплощая свои самые потаенные, самые грязные фантазии. Каждый прикосновение оставляло не только синяк на коже, но и шрам где-то глубоко внутри.
После таких ночей Виви либо тихонько плакала в углу своей комнаты, поглаживая пальцами очередные синяки на запястьях. Фиолетовые, желтые, синие, как карта ее страданий. Либо часами сидела на кровати, уставившись в одну точку на стене. Без эмоций. Без сожалений. Даже без ненависти. Та выгорела, оставив после себя лишь пепел.
В эти минуты, когда сознание отключалось, а тело становилось чужим, хотелось только одного. Спокойствия. Тишины. Пустоты. Чтобы ничего не чувствовать, ничего не помнить. Чтобы стать призраком в этом доме призраков, невидимой тенью, которую больше никто не сможет коснуться.
Она открыла дверь на кухню.
И еле заметно улыбнулась.
Кухарка Зоя, полная женщина средних лет, нравилась Виви. Она смотрела на девушку с тихим, сочувствующим взглядом и всегда, когда была возможность, подкармливала то куском еще теплого хлеба, то миской густого супа. С ней Виви чувствовала себя тепло и уютно, будто на мгновение возвращалась в то время, когда мир был безопасным.
Так было и на сей раз.
Она суетилось около камина, когда девушка вошла.
– Святые небеса! – взмахнула она руками и подбежала к Виви. – Одни кожа, да кости! Она совсем тебя хочет голодом заморить. Садись, вот так. Сейчас я тебе что-нибудь жиденького дам. Подожди.
Пока она бегала по кухне из стороны в сторону, Виви смотрела в стол, не в силах поднять глаз.
– В прошлый раз тебя заперли на неделю, в этот на две. Сколько можно издеваться над таким лучиком света? Была б моя воля, отравила бы ее.
– Так почему до сих пор не отравила? – подала голос девушка, взяв ложку.
– Ты же знаешь, что не могу.
Зоя не могла уйти. Готовить ее единственный навык, а учиться новому в ее годы уже поздно. К тому же, они находились слишком далеко от городов. Здесь она не только работала, но и жила. Уже очень много лет.
Зоя продолжала ругаться, ее голос гудел где-то на фоне, а Виви ела суп. На самом деле она была настолько голодна, что готова была наброситься на еду, как дикий зверь, но сдерживалась из последних сил. Она помнила последствия. Первый раз было именно так. Больше она не хотела через это проходить.
Поэтому медленно, почти механически пережевывала каждый попадающийся кусок картошки, запивая молоком.
– Я все равно сбегу, – сухо произнесла Виви, а Зои резко остановилась и строго посмотрела на нее.
– И куда ты пойдешь? Ты себя давно в зеркало видела? Волосы сухие, глаза впалые, щеки худющие. Вот-вот и свалишься где-нибудь. А тебя снова поймают и снова накажут.
– Все равно, – Виви сверкнула глазами. – Я ее ненавижу. И это место тоже. И я сделаю все, чтобы уйти отсюда. Даже если мне грозит смерть.
Зоя лишь пожала плечами. Ответить ей было нечего. Вернулась к работе. Виви убрала ложку, встала, кивнула в знак благодарности и вышла из кухни. Поднялась в свою комнату, чтобы помыться и переодеться.
Комната была маленькой и пустой. Голые стены, дешевая кровать. Прикроватная тумба со всеми вещами Виви и шкаф с рабочими нарядами. Он стоял здесь еще с тех пор, как она сюда пришла.
Напротив была дверь. Виви открыла ее. За ней находилось нечто, что с натяжкой можно было назвать ванной комнатой. Дыра в полу вместо туалета. Большой таз, в который она могла бы поместиться целиком, если бы не длинные ноги. Маленькая железная печка для подогрева воды, которая хранилась в маленьких тазах. Холодная и талая. Эту воду Виви натаскала еще до своего наказания, точнее, наложила в эти тазы снег, который растаял к ее освобождению. И маленькое грязное зеркальце на стене.
Она поставила железн�