Четыре танкиста
В.Большаков
«Четыре танкиста. От Днепра до Атлантики»
Глава 1. КОМБРИГ1
Харьковская область, село Одноробовка. 7 августа 1943 года
Танкисты 1-й гвардейской бригады вышли к железнодорожным станциям Одноробовка и Александровка глубокой ночью.
Репнин не стал спешить с атакой, решил дождаться утра.
Вылезая на остывавшую броню «Т-43», он втянул прохладный воздух. Как хорошо пахнет ночью гречиха!
Кажется, что от ее белых цветов в темноте виднее.
Геннадий присел, откидываясь на башню – металл приятно грел спину. Осторожно поерзав, оберегая хоть и зажившие, но больно уж свежие раны, он сдвинул танкошлем на затылок, устраивая голову на покатой броне. Удобно. Только твердо.
Пройдет еще чуть больше месяца, и исполнится ровно два года, как он здесь, в прошлом. Сколько уж передумано за это время, каких только версий не измышлено!
Взять хотя бы это самое местоимение – он. Кто – он?
Геннадий Эдуардович Репнин? Так этот гражданин сгорел в танке под Дебальцево. В 2015-м, семьдесят лет тому вперед.
И непонятно, что же от него осталось – душа? Сознание? Что?
Какая такая субстанция перенеслась через время, чтобы вселиться в другое тело, в другую голову, в Дмитрия Федоровича Лавриненко?
Репнин был атеистом, и не верил в бессмертную душу, ему было «против шерсти» сознавать произошедшее с ним чудом, но и эта версия имела право на существование.
Первые месяцы его преследовало ощущение дискомфорта, было неприятно ощущать чужие зубы, чужое нёбо. Дышать чужим носом. Извините, писать, придерживая не свои муде.
Наверное, понять его сможет человек, скажем, старый ученый, чей мозг пересадят в тело молодого кретина, пустившего себе пулю в висок из-за неразделенной любви.
Правда, старик, вернувший себе молодость таким путем, вряд ли будет страдать излишней брезгливостью, ведь к нему вернутся силы и утраченные возможности.
Репнин никогда особо не увлекался выпивкой, но, попав в 41-й, частенько использовал сто грамм, чтобы прополоскать «чужой» рот.
Это долго преследовало его, а потом незаметно сошло на нет. Он просто привык к своему новому телу. Кстати, более молодому, чем старое. Ну, не то, чтобы совсем уж старое, но капитану Репнину было за сорок, а Лавриненко – немногим за двадцать.
С другой стороны, эта его озабоченность из-за «вселения» в иную плоть здорово помогала удерживать в норме психику. Война шла, жестокая и страшная.
Геша видел то, что когда-то мелькало в кино «про войну», но куда чаще его глазам представало другое, чего по телику не углядишь – грязная изнанка победы, ее гной, ее кровь и сукровица.
Порой Репнин задумывался, куда, в какие пространства, времена и миры перенеслась душа самого Лавриненко. Не дай бог, в его выморочное тело!
Геша прекрасно помнил ту боль, тот страх, что рвали его в башне «Т-72», когда горел танк. Хотелось надеяться, что экипаж выжил-таки.
Выздоравливать обгоревшим, с кожей, превратившейся в черную корку – это мучение, долгое, просто нескончаемое, но боль, пускай через месяцы, все равно проходит, и ты радуешься простейшим вещам – теплу, ветру, воде, дыханию, – еще сильнее, чем прежде.
Интересно, что подумает Лавриненко, перенесясь в будущее?
Коммунизма там точно нет. Социализма, впрочем, тоже.
Зато есть капитализм – кондовый, полууголовный. Мещанский строй. Вот кому надо будет психику беречь!
Эпоха Сталина – это не мрачное кровавое средневековье, это весна истории. Грязная, голая, но готовящая цветение.
У людей есть вера и надежда, мечты и ожидания. Расскажи кому из них, что все их труды, все утраты пойдут прахом, что и партию развалят, и СССР распадется – не поверят же, посмотрят неодобрительно, разговаривать перестанут с «пораженцем»…
Репнин усмехнулся. Кто знает, может, его для того и закинуло сюда, чтобы изменить мировые линии, уберечь государство рабочих и крестьян от крушения?
Ладно, вздохнул Геша, хватит мечтать…
Спрыгнув в густую, росистую гречиху, он прислушался.
Тишина…
Конечно, не сказать, что природа и люди играли в молчанку. Вон, где-то палят немецкие пулеметчики, с ночного неба донесся гул самолета. Но что значат эти приглушенные, не рвущие слух звуки после неумолчного грохота Курской битвы!
Рев моторов, залпы пушек, лязг и скрежет раздираемого железа, людские крики, мат и вой – все это мешалось и гремело над степью, подавляя и угнетая.
После разгрома под Прохоровкой немцы отступили, но до победы было еще далеко.
Пока Репнин валялся в госпитале, 1-я гвардейская танковая отдыхала и набиралась сил, а второго августа, пополнившись новой бронетехникой, в авангарде 3-го мехкорпуса перешла в наступление на позиции вермахта.
Начиналась Белгородско-Харьковская стратегическая наступательная операция «Румянцев».
Рано утром третьего августа танкисты бригады вошли в прорыв на фронте в восемнадцать километров, и выдвинулись к Золочеву, райцентру, одному из опорных пунктов немецкой обороны на северо-западе от Харькова.
Сразу же за Золочевым начиналась сеть оборонительных укреплений врага – линий траншей полного профиля, ДОТов и ДЗОТов, артиллерийских и пулеметных позиций, колючей проволоки в несколько рядов и заграждений из спирали Бруно, вкопанных танков и минных полей.
У гитлеровцев был пристрелян каждый куст или дерево, каждый холмик и каждый овраг. Секторы обстрела перекрывали друг друга, создавая практически сплошную зону поражения.
Но танки Катукова шли вперед.
Гвардейцы штурмовали и атаковали, громили колонны немецких танков и грузовиков, но и фрицы сопротивлялись бешено, подключая артиллерию и авиацию.
А шестого августа Репнина выписали, и он на попутках добрался до 1-й гвардейской. Геннадий усмехнулся, глянув на часы – минули ровно сутки, как он вступил в командование бригадой.
Ну-ну, посмотрим, какой из тебя комбриг…
Репнин не стал заходить далеко в шелестящие злаки – промокнешь, роса обильная.
Он прислушался – глухо доносился разговор мехвода с радистом. Потом очень ясно и четко послышался металлический лязг – кто-то выбрался из танка.
– Ты, Санька?
– Я! – откликнулся Федотов. – А то там дышать нечем.
– Сейчас надышишься… Сбегай, позови наших комбатов. И комполка скажи, чтобы шел.
– Есть!
Башнер спрыгнул, и затопотал в ночь. Репнин поглядел ему вслед. Из рядовых Федотов уже вышел в сержанты, чем очень гордился, но куда больше позитива он испытывал от перевода в башнеры. У Сашки были способности стрелка, поэтому в наводчиках ему самое место. Хоть и стрелял он похуже, чем сам Репнин, тем не менее Федотову этого было достаточно, чтобы свысока посматривать на Борзых, пересевшего на его место заряжающего.
Белобрысый, курносый, скуластый, башнер был типичным русаком, солью земли. В любые времена такие как он вставали по первому зову, едва какая орда нападала на родную землю.
Ленивый, не дурак выпить, хвастун, Федотов был верным и стойким. Скажешь такому: «Стоять насмерть!», и выстоит. Погибнет, но не сдастся.
Репнин прислушался. В танке продолжали бубнить – это старшина Бедный наставлял старшего сержанта Борзых. Или у них опять спор. О-о… Это надолго. Сцепились старый и малый…
– Товарищ подполковник!
– Здесь я, у танка. Ты, Илюха?
– Я!
Из темноты показался Илья Полянский, и Репнин крепко пожал ему руку.
Вскоре подтянулись остальные «товарищи командиры». Последним явился майор Кочетков, начальствующий над моторизованным батальоном.
В последние дни он взорлил – его мотострелков пересадили на бронетранспортеры Б-4, появившиеся от скрещивания грузовика «ЗИС-15» и легкого танка «Т-70», и на ТНПП – танки непосредственной поддержки пехоты, переделанные из «Т-80». Почти семьдесят бронемашин! Это было дорого, но эффективно – пехота обрела мобильность, а заодно какую-никакую защиту.
Да и что значит – дорого? Жизни дороже.
Майор выступил первым.
– Здравия желаю, товарищ подполковник, – бодро обратился он к Репнину. – А, может, пока темно, и выступим? А? По приборам ночного видения? Мои поддержат!
– А на кого ты собрался выступать? – проворчал майор Козелков, командир 4-го танкового полка. – Ни «Пантер», ни «Тигров» там нет, просто каждый дом превратили в укрепление, в дот или дзот.
– Ночью надо спать, – усмехнулся Репнин. – Выступим с утра, часам, думаю, к десяти. Разведка доносит, что приближается большая колонна противника, с сильным боевым охранением. Вот ее-то нам и надо будет встретить. Значит, так. Разобьемся на три группы. Сначала, что касается 4-го танкового полка. Десять танков 1-го батальона Заскалько занимают Александровку. Десятка из 2-го батальона Полянского обходит Одноробовку. Твоя задача, комбат, будет такая – двигать на юг, перерезать дорогу и выйти вражеской колонне в тыл.
– Есть, товарищ подполковник! Ударим с тыла, – кивнул Илья.
– Теперь ты, Леня. Карта есть?
Капитан Лехман достал из планшета и развернул карту на броне танка. Филатов залез наверх, и стал подсвечивать фонариком.
– Смотри. Вот здесь яр, глубокий, он огибает луг. Двигаешься по нему, и выходишь к дороге с запада.
Лехман кивнул.
– Есть атаковать с запада! Зайдем от этого леска.
– Давай. А основная группа будет атаковать противника в лоб отсюда. Здесь позиция выгоднее…
* * *
По старой солдатской привычке, Репнин залег, как только все приказы были отданы, а «фигуры расставлены».
Залег прямо на броне, сложив брезент над дизелем, от которого шло тепло. Ватник под голову – вот тебе и подушка.
Стащил сапоги и поставил рядом, развесив на голенищах портянки, ослабил ремень, и лег, закинув руки за голову.
Сердце билось ровно, а вот и мысли потекли спокойно, без спешки. Геннадий давно уже относился к происходящему с прохладцей врача или исследователя. Шла война, но особо сильных эмоций эта мировая бойня не вызывала.
Репнин не испытывал ненависти к врагу. Правильно сказали однажды братья Стругацкие (скажут!): «Ненависть – это перегной страха». Фашисты – опасный, сильный, умелый противник. Слава тем, кто сумеет их одолеть. Но ненавидеть зачем?
Ярость – это да, она помогает в бою, концентрирует злость, горячит кровь, помогает уничтожать врага. Но еще лучше – холодное, ледяное спокойствие, когда ты собран и расчетлив, не отвлекаешься на всякие глупости, вроде скрежета зубовного, а превращаешься в этакую машину для убийства, срастаешься с танком в механического кентавра…
Геша вздохнул. Поглядел на мерцавшие звезды, послушал далекую канонаду, и закрыл глаза. Впереди у 1-й танковой армии большой, долгий путь. Первым делом надо Украину освободить.
Репнин поморщился. Не хотелось ему этого, не лежала душа.
Нет, он понимал, что «евромайдан», «бандерлоги», «добробатовцы», «правосеки», все это фашиствующее дерьмо зальет, завоняет Украину лет через шестьдесят, да и то – не факт. Но все равно, неприятно было. И кто сказал, что нынешняя УССР не приемлет будущих лозунгов, вроде «Москаляку на гиляку!»?
Гешу как-то (в будущем, которое ныне стало для него прошлым) неприятно поразила одна старая фотография. На ней был изображен немец в форме, раздававший флажки со свастиками. Раздававший детям, какой-то киевлянке, а та вручила флажок малолетнему сыну…
Это было сущее непотребство, но ведь оно было!
Закряхтев, Репнин перевернулся набок. Хватит про политику!
Поерзав, он вызвал воспоминание о Наташе. О том, как она улыбается. Как она раздевается… Как дразнящее изгибает бедро и ладонями поднимает груди…
Не досмотрев пленительные картинки, Геша уснул.
Из воспоминаний капитана Н.Орлова:
«…С Валей я подружился, и частенько бывал в гостях. А поскольку на Дону уже шли тяжелые бои, а это уже совсем близко от Сталинграда, Валины родители мне задали резонный вопрос: «Коленька, как ты думаешь, нам эвакуироваться или нет? Вот, предлагают…»
А я дурак… надо же себя героем перед девушкой показать!
– Да вы что! Да мы разобьем врага!
И вроде убедил их не эвакуироваться. А немцы нанесли удар по Сталинграду на завтрашний день, 23-го, в воскресенье!
А 24-го или 25-го наметилось небольшое затишье. Мы как раз захватили Рынок. Я расставлял танки в обороне, и мне вдруг ударило в голову…
Вот до сих пор не могу понять, что за чувство такое? Абсолютно спонтанно, внезапно, словно кто меня толкнул, какой-то щелчок – сесть на танк и рвануть в город. Крикнул механику-водителю Семенову:
– Заводи!
– Куда?
– Вперед! Пошел! В сторону Тракторного!
Он сперва подумал, что мы в штаб батальона, который стоял на заводе. Но когда мы подъехали к Тракторному, я погнал его дальше, по Ленинскому проспекту, прямо в центр города. Я толкал его в спину: «Вперед, вперед!» Он гонит, не поймет куда. А у меня в глазах стоит их маленький деревянный домик с палисадником. И вишенки, яблоньки там…
Кричу механику: «Скорость, скорость, скорость!» Все кругом продолжает гореть. Даже телеграфные столбы горят, трамваи горят. Дорога разбита, завалена трупами, обломками… и он виртуозно жмет по ней. Это был классный водитель. Приближаемся к домику, и я уже заранее вижу, что домика-то нет! Когда я уже вплотную совсем подъехал… там яма огромная, все сгорело вокруг, и старушка из соседнего дома рядом стоит…
Я эту бабку знал, и она меня знала. Говорит мне:
– Коленька, родненький, всех до одного! Как раз приехал хозяин обедать. Бомба прямо в дом попала… А я нечаянно полезла в погреб, достать крынку, да там и осталась…»
Глава 2. ЧЕРНЫЕ ДЬЯВОЛЫ
Харьковская область, с. Одноробовка. 8 августа 1943 года
Поспать удалось аж шесть часов, что для передовой – настоящая роскошь.
Позавтракав кашей с тушенкой, Репнин тяжеловато запрыгнул на броню новенького танка «Т-43», выделявшегося большой антенной. Еще вчера его отличал инфракрасный прожектор-осветитель, торчавший на командирской башенке (дабы подсвечивать местность на двести метров для приборов ночного видения), но хозяйственный мехвод снял хрупкое устройство, чтобы его не расколотили осколки.
Не намечено ночной операции? Не намечено. Стало быть, незачем рисковать ценной вещью. «А то на вас не напасешься…»
Надпись на командирском танке сделали ту же, что украшала его предшественника: «Бей фашистов!», а вот номер на башне стоял другой – «102». Такой же, как у «четырех танкистов и собаки».
Правда, никому подобная аналогия и в голову придти не могла – Януш Пшимановский напишет об экипаже танка «Рыжий» аж двадцать лет спустя. Один лишь Репнин помнил черно-белый сериал о приключениях храбрых танкистов и почти что разумного Шарика. Правда, смотрел он его по записи, через комп.
Репнин усмехнулся. Комп… Далеко еще до компа. Хотя…
В известной ему реальности именно советские ЭВМ были впереди планеты всей. Если бы кибернетику не прозвали «продажной девкой империализма», Биллу Гейтсу ничего бы не светило.
И не засветит. Геннадий хмыкнул – уж он постарается…
Если выживет. Ну, тут уж… На войне, как на войне.
…Немцы показались в начале десятого. Длиннущая колонна вилась по дороге и, казалось, конца ей не будет.
– Идут зольдатики…
Оптика в командирской башне стояла хорошая, Репнину были видны и танки, «четверки», в основном, хотя и «Пантер» хватало. И пехота присутствовала в кузовах «Опелей», и артиллерия тащилась за тягачами. Серьезные пушечки – 88 миллиметров. «Ахт-ахт».
– Ваня, что там?
– Танки Полянского вышли на боевой рубеж! – бодро доложил заряжающий-радист.
Когда Репнин командовал «тридцатьчетверкой», Иван Борзых служил радистом-пулеметчиком. На «Т-43» Ване пришлось переучиваться на заряжающего. Но ничего, справляется, вроде.
Борзых был идеальным танкистом – невысокий, худенький, он выскальзывал из люка мгновенно, как рыбка из лунки. Немного бестолковый (по младости лет), легкомысленный, разбросанный, Иван очень серьезно относился к своим комсомольским обязанностям. Для него это было святое.
«Буржуй, под стол! Идет комсомол!»
Малость боязливый, Ваня мог и рогом упереться, а уж когда немцы выведут его из себя, то все – страх побоку! Мог и на «Тигр» накинуться, броню голыми руками рвать и пушку в крендель сворачивать…
– Эт-хорошо… – протянул Геша. – Кто там еще, товарищ старший сержант?
– Капитан Лехман готов к атаке! – бодро доложил Борзых.
– Еще лучше. Передай Заскалько: приказываю развернуть танки в линию, выйти из рощи, приблизиться на прямой выстрел и ударить по противнику всеми огневыми средствами.
– Есть! – ответил Борзых.
Танки Лени Лехмана выдвинулись слева от дороги, и открыли огонь. Немецкая колонна в один момент смешала свои порядки, но вот уже и артиллеристы кое-где изготовились, и танки выдвинулись.
– Майору Полянскому ввести свои танки в бой!
Могучие «ИСы» атаковали немцев с правого фланга, и те были вынуждены перебросить часть огневых средств на это направление.
Мало-помалу пыль, поднятая бронемашинами и взрывами, поднялась рыжим облаком.
А тут и рота Володьки Каландадзе, наступавшая с батальоном Полянского, появилась в тылу противника – танкисты 1-й гвардейской зажали фрицев с трех сторон.
«Пора!», – решил Репнин.
– В атаку!
По сигналу командира, выкатились танки главной группы, наступая вдоль околицы села. Пока «ИСы» долбали немецкие укрепления, «сороктройки» шли огородами.
В перископ было видно, как метались «зольдатики», как пушкари пытались вести обстрел, но трусили – и бросали орудия, бежали за хаты, за сараи.
И орали: «Шварцен тойфель! Шварцен тойфель!»
В переводе с немецкого – «черные дьяволы». Так немцы называли русских танкистов – многие действительно щеголяли в черных комбинезонах, а те, кто гулял в синих, быстренько «перекрашивались», обтираясь в кругу горюче-смазочных материалов. Но Репнин так и не понял, что немцы имели в виду – только ли цвет комбезов? Может, просто страшно было зольдатикам?
Вдруг 102-й, проезжая огородом, провалился в яму, прикрытую бревнами. Ловушка?
– Что за…
Из ямы порскнули в стороны поп в длинной рясе и тетки в длинных юбках – они бежали, махая руками, как крыльями. Прятались?
– Держитесь за пуговицу! – крикнул мехвод.
– При чем тут…
– Попа встретить – к неприятностям! – объяснил примету башнер Федотов.
– Ага! Щаз-з! Немцев мы уже сделали. Нам-то какие неприятности?
Танковые роты проутюжили фрицев, раздолбали и дома-доты, и колонну. Из-за сараев и овинов немцы постреливали из автоматов, но недолго – «ИСы» и «КВ» накрыли окопы, наспех отрытые вдоль околицы. Огнем и гусеницами уничтожили десятки орудий. Расстреляли тягачи и грузовики.
Бойцы бросали в окна гранаты, мочили вражью силу изо всех стволов.
– Шварцен тойфель! – голосили немцы, убегая в беспорядке. – Шварцен тойфель!
Гитлеровцы суетились, беспорядочно стреляя, многие выскакивали из блиндажей, как полоумные, попадая на линию огня.
Какой-то час спустя танки ликвидировали последние очаги сопротивления, и вышли в район сбора – к железной дороге.
– Видишь? – крикнул Федотов мехводу. – А ты в приметы веришь! Перешел поп дорогу, а нам все равно везуха!
Порычав, остановился на сборном пункте и 102-й. Репнин открыл люк и полез на свежий воздух. Неожиданно плечо словно кто раскаленным шкворнем проткнул.
Геша схватился за раненную руку – пальцы окрасились кровью.
– Снайпер! – крикнул Борзых. – Вон, с чердака того!
– Заряжай! – рявкнул Саня.
Башня развернулась. Грохнуло орудие, крыша дома напротив будто вспухла, и разлетелась облаком дыма, огня и обломков.
– Иваныч, давай в медпункт! – скомандовал Репнин механику-водителю, и пошутил натужно: – Прав ты был, а я за пуговицу не подержался!
– Да херня все это, товарищ командир!
Танк подкатил к медпункту, развернутому на станции. Две сестрички быстренько перевязали Гешу.
– Рана чистая, – заверил его военврач, – сквозная.
– Еще и левая, – усмехнулся Репнин. – Спасибо!
Подходя к танку, он услыхал, как Бедный в сердцах сказал:
– А все поп проклятый!
Геша заулыбался, несмотря на боль. Михаил Иваныч был старше всех в экипаже, но отеческие чувства отыгрывал лишь на Ваньке с Санькой. Так и звал их подчас: «Санька-Ванька! Подь сюды!» А вот к Репнину испытывал респект – офицер, все-таки, не хрен собачий.
И в этом его пиетете было что-то старинное, из времен, когда давали клятвы на верность, а вассалы преданно служили сюзерену. Ведь тогда все держалось не только на традициях и законах, но и на вере – дружина верила в князя, в то, что боги на его стороне. А, стало быть, служить князю – это лучший способ избежать ран и гибели. А как же! Ежели боги отведут смерть от князя, а ты рядом, то и тебя курносая минует.
Вот и у Иваныча было что-то подобное в его отношении к Репнину. Причем, вера Бедного только крепла – ни один другой танкист в СССР не мог похвастаться столькими победами.
Стало быть, что? Стало быть, командир от бога…
* * *
Со стороны кухни, возле которой толпились бойцы, накатывали чарующие запахи мяса и жареного лука. Но аппетит у Геши пропал.
Наступление, что там не говори, было проведено бестолково, и кто в том виноват, если не комбриг? Атаковали с ходу, среди белого дня… «Уря, уря!» Доурякались.
Ладно, там, колонну расколошматили. Тут все по делу, как надо. А на хрена было танки слать на село? Без ха-арошей артподготовки? Да и по колонне, почему бы огонь не открыть? Конечно, броня крепка и танки наши быстры, но, прежде всего головой думать надобно.
А где, спрашивается, наши штурмовики были? Опять-таки, винить «горбатых»2 не за что – ты разве вызывал авиацию, товарищ комбриг? У тебя полночи времени было, чтобы и артиллеристов подтянуть, и к летчикам обратиться за подмогой.
Сделал ты это? Нет. Значит, кто ты? Правильно – балбес.
– Товарищ подполковник!
Грузной рысцой подбежал начштаба.
– Приказано ночью взять Валки!
– Раз приказано, значит, будем брать.
Геша не стал дожидаться глубокой ночи. Стемнело – и танки двинулись на штурм. Шли, не особенно газуя, поэтому особого грохота батальоны не издавали. Канонада тоже не раздавалась – в отличие от Одноробовки, в Валках могли оставаться мирные жители, да и зачем самим превращать городишко в руины?
Репнин прижал лоб к нарамнику – в свете инфракрасного прожектора все было видно метров на двести вперед. Мехводу этого достаточно, а вот наводчику маловато будет. Однако ТНПП с большими, по шестьдесят сантиметров в поперечнике, прожекторами, так и не поступили в батальоны. Хватило бы и одного «осветителя» на танковый взвод, тогда все было бы видно метров на семьсот-восемьсот вперед. Но чего нет, того нет.
Придется обходиться тем, что есть.
Мотострелки не все имели приборы ночного видения, поэтому путь бронетранспортерам освещали ракетчики – красные ракеты то и дело взвивались в небо, их свет то вспыхивал, то мерк. Описывая гаснущие дуги, ракеты падали в сизоватую пену гречихи.
Урожайный год, однако.
Немцы в Валках пробудились ото сна, забегали, автоматные и пулеметные очереди становились все слышнее, сливаясь и частя. Шипели осветительные ракеты, ухали мины – клубы пыли и дыма подсвечивались зловещим багрецом.
– Я – Зверобой! Огонь! – приказал Репнин. – Всем танкам открыть огонь! Ванька, осколочно-фугасный!
– Есть осколочно-фугасный! Осколочно-фугасный, готово!
В голосе Борзых чувствовалось изрядное напряжение – снаряд для 107-миллиметрового орудия весил больше пуда.
– Всем вести огонь в движении по выявленным целям! В атаку!
Грохнула пушка, выплевывая горячую гильзу и напуская синей кордитовой вони.
– Бронебойным заряжай! Справа пятнадцать – «тройка». Огонь!
Бабахнуло знатно. Из открывшегося затвора вылетела стреляная гильза, пыхнул сизый пороховой дым – два вентилятора, надрывно воя, вытягивали едкую гарь.
– Шрапнельным заряжай! Вправо двадцать – пулеметная точка.
– Есть, вижу! – отозвался Федотов.
– Огонь!
В обычный перископ Репнин увидел, как в воздухе, словно кометы, пролетали раскаленные болванки.
– Башнер, вправо двадцать – ПТО!
– Есть, вижу! – Санька развернул башню.
– Ваня, первые два снаряда – осколочно-фугасные, остальные – шрапнель.
– Есть! Готово!
– Огонь!
– Есть огонь!
Полчаса спустя Валки были взяты, а несколько колонн немецких грузовиков с продовольствием и боеприпасами мотострелки захватили, как ценные трофеи.
Ближе к полуночи все угомонилось, и Репнин смог уснуть не в танке, а в брошенной хате. Со всеми удобствами, исключая интим – Наташу Шеремет отослали в Куйбышев на курсы переподготовки…
* * *
Потери вышли минимальными, но вкус победы был здорово подпорчен особистами.
Старшина Николай Капотов, командовавший танковым взводом, вернулся из боя пешком, с перевязанной головой. Весь экипаж его машины был жив и здоров, больше всех пострадал командир – Капотова контузило. А подбитый «Т-43» остался на поле боя.
Этого было достаточно, чтобы до крайности возбудить бригадного комиссара Червина – майора госбезопасности, возглавлявшего Особый отдел 1-й гвардейской.
Червина за глаза прозывали «Червивиным», хотя тот и не был замечен в подлостях. Майор прошел Гражданскую, воевал на Халхин-Голе и в Испании, а вот на Великой Отечественной очень уж рьяно взялся за борьбу с трусами, предателями, дезертирами и прочими врагами рабочего класса.
Репнин застал Червина за работой – тот распекал бледного Капотова, едва стоявшего на ногах.
– Вы самый настоящий вредитель! – орал особист. – Вы – пособник фашистов! Как можно было оставить танк?
– Нас подбили, – глухо ответил Николай.
– Так почему вы не подорвали машину, доверенную вам советским народом и государством? Почему бросили танк? Чтобы немцы отремонтировали его, и стреляли по вашим товарищам? Под трибунал пойдете! В штрафные роты!
– Прекратить, – холодно сказал Репнин, глядя в бешеные глаза комиссара. – Что-то вы не по делу распалились, товарищ майор. Капотов был контужен, и мало что соображал. Ему в госпиталь надо, а не под трибунал!
– А вы не защищайте, комбриг! – отрезал Червин. – Р-распустились! Бросают танки, будто окурки!
– Вы видели брошенный танк? – повысил голос Геннадий. – Машина Капотова горела! И боеукладка взорвалась через пять минут после того, как экипаж покинул танк через люк в днище!
– Башня на месте!
– И что? Значит, крепко сделан! Внутри-то все покурочено! Как еще его нужно было подорвать, по-вашему? Дерьма навалить, чтоб никто не сунулся?
– Хватит на меня орать! – взбеленился Червин.
Коренастый, плотный, черноусый, он вытянулся, как мог, сжимая кулаки. Ноздри раздуваются, губы – в нитку…
– Вы еще меня припомните, товарищ подполковник, – выговорил комиссар лязгающим голосом.
Круто развернулся, и пошагал прочь.
Танкисты оживились, запереглядывались. Наша взяла!
А Капотов сомлел, оседать стал – Репнин еле поспел, ухватился за старшину.
– В санбат. Живо!
Гвардейцы всей толпой понесли Капотова к медикам…
* * *
«Сцена из военной жизни» имела неожиданное продолжение.
Нет, Червин не писал рапортов – комиссар заперся у себя, и не показывался на людях.
Лейтенант Амосов, уполномоченный особого отдела, рассказал по секрету, что комиссар здорово напился.
– Да он неплохой мужик, – сказал лейтенант. – Ну, бывает, что перестарается… – Помявшись, он добавил: – Разрешите мне, товарищ подполковник, быть всегда с вами…
– Так вы же и так с нами!
– Да вы не поняли меня… Вместе с вами в бою!
– А как же ваши лазутчики? – прищурился Репнин. – У вас ведь свои задачи.
– Всей душой, товарищ подполковник, я понимаю свою задачу на войне. Ее можно сформулировать двумя словами, которые написаны на башне вашего танка: «Бить фашистов!» Пока что я не вижу среди наших бойцов вражеских лазутчиков. А бездельничать совесть не позволяет. Хочу быть в боях, как Капотов, как все…
В мирное время та патетика, что звучала в словах Амосова, могла бы резануть Геше слух, но на войне все выглядело иначе. Когда люди ходят по лезвию бритвы между жизнью и смертью, они говорят то, что думают. Их речи между боем вчерашним и боем завтрашним могут отдавать театральностью, но такова уж жизнь на передовой.
– Что ж, лейтенант, – мягко сказал Репнин, – поступайте, как вам подсказывает совесть!
Из воспоминаний капитана Н.Орлова:
«…Это было в 41-м, под Минском – там я встретил своего первого врага. Танк «Т-II» четко просматривался в оптику. До цели было порядка четыреста-пятьсот метров, не больше. И возникла у меня дурацкая мысль, что там же люди! Может быть, другие, и по-другому думают, но люди. Они встали перед мостком через ручей, желая, видимо, что-то посмотреть. Один танкист выбрался из танка…
Еще не было уверенности, хотелось убедиться – может быть, это наши. Но когда довел прицел на танк, увидел черную форму и черный крест с проблесками белого на «окраинках», мне стало ясно. Это – враг. Но я ж никогда не стрелял в настоящего врага. Это мой первый выстрел. Кручу колесики наводки, а руки трясутся…
И вдруг я слышу – механик-водитель… я даже имени его не знал. Он был старше меня. Механиков-водителей в учебной части, которым было дай бог за тридцать, мы, мальчишки считали пожилыми людьми. Так вот, он на меня как закричит:
– Командир, так что же ты? Стреляй! Бога душу…
И чуть ли не матом. Я отжал спуск. Выстрел! Танк дернулся.
– Недолет, мать ети! Выше бери! Стреляй, ну…
Еще выстрел. Гляжу – задымил. Тут уж нельзя было не попасть. У «двойки» противопульная броня, почти как у нашего БТ-7, ее можно с Дегтярева пробить. Вроде бы еще стрелять, а тут – хлоп! – нам влепили. Мы из танка вылетели как пробки, но все трое невредимы. Подбитый танк остался на том же месте. Мы пока в себя приходили, на нашу «бэтушку» глянули – та уж догорает…»
Глава 3. ОКРУЖЕНЕЦ
Высокополье, Харьковская область. 8 августа 1943 года
7 августа 1-я гвардейская вышла к станции Ковяги, перекрыв дорогу Харьков – Полтава. Бои завязались ожесточеннейшие – немцы бросали против РККА и танки, и артиллерию, и авиацию. Зенитный дивизион майора Афанасенко, буквально на неделе пополнившийся пятью ЗСУ на гусеничном ходу, со спаренными 45-миллиметровыми зенитками, служил бригаде хорошим «зонтиком».
Тем не менее, в районе совхоза им. Коминтерна танкисты были вынуждены занять круговую оборону, чтобы удержать занятые позиции. Да, враг был бит, бит не единожды, но оставался все еще сильным, «вооруженным и очень опасным».
Фюрер ни за что не хотел терять Украину, и бросил на Харьковский плацдарм свои лучшие эсэсовские танковые дивизии «Великая Германия», «Рейх», «Викинг», «Адольф Гитлер» и «Мертвая голова».
Паршиво, но кроме естественных потерь (хотя, что может быть естественного в гибели людей?), бригаду ослабляло и командование корпуса, изъявшего практически весь 1-й танковый батальон – его перебросили в помощь 5-й гвардейской армии генерал-полковника Панфилова.
«Батю», как прозывали своего командарма сами панфиловцы, Репнин уважал, и потому стерпел «изъятие».
Мотострелки Кочеткова пострадали не слишком, но это утешало мало – основной ударной силой бригады были тяжелые танки, и вот этих самых «тяжеловесов» в 1-й гвардейской маловато осталось.
1-й батальон оказался здорово прорежен «Тиграми» – у кого орудие вышло из строя, у кого ходовку повредило или гусеницы, катки выбило, – а самому комбату, капитану Заскалько, пуля продырявила легкие и вышла под лопаткой. Укатали Павлушу в госпиталь, на полгода, как минимум.
Бригада шла в авангарде, противостоя целым стадам тяжелых «Тигров» и самоходок «Фердинанд», поэтому тактику лихого натиска Репнин отбросил.
Танки с глушителями, с обрезиненными «гусянками», могли двигаться тихо, и Геннадий решил в полной мере использовать это преимущество – подкрадываться к «Тиграм», как на охоте. Устраивать засады, и выбивать этих бронированных зверей к такой-то матери.
Участок дороги между Валками и селом Высокополье, проложенный по старинному Турецкому валу, удерживался «Тиграми». Вокруг раскинулось ровное кукурузное поле, и только вдали полосой синел лесной массив – урочище Хмелевое.
Выглянув из люка «Т-43», Репнин внимательно огляделся.
Кукуруза была высокой, а «сороктройки» – приземистыми. Поле в одном месте подходило почти вплотную к дороге, по которой медленно проезжал коробчатый «Т-VI». Иногда он останавливался секунд на несколько, чтобы лучше осмотреть местность, выпускал клуб дыма, и трогался дальше.
– Иваныч, – сказал Геша, закрывая люк, – развернись немного правее, и вперед.
– Есть.
Танк тронулся вперед, осторожно раздвигая зеленые стебли, мечту буренок. Командирская башенка плыла на уровне метелок.
Было видно, как «Тигр» катится по дороге, подстерегая противника.
– Тормози, Иваныч.
Репнин приник к нарамнику. Их от дороги отделяло каких-то пятьдесят шагов. Вот «Тигр» поравнялся с засадой, проехал мимо…
– Бронебойным, – спокойно сказал Геша.
– Есть, бронебойным! Готово!
– Огонь.
Гулко ударила пушка, посылая снаряд в корму немецкого танка. Тот остановился, медленно разворачивая башню с длинным стволом орудия.
– Бронебойным!
– Есть!
Но второго выстрела не потребовалось – из «Тигра» повалил дым, а из люка полезли немецкие танкисты.
– Иваныч, вперед! Угости фрицев из пулеметика!
Взревев, «Т-43» намотал на гусеницы последние кукурузины, и «Тигр» открылся, как поросенок на блюде. Немцы заметались, а Бедный стал сечь их короткими очередями из курсового пулемета.
Репнин присмотрелся к офицеру в мятой фуражке – на рукаве у того чернел ромб с черепом. Дивизия СС «Тотенкопф». В тот же момент очередь из пулемета задела немецкого танкиста, разрывая тому бочину. Не жилец.
– Вперед!
Когда бригада оказалась за лесом, ситуация резко осложнилась – на гвардейцев наступали «Т-VI», и было их не меньше восьми десятков. «Тигры» шли двумя колоннами, в арьергарде метались «четверки» и «Пантеры», а на флангах перли «Фердинанды».
Эти самоходки не зря носили второе имя «Элефант» – тяжеленные, весом в шестьдесят пять тонн, они могли пройти не по всякой дороге. Зато и в лоб им бить бесполезно – двадцать сантиметров стали!
Репнин сжал зубы.
Правофланговой группой танков командовал майор Козелков, левофланговую группу «сороктроек» вел капитан Лехман. 102-й шел на левом крыле 2-го батальона Полянского. Слева шли «Т-43», справа – «ИС-2» и «КВ-1М». Следом двигалась пехота.
«ИСы» с ходу открыли огонь, пытаясь если не остановить, то хотя бы задержать накатывавшуюся армаду. Их орудия были помощнее «тигриных», так ведь и «Т-VI» славились своей убойностью.
Два «Тигра» замерли – у одного заклинило башню, у другого порвало гусеницу, но и гвардейцам досталось. «Фердинанды», как ползли, так и продолжали надвигаться, подстреливая «Т-43».
Лобовая броня на «сороктройках» достигала ста миллиметров, но уж слишком близко сошлись немцы с русскими. 88-миллиметровые снаряды гвоздили русские танки, пробивая башни и борта. Танкисты 1-й гвардейской отвечали тем же – вот уже три «Тигра» задымили, закоптили, а «ИС-2» Полянского подбил «Фердинанда», влупив ему 122-миллиметровый в бок.
Если бой пойдет и дальше, бригада просто растает, перебив, в лучшем случае, половину бронетехники противника.
В этот момент мимо танка пронесся тяжелый снаряд – не задел, не чиркнул даже, а именно пролетел, но так близко, что воздушная волна хлопнула по башне, словно кто чурку швырнул.
Все эти мысли и наблюдения промелькнули у Геши за одно мгновение, а тут и Борзых закричал:
– Лехман радирует! Говорит, с левого фланга подходит большая колонна «Тигров» и «Пантер»!
– Передай всем, – решился Репнин. – Отступать задним ходом, не прекращая вести огонь!
– Есть!
– Иначе попадем в окружение, – уже спокойнее добавил Геша.
Отбиваясь от немецких танков, «ИСы», «КВ» и «Т-43» отступали до самого леса, и здесь уже всем было явлено – комбриг отдал единственно возможный приказ.
Слева, вдоль опушки, наступали «Тигры». Даже на Курской дуге Репнин не видел столько «усатых-полосатых» сразу. А «Т-VI» не просто наступали, они вели огонь на поражение, методично выбивая русские танки.
– Бронебойным!
– Есть! Готово!
– Санька, видишь гада у дубов слева?
– Есть, вижу!
– Огонь!
Снаряд угодил «Тигру» под башню, и та перекосилась, слетая с погона. Длинный «хобот» орудия уныло свесился, почти утыкаясь в землю.
– Я – Зверобой! Отходим!
102-й, взрыкивая мотором, вкатился в молодую поросль кленов и лип, развернулся и двинул знакомой просекой.
Налетели «Юнкерсы» – штук сорок кривокрылых пикировщиков завывали в небе, сбрасывая бомбы. Даже в танке отдавалась дрожь земли.
Бомбежка, правда, длилась недолго – появились истребители «Ла-5», и прогнали «Ю-87». Выцветшая лазурь небес перепоясалась чадными шлейфами сбитых бомберов и «Мессершмиттов».
Это утешало мало.
Репнин, насупившись, смотрел в перископ по сторонам. По сторонам росли дубы и осокори.
Отступление всегда неприятно, даже если оно называется стратегическим. А здесь и вовсе тактика.
Когда наступает чуть ли не сотня «Тигров», крайне важно ударить всеми средствами, всеми силами – бомбить с воздуха, обстреливать из противотанковых орудий с земли. А когда всего этого нет, и «тигриное» стадо наступает с двойным перевесом…
Ну, можно, конечно, геройски погибнуть, положив всю бригаду. Но не лучше ли отойти, собраться с силами, и дать сдачи?
«Оправдания ищешь?», – хмуро подумал Геша.
А вот и кукурузное поле…
– Товарищ командир! Из штаба передают – артиллеристы спешно занимают позиции у Высокополья!
– Сам вижу, – буркнул Репнин, глядя на суетящихся пушкарей, отцеплявших 100-миллиметровые орудия от «УльЗИСов» и «Студебеккеров». – Где ж они раньше были?
Когда ж мы научимся взаимодействовать? Сколько бед, сколько потерь из-за дурацкой рассогласованности!
Надо отдать должное «богам войны» – как только «Тигры» и «Фердинанды» показались из леса, батареи ПТО их крепко приветили.
А 1-я гвардейская замерла в ожидании. Ждать пришлось недолго.
* * *
– Товарищ Сталин сказал четко и ясно: «Ни шагу назад!», – медленно проговорил Червин. – Вы же, товарищ Лавриненко, бежали с поля боя, как последний трус!
– Если бы товарищ подполковник не отдал приказ к отступлению, – вмешался Амосов, – погибли бы все! А так мы вышли из окружения, сохранив экипажи и матчасть.
– А я вас не спрашиваю, товарищ лейтенант, – хмуро сказал майор. – Если хотите знать мое мнение, то лучше геройски погибнуть, чем трусливо драпать!
– Сдохнуть легко, выжить куда труднее, – разлепил губы Репнин. – Но победу одерживают не мертвые, а живые. Да, мы отступили, но сражаясь, сохраняя боевые порядки!
– Товарищ майор! – поднялся капитан Каландадзе. От волнения его грузинский акцент усилился. – Товарищ Лавриненко поступил совершенно правильно! Мы едва успели вырваться из ловушки! Еще каких-нибудь пятнадцать минут, и «Тигры» вышли бы нам в тыл! И легко раздолбали бы наши танки, целясь в корму, рассеяли бы пехоту! Ну, что вы, в самом-то деле, цепляетесь за чувство долга? Уж кто-кто, а товарищ Лавриненко свой долг танкиста выполнил и перевыполнил! Нельзя же так! Надо и головой думать!
– Молчать! – гаркнул Червин. – Тоже под трибунал хотите?
– Хотим! – поднялся бледный Лехман.
– Хочу! – заявил Полянский, вставая рядом с Каландадзе.
– И мы хотим! – вызывающе сказал Борзых, оглядываясь на Федотова и Бедного. Те согласно закивали.
Экипаж Полянского – заряжающий Шулик, наводчик Гурьев, мехвод Козырев, – выстроились за спиной комбата.
– И мы! – бросил Гурьев.
– Ат-тлично! – на губах Червина зазмеилась нехорошая улыбочка. – Ваше желание исполнится! Товарищ подполковник, сдайте оружие.
Из воспоминаний капитана Н.Орлова:
«…Ночью лежишь, а вокруг тысячи трассирующих пуль. Смотришь на них – «Эта кому? Мне? Соседу?» Но это самообман, на самом деле «свою» не успеешь увидеть. И тут мои мечтания прерывает шипение рации: «Орлов, на высотке пехота. Их атакуют танки. Поможешь им!»
Мне нужно отправить взвод, а связи нет. Вернее, от командира полка ко мне – есть, а от меня к командирам взводов – нет. Взводным только потом начали рации ставить. Решил добежать. И только слез со своего танка – рой пуль! Наверное, несколько пулеметов открыли огонь. Сплошной вой.
Если под Сталинградом меня стрелок отлавливал, то тут оказалась шальная пуля. Попало в живот. Меня спасло то, что пуля уже на излете, и хорошая ватная куртка. Пуля пробила одежду, и застряла в мышцах живота. Упал, конечно. Боль, шок…
Ребята попытались вытянуть пулю, и вроде бы добрались, но ничего не получилось… Кто-то сбегал, крикнул врача. Прибежала Софья Григорьевна. Прибежала, а сумка пустая – рядом с ней взорвался снаряд, и одним из осколков рассекло ее медицинскую сумку. Она в темноте пошарила-пошарила, плюнула и бегом к танку. Ребята кое-как меня уложили на броню, брезент подложили. Как я понял, да и почувствовал – она до этой пули добралась, и вытащила ее зубами. Я пулю хранил вплоть до переезда на новую квартиру. Потом кто-то по ошибке из ребят взял поиграть, и она затерялась…»
Глава 4. ШТРАФНИК
Харьковская область, ОШТБ, 10 августа 1943 года
Погоны с Геши сорвали, ремень тоже отобрали. Под конвоем энкавэдэшников Репнина и его товарищей доставили в тыл. Особисты изрядно перенервничали – герой, все-таки, с самим вождем знается, – но, как назло, из Москвы прибыл Абакумов лично, начальник СМЕРШа, и задавил всех своим авторитетом. «У нас незаменимых и неприкасаемых нет!» – сказал он весьма внушительно, и военный трибунал вынес свой приговор.
Репнина разжаловали в лейтенанты и дали десять лет с заменой наказания штрафбатом, сроком на три месяца. У Каландадзе, Лехмана и прочих сроки вышли поменьше – по семь лет, и в штрафниках им выпало ходить два месяца кряду.
Потом гвардейцев-штрафников и еще человек десять проштрафившихся танкистов перевезли в особый отдел армии, где видный чин проводил «собеседование». Один на один.
Первым вызвали Геннадия. Чин сидел за столом, и что-то быстро писал. Подняв голову, он молча указал Репнину на стул, и снова склонился над своими бумагами.
– Я знаю вашу историю, товарищ Лавриненко, – сказал он, не отрываясь от писанины. – Да, есть спорные вопросы, но приказ есть приказ. «Ни шагу назад!» Между нами – вы согласны с товарищем Сталиным в этом вопросе?
Геша скупо улыбнулся. Попробовал бы он не согласится…
Вера в Сталина у солдат и офицеров была непоколебима. Генералов и командиров в войсках ругали, честили, как могли, бывало, и матом крыли, но вождя – никогда.
– Полностью, – твердо сказал Репнин. – Видывал я эти «побегушки», когда винтовку в кусты, и деру – отсидеться, отлежаться. Приказ жесткий, но с трусами и дезертирами иначе нельзя.
Чин кивнул.
– Рад, что вы все понимаете, товарищ Лавриненко. А вызвал я вас специально. В обычном штрафбате вам делать нечего. Пехотинец из вас выйдет неплохой, но зачем же спешивать умелого танкиста? Сейчас мы организуем Отдельный штрафной танковый батальон. Я, конечно, могу вас туда послать в принудительном порядке, но хочу, чтобы вы сами сделали свой выбор. Добровольно.
Геша пожал плечами.
– Разумеется, от меня будет куда больше толку в танковых частях. Согласен.
– Вот, и отлично, – бодро сказал чин, и представился: – Полковник Рогов, командир ОШТБ. Сейчас я переговорю с остальными и, если все пойдет гладко, то вы сегодня же отправитесь… э-э… по новому месту службы. Найдете там капитана Лаптина, командира танковой роты. Все вопросы прорешаете с ним. Вы свободны. Следующий!..
…Когда всю дружную компанию закрыли в теплушке, и паровоз потащил состав по голой степи, Геша пытался товарищам попенять – не стоило, мол, и все такое, но за всех ответил Бедный, обычно не слишком разговорчивый.
– Товарищ командир, – спокойно ответил мехвод, – а чего это вы один за всех отвечать станете? Мы что, безглазые и неразумные? И «Тигров» тех не видели? Сказали бы, что, давайте-ка, будем стоять насмерть – стояли бы. Только зачем? Был у меня случай в танковом училище. Один шибко здоровый парниша пайку мою стребовал. Я отдавать не стал, сбёг, а он меня отпинал. Ничего, я двух друзей позвал, и мы ему ввалили, как следует, втроем. А как же? Вот и вы все верно рассудили. А скольких ребят от смерти спасли? Нет, приказ товарищ Сталин правильный отдал – паникеров и дезертиров ловить надо, и наказывать по всей строгости. А то, что нас к ним приписали… Так чего об этом говорить? Все и так всё понимают!
Лехман ухмыльнулся.
– Как напишешь свою речь, – сказал он, – я под ней подпишусь!
– А я Фролова вспомнил, – негромко проговорил Федотов. – Вон, как ушел от нас, так и сгинул. А мы, считай, с лета 41-го одним и тем же составом воюем!
– Это верно, – кивнул Полянский, подгребая под себя солому. – Говорят, танкист три боя живет. А мы их сколько пережили? И в танках горели, а все равно выбирались, на новую технику садились – и в бой! Так что не переживайте, товарищ командир, все образуется. Нас в штрафники всего на два-три месяца отправили, к зиме освободимся!
– Если выживем, – сказал Репнин.
– Выживем! – отмахнулся Каландадзе. – Куда мы денемся…
* * *
Хозяйство Отдельного штрафного танкового батальона располагалось недалеко от линии фронта, на полустанке посреди степи.
Дощатые бараки, вышка, забор – все это навевало тоску и уныние.
– Выходим! – скомандовали сержанты НКВД, поводя дулами ППШ, и штрафники покинули вагон.
– Весело тут у них, – сказал Лехман, щурясь на солнце. – Аж сердце радуется!
– Разговорчики, – буркнул энкавэдэшник.
Под конвоем танкистов завели в расположение штрафбата. Было заметно, что строили его не слишком давно и без особого старания.
Прибывших встретил юркий и весьма упитанный человечек в изгвазданной форме. Репнину он напомнил Колобка из сказки – тот тоже, когда от бабушки ушел и от дедушки ушел, тоже порядком извалялся. Как его только Лиса съела – грязного, в налипших травинках, да хвоинках… Оголодала, наверное.
– Новенькие? – остановился «Колобок», руки в боки.
– Типа того, – ответил Репнин, неодобрительно оглядывая встречающего. – Ты где так извозился, служивый? Тобою что, мазут оттирали?
– Свинья грязь найдет, – сказал Бедный.
– Но-но-но! – с достоинством выговорил «Колобок», и неожиданно улыбнулся: – Познакомитесь с нашими танками, сразу уразумеете, где чего искать.
– Ты бы лучше начальство здешнее поискал.
– Отбыло начальство. По важным делам.
– Мне нужен комроты Лаптин.
– Спит командир.
– Так разбуди.
– Ага – разбуди! Да это все равно, что медведю в берлоге подъем скомандовать! А вот и он.
– Медведь? – усмехнулся Лехман.
– Ротный!
На крыльцо вышел хмурый человек в офицерском кителе, наброшенном на плечи. Неприязненно оглядев танкистов, он сошел по дырявым ступеням, и приблизился, тоже упирая руки в боки, словно пародируя «Колобка».
Был комроты небрит и красноглаз, то ли от бессонницы, то ли от запоя, хотя лицо его выглядело интеллигентным, породистым даже.
– Танкисты? – спросил он.
– Так точно, – ответил Репнин.
– Звание? Фамилия?
– Лейтенант Лавриненко.
– А было? – с интересом спросил комбат.
– Подполковник.
– Наград тоже лишили?
– Не интересовался.
Комбат кивнул.
– А я – Лаптин, – представился он. – Тут я – капитан, хотя там в генерал-майоры вышел. Лавриненко, Лавриненко… – задумался он, морща лоб. – Слыхал я что-то…
– Еще бы не слыхать, – усмехнулся Полянский. – Товарищ командир уничтожил больше двухсот танков противника.
– Двухсот?! – недоверчиво переспросил Лаптин. – А не брешешь?
Геша пожал плечами, и спросил с долей нетерпения:
– Танки где?
– Увидишь, – коротко бросил комбат, и повернулся к бараку. – Пошли, подполковник, разговор есть.
Репнин прошел за Лаптиным в темный коридор, и свернул в первую же дверь. Обстановка там была, как в камере – койка, стул, гвоздь в стене, исполнявший роль вешалки. Даже поганое ведро стояло в углу, стыдливо прикрытое картонкой.
– Располагайся, – сказал хозяин, усаживаясь на скрипучую кровать, застеленную солдатским одеялом.
Геша присел на стул. Тот тоже скрипнул, но выдержал.
– НКВД тут не лютует особо, – начал Лаптин, – жить можно. Тебе сколько впаяли?
– Десятку.
– Ага… До ноября, значит… Вот что, подполковник. Вижу я, ты человек бывалый, настоящий, не то, что здешний народец – сплошь дезертиры. Скажи… Вот, я слышал, тебя товарищем командиром назвали. Они знают тебя?
– Это мои подчиненные. Сами пошли за мной.
Лаптин присвистнул.
– Ни хрена себе! – Подумав, он продолжил: – Значит, ты тот самый человек, который мне нужен. Самое большее, через неделю нас погонят на Ахтырку. Немцы там окопались серьезно, вот и надо будет их оттуда выковыривать. Я чего хочу? С-сучье воспитание! – рассердился ротный. – Все вокруг, да около! Ладно, будем считать, ты – свой. Короче. У меня сын подрастает, третий год парнишке. Не знаю, что будет и как все выйдет, но даже если я сдохну, пусть малец хоть не стыдится отца. Вернусь – вообще хорошо. А чтобы вернуться – выжить надо. А выживают либо трусы, либо такие, как ты с товарищами – один за всех, и все за одного! Чтобы и мне, и тебе вернули звание и награды, надо будет здорово потрудиться. Повоевать надо! Да так, чтобы фрицы от нас бегали, а не мы от них.
Короче. Поставлю я тебя командовать взводом. Небось, с «тридцатьчетверок» начинал?
– Вообще-то, с «бэтушек». Но это когда было-то…
– Сразу предупреждаю: матчасть у нас не ахти. Воюем на том, что не жалко. Я тут не всем распоряжаюсь, конечно, но если не зарываться особо, то все устаканивается. Ладно, иди, подполковник. Скажешь Колобку, чтобы провел…
– Кому-кому? – рассмеялся Репнин.
– Сержант Колобов, видел ты его. Не похож разве?
– Вылитый Колобок! Разрешите идти?
– Ступай…
Геша покинул душный барак, и выбрался во двор.
– Сержант Колобов! – окликнул он грязнулю. – Ротный велел танки показать.
– Покажем! Нам скрывать нечего!
* * *
Когда Репнин увидал, на чем ему придется в бой идти, слов не было.
– Бля-я… – затянул Бедный. – Это ж каким жопоруким техника доставалась?
В обширном дворе, под дырявым, провисшим навесом стояли танки «Т-34» – облезлые, со следами многочисленных попаданий, небрежно заваренными стальными заплатами, со ржавыми потеками, заляпанные глиной, маслом и черт его знает, чем еще, они представляли собой жалкое зрелище.
Экипажи, которые готовили бронемашины, были под стать матчасти – расхристанные, грязные и тоже какие-то запущенные, что ли. Их было немного, по счету – на пару взводов.
– Вот эти танки свободные, – послышался голос Лаптина.
Геша обернулся. Комроты уже был одет, как полагается, только щетина, трехдневная, как минимум, выпадала из образа советского офицера. – Позавчера прибыли из капремонта…
– …Или со свалки, – сказал Лехман.
– Вот, отсчитывайте четыре штуки с краю – это ваши.
Репнин подумал, и стащил с головы фуражку.
– Бросим жребий, – сказал он, – чтобы все по-честному.
Геше достался второй с краю. Иваныч тут же полез к мотору.
– Бля-я… – глухо донесся его голос. – «Керосинка»!
«Керосиновыми» называли те «тридцатьчетверки», выпускавшиеся на Сталинградском тракторном, которым не хватило «родных» дизелей В-2-34. Вместо них ставили авиационные движки М-17Ф, выработавшие ресурс. Эти моторы жрали высокооктановый бензин, поэтому «керосиновые» танки очень хорошо горели, да и капризными были – жуть.
Кстати, внутри «тридцатьчетверка» как раз и была обгорелой, а кое-где виднелась плохо замытая кровь, небрежно закрашенная зеленой краской.
– Дизели есть, – обрадовал Иваныча комроты. – Тоже из капремонта. Только поставить надо.
– Вот это здорово! – обрадовался Бедный. – Поставим!
Буквально через пять минут подъехала «летучка» ПТРМ – передвижной танкоремонтной мастерской – и Иваныч запряг весь экипаж.
Штрафники вокруг дивились только, как споро орудовали новенькие.
Наклонный кормовой бронелист откинули на петлях, а крыша МТО – моторно-трансмиссионного отделения – поднята. Над ним танкисты поставили пирамидой три бревна, перекинули через блок трос лебедки с крюком.
Освободив авиамотор от креплений, Иваныч крикнул:
– Вирай помалу!
Двигатель медленно, словно без охоты, потянулся вверх, напрягая трос, показался весь.
– Майнай! Кантуем, ребята!
М-17Ф перекантовали на деревянные салазки, а добры молодцы с ПТРМ подтянули дизель. Осмотрев, ощупав, чуть ли не обнюхав двигатель, мехвод застропил его.
– Вирай! Командир, придерживай!
– Держу, Иваныч, держу…
Дизель В-2, несмотря на внушительные размеры, был куда легче, чем казался – алюминиевый блок цилиндров!
Отцентрировав двигун строго над моторным отсеком, Бедный стал его медленно, нежно даже, опускать.
– Стоп! Еще чуть-чуть… Еще… Стоп!
Заведя дизель точно на крепежные места, экипаж подключил электрокабеля, прикрутил шланги и все прочее.
– Все, кажись, – вынес Иваныч вердикт.
– Заводи!
– Есть!
Бедный залез в танк. Некоторое время слышались его нелицеприятные высказывания о прежних хозяевах машины, а потом дизель ворохнулся, зафыркал… И вот копоть и дым ударили из выхлопных патрубков, дизель взревел всеми своими пятьюстами лошадиными силами, взревел радостно и мощно.
– Зверь, а?! – высунулся из люка оживленный мехвод.
– Зверюга! – согласился Репнин. – Покрути малость, и глуши.
– Есть!
Геша самому себе удивлялся – оставить продвинутый «Т-43», чтобы радоваться «Т-34-76»! Но была радость, была.
«Тридцатьчетверка» – не просто танк, это настоящая легенда, символ Победы. Хочешь, не хочешь, а все равно будешь по нему ностальгировать.
На обед выдали ячневую кашу с тушенкой, и заваренный иван-чай. Цветом и, что главное, вкусом напиток и впрямь походил на «полезный, хорошо утоляющий жажду напиток», как писали на упаковках грузинского чая второго сорта. Правда, вместо сахара был сахарин, а вместо печенья – черствый хлеб с противным комбижиром, но это уже так – мелочи жизни.
* * *
Ближе к вечеру опять засвистел паровоз. Явилось человек двадцать штрафников. Кто танк бросил подбитый, хотя пушка еще стрелять могла. Кто на краже попался, кто морду набил высокому начальству. Дезертиров и самострелов не было.
Вместе со штрафниками прибыл их ротный, Николай Данилин. Этот был обычный служака, простая армейщина. Он привез с собой двух робких лейтенантов, тоже не проштрафившихся – будут командирами танков.
Ночью было тихо, а с раннего утра заревели дизеля, залязгали гусеницы, и как бы не громче машинно-металлической какофонии звучали матерки танкистов ОШТБ.
�