Соблазн в деталях. Рассказ
Глава
1
Александр
Необязательно быть лучше всех, достаточно быть лучше, чем вчера.
Джо Фрейзер
– Стас – сифа! – долетает до меня звучное.
Сердце встряхивают грудь, и я машинально оглядываюсь.
По детской площадке с громкими воплями беззаботно носятся пацаны. Им лет по десять: бейсболки, шорты, кроссовки.
Двух сивых шкетов я точно узнаю – братья-близнецы из соседнего подъезда. Когда я видел их в последний раз, они еще даже в школу не ходили, а теперь через слово кроют матом всех и вся.
– Кто сифа?! – кричит один из зазевавшихся пацанов.
– Некич!
– Не ври, сука! Ты не задел! – отпирается галящий.
Я угораю, выпуская из легких сигаретный дым.
В нашем детстве мы так же развлекались во дворе, в школе на переменах. Первую “сифу”, обычно, исподтишка “опускали” кому-нибудь на плечо, и начинался тотальный беспредел.
Там, где я провел четыре последних года, тоже есть свои забавы.
Из наиболее интеллектуальных – нарды. В отличие от карт катать зарики на зоне никто не запрещает. А если карты, то “рамс” – само собой. Тринька, сека, “три листа”…
Но я больше за спортивный азарт от слова “спорт” нежели “азарт”.
Почти каждый день в качалку ходил.
В камере убого, душно, серо, а там, вроде как, совсем другой мир – пусть и тоже изолированный, но близкий, понятный, душеспасительный.
В тесном помещении с решеткой на окнах худо-бедно была оборудована тренажерка: штанги, турники, гантели, брусья. Пускали туда только за плату или на “льготных” условиях. В колонии я обладал кое-какими привилегиями. Не то что, блядь, теперь…
Запрокинув голову, окидываю взглядом нашу “хрущевку”. Нахожу на пятом окна двушки, наш балкон. На веревках висит белье.
Дома мама – не дома?
Я пытался дозвониться до нее вчера, когда ждал на вокзале свой поезд. Безуспешно.
Форточка закрыта. Вряд ли дома.
Представляя нашу встречу, топчусь возле облупившейся зеленой скамейки, где стоит моя “пумовская” сумка, и снова достаю пачку синего “Бонда”. Раньше от табака нос воротил, но в тюрьме пристрастился.
Курю, тяну время.
На воле оно как-то иначе ощущается, как и воздух, и небо. Здесь оно не в клеточку, а бескрайнее и голубое-голубое. Сейчас июнь. Пахнет тополями. А еще на воле есть женщины. Что меня особо радует.
Заложив ладонь в карман джинсов, зависаю на идущей по тротуару блондинке в короткой футболке с сотовым возле уха.
– Я так и сказала! А она мне, прикинь, что… – громко отбивает в телефон. Смотря в упор, разглядываю аккуратный пупок. Джинсовая с карманами юбка вполне консервативной длины, но так низко сидит на округлых бедра, что я вижу выпирающие тазовые кости и верхнюю часть женского лобка. Он такой гладкий… Сука! Живот и поясницу моментом кипятком ошпаривает. Хапаю тягу посильнее, и мы с девушкой взглядами встречаемся. – О, слушай, я потом перезвоню, – она стихийно сворачивает разговор, замедляет шаг и хлопает “раскладушкой”.
Я же вынужден признать, что совсем отстал от жизни.
Когда меня закрыли, сотовые имели только те, кто был при делах, бизнесмены и их отпрыски. У тренера моего пейджер вечно пищал. В универе на потоке пара человек от силы с мобилами резала понты, а теперь с ними каждый лох ходит.
– Привет, – поравнявшись со мной, блондинка заворачивает на пятачок возле подъезда.
– Ну… привет.
Я же настораживаюсь – допираю, что девушка узнала меня.
– Не помнишь, да? – кокетливо отводит с плеча желтоватые локоны.
Прищуриваюсь. Заглядываю в густо подведенные черным глаза. Ресницы у нее синие. Губы блестят, чем-то прозрачным с блестками намазаны. И никакая она не блондинка. У корней волосы темные.
– Нет…
– Я Вика, – улыбается, демонстрируя острые белые клыки. Я дальше моргаю. Вика и Вика. Ее имя мне ни о чем не говорит. – Вика Новикова, – уточняет. И я чисто из вежливости киваю. Кажется, смутно припоминаю ее лицо, но не больше. – Угостишь сигаретой?
Достаю пачку, даю прикурить.
– Ты… домой? – выдыхая дым вверх, безошибочно мои окна глазами находит.
– Домой, – киваю.
– Насовсем?
– Кхм… Нет, на каникулы.
– Условно вышел, да?
Я хмурюсь. Напрягает ее чрезмерная осведомленность в моих делах.
– Не много ли вопросов для одной сигареты? – грубовато толкаю и скрежещу зубами.
– Можно… вечером встретиться, – она не теряется. – Давай свой номер, – и с готовностью подхватывает висящий на шнурке сотовый.
Раздается звук открытия. Типа, пилик-пилик.
– У меня нет мобилы, – тушу окурок о забор палисадника.
– Домашний же есть, – обратно захлопывает сотовый с таким видом, словно знает, что домашний у меня в наличии.
– Ну… есть.
– Запишу свой городской, – Вика снимает с плеча крошечный джинсовый рюкзак. – Только у меня нет листочка, – достав ручку, смотрит на меня, намекая, чтобы я что-нибудь придумал.
Задираю рукав джинсовки, протягиваю руку.
Девушка подставляет под нее ладонь и, придерживая, начинает выводить на тыльной стороне моего предплечья, там, где меньше волос, цифры.
По позвонкам бежит дрожь. Щекотно.
Наблюдаю за тем, как губы облизывает и медленно рисует последнюю цифру – шестую.
Я все еще толком не помню, кто такая, откуда меня знает, хотя лицо точно знакомое, и не отшиваю Вику только по той причине, что она, поправьте меня, если это не так, сама на член ко мне просится.
Раньше с первой встречной я бы точно не стал мутить перепих. Тогда я был гораздо разборчивее. И у меня была девушка.
Она и эта Вика – как небо и земля.
Только и я теперь не то, чтобы завидная партия. В профессиональном спорте меня больше не ждут. Я не Майк Тайсон и не Сонни Листон, хотя те тоже сроки мотали.
Ни образования, ни работы, ни перспектив – ни-ху-я. Друзей и тех не осталось.
Мои бывшие однокурсники прошлым летом получили дипломы. А я – этим, – справку об УДО.
Козырять нечем, гордиться тоже. Так что выбирать не приходится.
Не, если не придираться к тому, что расфуфырилась как новогодняя елка, фигура у Вики – ништяк. Пахнет духами, резко и приторно, но это, блядь, лучшее, что я вдыхал за последние четыре года. Плоский смуглый живот выставлен напоказ. Полуголое женское тело так близко, что у меня становится тесно в штанах.
– А ты не боишься? – вывожу сипло.
– Чего?
– Кого, – поправляю. – Меня.
– Нет, Саша.
– Смелая значит, – вздергиваю бровь.
– Ты совсем меня не помнишь, да? – тянет с хорошо читаемым в глазах сожалением.
– Встретимся, может, вспомню получше, – усмехаюсь тому, как тупо это звучит.
Да я просто король флирта.
– Если что, я не против нового и полноценного знакомства.
Девушку, если судить по улыбке, мои кривые подкаты вполне устраивают.
– Я позвоню, – одергиваю рукав.
– Классно.
Киваю и подхватываю сумку.
– Увидимся… Вика.
– Я очень надеюсь.
Не знаю, почему она такая настойчивая, но я этим воспользуюсь.
Прощаемся. В подъезд захожу.
И, кажется, что только вчера отсюда вышел.
На первом пахнет подвалом и кошками. Обшарпанные стены, неумелые граффити, обожженный след ботинка на потолке – на третьем. На пятом пожарная лестница. Наша дверь налево.
Поднимаюсь и, пока роюсь в сумке в поисках ключей, в соседней двери проворачивается замок.
Отступаю к перилам.
На площадку пацаненок лет трех выскакивает, а следом – соседка.
Узнаю сразу.
Женька заметно повзрослела и похорошела, но в остальном все такая же.
Родинка на щеке. Одета скромно в джинсы и рубашку. Ни грамма косметики. Волосы заплетены в косу.
Вспоминаю, что когда мы виделись в последний раз, они были растрепаны, и лицо у нее было красное и заплаканное.
Сощурив глаза, ощущаю, как все внутренности затягиваются в тугой узел. Удушливый жар до горла добирается. Сглатываю.
Конечно же я думал о нашей встрече.
– Привет, Женя, – решаюсь поздороваться.
– При… вет, – едва слышно проговаривает.
С ее лица вся краска сходит. В глазах паника и оторопь, словно она привидение увидела.
Я же снова сглатываю, резко выдыхаю и гашу все эмоции. Будто пальцами горящую спичку тушу.
Общение с призраками прошлого для меня – вполне привычное дело. Гребаные воспоминания, стыд, тоска, чувство вины и снова стыд – нечеловеческий, – всегда рядом, куда бы я не отправился.
Андриановой тоже есть, что вспомнить. Чем она, полагаю, сейчас и занимается, продолжая торчать в пороге с глазами по пять копеек. Зато мелкий пацан не тормоз.
– Эй, малой, погоди, – останавливаю его возле лестницы, выступив вперед. Тот явно намеревается самостоятельно по ступеням спуститься. – Реактивный какой, – придерживаю упирающегося ребенка за плечи и опускаюсь на корточки. – Как звать тебя?
Нахмурив белесые брови и упрямо глядя в сторону, шустрый шпингалет сохраняет молчание. Все его маленькое крепкое тельце гудит от напряжения под моими пальцами. Только отпусти, и рванет вниз.
– Миша, ну-ка иди сюда! Нельзя одному! Сколько тебе говорить! Упадешь! – Женя отмирает, бросается к ребенку, за руку хватает и оттаскивает к своей двери. – Стой. Подожди!
С третьей попытки попав ключом в замочную щель, соседка закрывает дверь, молча обходит меня и, держа пацана за руку, на полусогнутых спускается вдоль стенки.
Наблюдая за ней сверху, опираюсь локтями на перила рядом с пожарной лестницей. Женя вскидывает голову, ступив на пролет, и снова замирает.
Рассматриваю ее, пацана и снова – Андрианову. Отмечаю очевидное сходство.
– Твой? – на мальчугана киваю.
Ощетинившись, Женя смотрит на меня, как на источник явной угрозы. И вдруг смущается, вспыхивает. Лицо розовыми пятнами идет.
– Да, мой, – неохотно, но подтверждает мою догадку.
– Поздравляю с сыном… – роняю зачем-то.
Женя никак не комментирует последнее. Убирает в сумку ключи, шагает дальше, вжав голову в плечи с таким видом, словно боится, что я на нее сверху спикирую.
А пацан у Андриановой реально бесстрашный.
Мать тянет его за руку, и он не глядя шагает вниз. А сам лицо ко мне поднимает.
Подмигиваю, мол, давай шуруй. Пацан же, задрав руку, показывает мне уверенный “фак” своим коротким толстым пальцем.
И я улыбаюсь. Черт возьми. Я впервые улыбаюсь за последние четыре года.
2
Евгения
Сегодня у меня выходной.
В садик за Мишкой пораньше иду. Если не работаю, одним из первых сына забираю сразу после полдника, а то и совсем не вожу, чтобы компенсировать нам с ним те дни, когда у меня смена до одиннадцати за кассой в продуктовом магазине.
– Как дела? Как себя вел? Слушался? – сидя на корточках, стягиваю с сына заляпанную чем-то футболку. – Не дрался?
Мишка сначала кивает, затем отрицательно машет головой.
Слушался. Не дрался.
Надеваю чистую футболку. Снимаем сандалии.
– Сам одевался? – замечаю, что у него один носок наизнанку. – Мишка кивает. – Молодец.
Поправив одежду, беру сандалии, чтобы в ящик убрать и взять уличную обувь.
– А это еще что?
На верхней полке в файле обнаруживаю какую-то бумагу.
Направление на психолого-медико-педагогическую комиссию…
Удивляюсь. Странно как-то. Мы вот только в три года медкомиссию проходили.
Зачем это? Что еще придумали?
– А вам тоже такое дали? – обращаюсь к женщине, которая дочку одевает.
Имен ни девочки, ни матери я пока не знаю. Нас из яслей в мае перевели. Потом Мишка заболел сильно, в больнице лежали с воспалением. А сейчас лето – кто ходит, кто уже не ходит. На лицо я, конечно, многих запомнила. Здрасьте-здрасьте. Но не больше.
– Что дали? – женщина приближается и, прищурившись, пробегает взглядом по бланку направления. – Нет, – скептически поджимает губы. – Нам такое не надо. А вы чья мама? – зачем-то спрашивает, покосившись на Мишку.
– Миши Андрианова.
– М-мм, – тянет с какой-то непонятной интонацией. – Понятно.
Порываюсь спросить, что ей понятно, но из группы выходит наш воспитатель – стажист, грузная и громкоголосая Любовь Федоровна.
Я сразу к ней бросаюсь.
– Любовь Федоровна, здравствуйте! А у нас тут в шкафчике… – показываю ей направление.
– Здравствуйте… – смотрит на бумажку, переполошившую меня, и кивает: – Да, это психолог принесла. Вам пройти всех специалистов надо.
– Но мы же в марте проходили…
– Нет, это другое, – перебивает. – Тут вас психиатр посмотрит, логопед, дефектолог.
– Дефектолог? – переспрашиваю, и у меня сердце к горлу подскакивает. – Зачем?
– Ну как зачем, мама? – Любовь Федоровна с укором глядит на меня. – Ребенок у вас гиперактивный очень, задержка речи… Агрессию к другим детям проявляет.
Да, это правда.
Что в яслях, что в младшей группе с сыном у педагогов хватает хлопот.
И то, что Миша в свои три года совсем не разговаривает – причина все чаще охватывающей меня тревоги, если не паники.
– Он все понимает. Я с ним каждый день беседую… – виновато вывожу.
– Тут беседами не поможешь, – вздыхает воспитатель. – Вот пройдете комиссию, может, вас к осени в спецгруппу определят. У нас же в учреждении. Там программа своя, сопровождение, детей в группе меньше. Да у нас все родители просятся в логопедическую группу. Там такая подготовка к школе хорошая…
Слушаю Любовь Федоровну и едва не плачу.
Спецгруппа… Дефектолог… Своя программа…
Замечаю, как на меня мать девочки поглядывает – с жалостью.
Ага. Прямо просятся и рвутся все. Заметно. И какая подготовка к школе? Что она несет? Мишке всего три и три.
– И это обследование… оно обязательно? – пытаюсь понять, насколько все серьезно.
– Ну… скажу откровенно, заставить вас никто не может. Но вы о ребенке подумайте, как ему будет лучше.
Я киваю.
– Конечно.
О том, как будет лучше сыну, думаю постоянно. С того самого дня, когда мне его на грудь положили, с того момента, как увидела его – родного, крошечного, беззащитного, – и ужаснулась мыслям, которые одолевали меня всю беременность.
И в том, что Мишка не разговаривает, я только себя виню. Мой грех, моя боль. Носила бы нормально, ждала бы сыночка, как все благополучные матери, все бы у нас было хорошо и с речью, и с поведением.
До дома дохожу в самых безрадостных думах, и даже соседку нашу не сразу замечаю.
Тетя Таня Химичева из подъезда выходит и уже привычно сует Мишке его любимые карамельки.
– Здравствуйте, – запоздало приветствую женщину.
Когда ее встречаю, всегда теряюсь ужасно.
– Здрасьте-здрасьте… – тянет она своим высоким грудным голосом. – А ты когда со мной здороваться будешь, а, Мишутка? – Татьяна к сыну обращается. А мне ее это “когда” словно ножом по сердцу. Уже и соседи замечают. Но Татьяна неожиданно меняет тон и кивает Мишке, себя же высмеивая: – Отстань, скажи, от меня, тетка. Какое твое дело? Когда надо, тогда и буду, да? – очень по-доброму улыбается Мишке.
Мишка тоже ей улыбается.
– Миша, когда угощают, надо говорить “спасибо”, – напоминаю сыну.
Тяжело вздохнув, соседка смотрит на меня с пониманием.
– Ничего, Женечка, не переживай, – доверительно произносит. – Смышленый он у тебя. Мой тоже долго не говорил. А потом… Ух! Рот не закрывался! Да ты и сама знаешь… – еще сильнее опускаются ее плечи. Знаю. Знали бы вы. Замечаю, что глаза-то у Татьяны грустные-грустные. У нее своя боль. – Ничего, Женечка, – повторяет с уверенностью, от которой у меня теплеет на душе, – и твой заговорит. Вон какой шустрый да крепенький. Славный мальчонка, славный, – и снова ее добродушное лицо озаряется улыбкой, когда на Мишу смотрит.
У меня подрагивает подбородок. Снова реветь хочется. Вместе с тем я чувствую прилив благодарности к этой женщине.
Господи. За что ты так с нами?
В субботу у меня второй выходной.
Зарплату получила. Веду Мишку на батуты и машинки, как обещала, если хорошо себя вести будет. Потом Мишка пальчиком показывает, просится в игровой лабиринт с сухим бассейном. Не могу ему отказать.
На скамейке не сижу. Через сетку наблюдаю за сыном, как он карабкается по мягкой лесенке, как в туннель бесстрашно ныряет.
Носки и руки после батута и лабиринта у Мишки, как у трубочиста. Оттираю его влажными салфетками, и мы идем ко мне на работу за продуктами.
Как назло, и картошка, и масло подсолнечное, даже соль – и та закончилась.
На кассе болтаю с Настей – моей сменщицей, распихиваю покупки по двум большим пакетам, и упаковка соли валится из рук на стойку кассы, когда Сашу Химичева за собой в очереди вижу.
В груди беспокойно становится. Тороплюсь подхватить покупки. Скомканно прощаюсь с Настей и подгоняю сына к выходу. Тот канючит какую-то ерунду, длинную конфету жевательную, что ли. Схватил и стучит меня ею по бедру. А я уже расплатилась.
– В другой раз, Миш.
– Еще “Бонд” синий, – слышу голос Саши.
Невольно оглядываюсь. Настя пробивает ему пачку презервативов.
Мы с Химичевым пересекаемся взглядами, он кивком здоровается, и у меня моментом щеки вспыхивают. Конфету у Мишки забираю, оставляю на прилавке и, как ошпаренная, несусь с сыном прочь.
Но на улице едва успеваю перевести дух, как Саша нас нагоняет. С сумками в одной руке и ребенком – в другой далеко я бы и не ушла при всем желании.
– Привет, Жень. Чего втопила? – слева от меня возникает его широкоплечая фигура. – Домой?
– Привет… Да, – едва слышно роняю.
– Давай донесу.
– Да не надо, – бормочу сконфуженно.
И, как и прежде, рядом с ним полной дурой себя чувствую.
– Все нормально, Жень… – Саша тормозит меня, мягко перехватив за локоть, и забирает оба пакета.
– Нормально? – зачем-то переспрашиваю.
Темноволосый, высоченный, скуластый, с перебитым носом, Химичев словно еще острее чертами становится. И как же сильно он повзрослел…
– Херню сморозил, понимаю… – кивает без каких бы то ни было притязаний.
У меня к нему тоже нет претензий. Но общаться и видеть его тяжело.
До нашего двора идем в молчании. Саша не самый разговорчивый на свете человек. Я – тоже. Стараюсь вообще не смотреть на него. Ладони потеют. Сердце делает кульбиты.
Благо, что магазин, что садик от дома в шаговой доступности находятся, и моя встряска вот-вот закончится.
– Спасибо за помощь, – уже у открытой двери в квартиру Сашу благодарю.
– Да ерунда, – Химичев ставит за порог мои пакеты и кивает в направлении коридора. – Дед-то как? Не болеет? Не видно его.
– Дедушка умер два года назад, – вздыхаю печально.
– Я не знал, – Саша выглядит растерянным и очень искренне добавляет: – Прими мои соболезнования. Хороший он был человек.
– Да, спасибо, – я киваю.
Мишка меня за руку домой тянет.
– А ты так тут и живешь значит? – вдруг спрашивает Саша.
– Ну… да.
Замечаю, куда он смотрит – на мою правую руку, где нет обручального.
– Ясно… – тянет и хмурится.
Я с большим трудом выдерживаю взгляд его темных глаз. И мне страшно. Боюсь, что он все-все поймет, если уже не понял.
– Ладно, мы домой. Спасибо, что помог, – спешу скрыться за дверью квартиры.
– Подожди, – Саша меня останавливает. И, как и несколькими днями тому назад, опускается перед сыном на корточки. – Миша… Миша же тебя зовут?
Насторожившись, Мишка поднимает на меня взгляд.
– Миша, да, – паникую.
Саша же лукаво глядит на Мишку:
– Ты мне сегодня, разве, никакой палец не покажешь на прощание?
– Какой палец? – удивленно выдыхаю.
– Он знает… – заговорщицки усмехается Химичев и достает что-то из кармана джинсовки. – Вот. Держи, – протягивает Мишке ту самую конфету, которую я на кассе оставила, намереваясь сбежать от него.
3
Женька
На последнем уроке Вика через моего соседа по парте Андрея Грачева передает мне записку.
“Ко мне пойдем?”
Мы с Грачевым сидим за четвертой партой в первом ряду, а Вика с Ерохиным – тоже за четвертой, только во втором.
Я пишу ответ.
“А кто у тебя дома?”
Сворачиваю половинку тетрадного листа в клетку, осторожно скребу пальцем локоть Андрея и с виноватым видом прошу его еще побыть нашим телеграфом.
Но мою корреспонденцию у Вики Ерохин выхватывает, как делает это, примерно, всегда, чтобы повыделываться и подоставать меня через Вику.
Вика шипит на Ерохина, обзывает дебилом и за руку его цепляется, пытаясь забрать записку, но Стас отпихивает ее, разворачивает бумажку, читает и ухмыляется.
– Ерохин, в чем дело?! – строго произносит Анна Николаевна, заметив возню во втором ряду.
– Это не я, это Новикова, – дурачится тот. – Скажите ей, она меня бьет.
Кулаки сжимаю. Как же он меня бесит!
– Козел! – шепотом выпаливает Вика.
– Еще и обзывается! – жалуется Стас.
– Я не хочу с ним сидеть! – парирует Вика.
– Ну-ка, перестали! Вы в одиннадцатом классе или в первом?! – одергивает обоих учитель. – Скоро экзамены, а вам все хиханьки да хаханьки!
У нашей математички не забалуешь. И пересаживаться она не разрешает. Реально, как в началке, нас рассадила: мальчик-девочка. Ну не тупость ли?
Ладно хоть другие учителя адекватные, такой фигней не страдают, и за исключением алгебры и геометрии, мы с Викой везде вместе сидим.
Уже после звонка Вика дублирует свое приглашение.
И я спрашиваю:
– А кто у тебя?
– Никого.
Соглашаюсь конечно.
Мне нравится бывать у Новиковых.
У них трехкомнатная квартира на семью из трех человек. У Вики своя отдельная комната с телевизором, в то время как мы с дедом делим одну на двоих. И телик у нас тоже общий.
Когда я младше была, меня это не напрягало, а теперь все чаще хочется побыть одной, посмотреть свои сериалы и передачи, книжку почитать не из дедушкиного книжника, типа, “Горький дым Саванны”, а про любовь.
У Викиной мамы собрана целая коллекция романов из серии “Алая роза”, и я уже больше половины прочла.
Дед, конечно, не одобряет. Недавно увидел, что я читаю, по обложке же понятно, и скривился весь. Поэтому я всё больше читаю романы украдкой, но иногда так зачитываюсь, что ничего не вижу и не слышу.
Даже не верится, что на свете существует такая любовь и такие мужчины.
Правда когда читаю интимные сцены, чувствую себя странно. Мне и стыдно, и так волнительно, в груди печет, а в животе порхают бабочки.
Знаю, что некоторые девочки в классе уже занималисьэтим. Вика говорит, что тоже хочет попробовать.
А я не понимаю, как можно просто попробовать. Без любви, чисто ради любопытства – позор какой.
После школы мы ненадолго ко мне заходим.
Вика в коридоре топчется. Я оставляю на полке половину учебников, переодеваюсь и деда предупреждаю, что до вечера буду у Вики. Он поправляет слуховой аппарат, хмурится и издает горлом недовольные хриплые звуки.
Мою лучшую подругу он тоже, почему-то, не одобряет. В открытую не говорит, но сдержанную досаду и холодок в голосе, когда про Вику речь заходит, я все чаще замечаю.
Вика моего дедушку тоже побаивается. Говорит, что он слишком строгий, и искренне недоумевает, как я терплю такую жизнь. А я не терплю. У меня нормальная жизнь. Да, хотелось бы чуть больше личного пространства, но в остальном я всем довольна.
Мой дед – заботливый, добрый, и он очень меня любит. Не представляю, как бы жила без него или с мамой, учитывая, что той нет до меня никакого дела. Раньше я этого не понимала. Думала, мама работает, ей некогда, находила ей самые нелепые оправдания, но теперь-то я все понимаю. Не маленькая. Не нужна я ей. Да и она мне, признаться, теперь тоже.
– Дед, я ушла! – кричу как можно громче, уже обувшись.
Мы с Викой выходим за дверь. И, пока я закрываю верхний замок, Новикова подходит к соседней двери, прислоняется к ней ухом и при этом выглядит как одиозная фанатичка.
– Там моя любовь еще не приехала? – Сашу Химичева имеет в виду.
Я закатываю глаза.
– Не знаю… Не видела.
Мы спускаемся, и Вика шепотом отбивает:
– А я его Мариночку встретила вчера с мамашей. Идет вся такая… Я – не я и жопа не моя, – гримасничает, изображая девушку Саши. – Вот что он в ней нашел?
– Ну… она красивая, – констатирую очевидное.
Перед глазами встает лицо высокой блондинки с аристократическими чертами лица. Про таких, как Марина, и пишут романы – утонченных и женственных.
Но Вика со мной категорически не согласна.
– Кто красивая?! – фыркает она. – Марина?! С ее горбатым носом?!
– Он не горбатый, скорее, греческий, – дразню Вику. – Ну и, наверное, люди друг в друга не из-за носов влюбляются.
Вика хмыкает и что-то недовольно ворчит. Она уже третий год бегает за Химиком. Саша тогда в одиннадцатом учился, мы в девятый перешли. И Вика в него прямо без памяти влюбилась. А как она страдала, когда он школу закончил! Говорила даже, что жизнь ее всякий смысл потеряла и в школе больше ловить нечего. А потом как гром среди ясного неба – она узнала, что он с Мариной встречается. И это разбило ей сердце. Не знаю, на что она надеялась. На таких, как я или Вика – обычных, Химичев и раньше не смотрел.
Я для него всего лишь соседка, с которой он приветлив и вежлив.
А он для меня…
По дороге к Викиному дому, через двор от моего, мы делаем приличный крюк. Вприпрыжку бежим на остановку. Начало марта. Дубарина страшная, но Новиковой надо срочно в “Роспечать”. Вышел новый номер “Спид Инфо”. Да я хоть в брюках, а Вика в капронках. Ненормальная!
Уже дома у нее согреваемся горячим рассольником. Потом я делаю домашку по геометрии, а Новикова брови себе выщипывает и красит ногти. Предлагает и мои брови в порядок привести, но я не даюсь. Это же так больно!
А еще Вика хвасталась, что сбривает волоски на одном месте. Смешная. Зачем? Кто там что увидит?
– Оставишь мне тетрадь? – просит она, углубляясь в чтение газеты. Обращаю взгляд на первую страницу с беременной Ладой Дэнс. – Я потом спишу, а то в “гдз” вообще ничего не понятно. Математичка опять будет докапываться, что и откуда. А если я не понимаю ее тупые косинусы!
– Оставлю. Только завтра не забудь.
Перехожу к русскому, а Вика читает “Спид Инфо” от корки до корки, кое-что вслух зачитывает. Рубрика “С ног на голову” с откровениями читателей – ее любимое. Она и при родителях может спокойно читатьвсякое такое. И перед папой в лифчике расхаживает. А я даже представить не могу, чтобы могла вот так сидеть с подобным чтивом перед дедом или продефилировать мимо него в нижнем белье. Ага. Показал бы он мне “Спид Инфо”.
Мне даже в его присутствии сериалы смотреть неудобно. Поэтому, если Вика приглашает в гости, я с радостью соглашаюсь. Хоть “Дикий ангел” спокойно можно посмотреть. Это Вика меня на него подсадила.
– Тебе не кажется, что Иво на Ерохина нашего похож? – замечает она во время просмотра.
– Нет. Не кажется. Ерохин – полный придурок! – отбиваю с возмущением.
– Да я про внешность, а не про то, что он дебил! – цокает Вика.
– Нет. Ничего общего.
Справедливости ради стоит признать, что Ерохин симпатичный, но он так меня бесит, что я никакой красоты в нем не вижу.
– Смотри какие, – во время рекламы Вика шкаф открывает и показывает еще не дошитые брюки – синие, расклешенные.
Викина мама – непрофессиональная швея, но у нее отлично получается шить по журналам “Бурда”. У Новиковых и машинка есть ножная, и оверлок.
– Очень клевые. На тебе классно смотреться будут.
– Ага, они тут полностью в обтяг, – Вика проводит ладонями по бедрам.
Фигура у Вики правда очень красивая и грудь что надо. Не то, что у меня.
– А вот твое, – достает уже скроенное и наметанное платье.
Викина мама шьет нам обеим платья на выпускной. Мне не бесплатно, конечно. Но дедушка сразу сказал, что заплатим, сколько нужно. Модель платья тетя Лена предложила. Оно темно-красное, длинное, без рукавов и с воротником-стойкой.
Я тоже немного умею шить, на трудах научилась, но у меня только старенькая бабушкина машинка. И такое изделие, как выпускное платье, мне точно не осилить.
Я поднимаюсь и осторожно набрасываю на себя полуфабрикат. Смотрю в зеркало на внутренней поверхности дверцы шкафа. Должно получиться отпадно!
– Ты волосы не хочешь подрезать, Жень? – Вика сзади подходит и перебрасывает мою косу на плечо. – А то ходишь, как Марфа.
– Да не знаю… – пожимаю плечами. – Я привыкла с длинными.
– А я хочу укладку, вот такую, – обхватив пальцами концы своих темных прядей, она подкручивает их наверх.
Домой собираюсь около пяти, разу после сериала. Знаю, что ближе к шести Викины родители с работы возвращаются. А я тут и так частый гость. Неудобно.
К вечеру еще морознее становится. Под ногами поскрипывает ледяная корка. Весной даже не пахнет. В подъезд захожу с красным носом, перчатки в карманы толкаю и замираю на первом пролете. Подъезд гудит и сотрясается от смеха парней.
На улице сидеть холодно, и Ерохин и компания опять торчат на третьем. Дед, бывает, гоняет их, а Стас потом на мне отыгрывается.
Вот и теперь.
На площадке их пятеро. Двое – Максим и Игорь – из нашего класса, двое других – из параллельного.
– О, Андрианова, привет, – увидев меня, Ерохин нарочно путь перегораживает и лениво выводит: – Постоишь с нами?
– Нет, – отрезаю грубо. Знаю же, что он не всерьез предлагает. – Дай пройти.
Шагаю в сторону, но Стас реагирует, не выходит его обойти.
– А если не дам? – тянет нахально. – Деда позовешь?
– Надо будет, позову! – раздраженно выпаливаю.
– Давай вместе позовем, – сложив руки в рупор, он задирает голову и горланит. – Дедуля, тут твоя внучка! – Делает вид, что прислушивается и моргает часто: – Что-то не слышит. А-а! Он же глухой у тебя, – смеется, и все остальные вместе с ним.
Но я даже не обижаюсь. Дебил притягивает дебилов – закон жизни.
Внизу хлопает подъездная дверь. Мы продолжаем препираться, я пытаюсь проскользнуть, но Ерохин меня собой к перилам прижимает.
– Стас, ты тупой?! – ору на него. – Пройти дай!
– Полай, – отбивает он, ощерившись, и давит на меня всем своим длинным жилистым телом.
Мой гнев сменяет смущение и отвращение. Так сильно он в мой бок своим пахом вжимается.
– Стас! – рычу на него.
– Отвалил и пропустил девушку! – раздается властное.
Оглядываюсь.
По ступеням Химичев поднимается. И я вся вспыхиваю. Мы со Стасом в такой позе стоим, будто обнимаемся.
– Опа, какие люди! – Ерохин отстраняется, однако блокирует мне путь рукой, цепко взявшись за перила.
– Здорова, пацаны, – здоровается Саша со всеми.
Парни по кругу обмениваются крепкими рукопожатиями.
– Со сборов, Химик?
– Ага.
Стас единственный, кто не подает ему руки.
– Слушай, Андрианова, тут сказали, что ты девушка, – с самодостаточным видом он высмеивает замечание Саши. – Я тоже хочу посмотреть.
Меня бросает в жар от ярости и стыда.
– Пропусти! – задыхаюсь от возмущения.
– Сначала покажи, в каком месте ты у нас девушка? – ближе ко мне наклоняется.
И теперь лишь его тупой одинокий смешок эхом от стен отскакивает. Остальные не такими уж и дебилами в присутствии Химичева кажутся.
Понимаю. Никто не хочет нарываться на неприятности. Ведь Химичев профессионально боксом занимается.
– Стас, беса не гони, – жестит он тоном. – Я два раза не повторяю.
Парни расступаются и пропускают Сашу ближе к нам.
На нем черная шапка, куртка, джинсы и спортивная сумка на плече.
Я пользуюсь тем, что Ерохин переключает внимание на Сашу, отталкиваю его руку и несусь вверх.
От быстрого подъема сбивается дыхание. Даже уши закладывает.
– Эй, Жень… Подожди! – долетает до меня уже у двери. Саша торопится, поднимаясь по ступеням и на ходу куртку расстегивает. – У тебя перчатка выпала?
Вижу в его руке свою фиолетовую перчатку из ангорки. Она вся в катышках, и мне становится неловко за это.
– Да, – нехотя сознаюсь.
Саша поднимается на площадку и вручает мне перчатку:
– Держи.
– Спасибо, – киваю, пряча потеряшку в карман.
Благодарю и за перчатку, и за то, что вступился за меня.
Виски сдавливает от частого гулкого пульса. Чувствую, как под шапкой на лбу выступает испарина: то ли от быстрого подъема, то ли от того, что Химичев уделил мне столько внимания.
– Все нормально? – Саша настороженно в глаза мне заглядывает сверху, исподлобья.
Его красивое лицо близко, а на площадке так мало свободного пространства, что я совсем теряюсь:
– Нет… То есть… – бормочу и краснею. Секунды уплывают, а я все еще тяну с полноценным ответом. – Нормально, – кое-как вывожу.
– Не обращай на дурака внимания, – подбадривает меня Саша. – Его просто в детстве роняли часто.
– Я и не обращаю, – изо всех сил стараюсь звучать независимо.
Я не то, чтобы застенчивая, нет, но вот когда Химичев оказывается поблизости, я в какую-то мямлю превращаюсь.
– Ну ладно. Если будет лезть, скажи мне, я разберусь, – со всей серьезностью проговаривает.
А у меня в голове его слова не укладываются.
– Да не надо, – проговариваю в полном смятении.
– Ну смотри. – Саша к двери своей поворачивается, и меня обдает его запахом – каким-то мужским дезиком, от которого кожу под свитером и пуховиком ошпаривает горячими мурашками. – Пока, Жень.
– Да… Пока, – еле слышно отвечаю.
Бабочки порхают в моем животе. И я впервые чувствую их так ярко, без всяких там романов.
4
Евгения
От магазина до дома на машине минута езды. Даже пристегиваться не стала. Олег давит на тормоз, а я уже наготове: накидываю на плечо ремешок сумки, суетливо пакеты за ручки подхватываю и роняю на выдохе:
– Спасибо тебе…
Вздрагиваю от неожиданности. Олег мне на коленку руку опустил.
– Да посиди, – произносит он голосом ниже, чем обычно.
Колени свожу, сжимаю между бедрами шифон платья.
– Зачем? – широко распахнув глаза, растерянно смотрю на мужчину.
В салоне темно. Мутно-зеленым светится окошко магнитолы, на приборной панели горят несколько индикаторов, но я отлично вижу, как у Олега блестят глаза.
– Ну как “зачем”? – усмехается он небрежно и снисходительно.
Я взбаламученно пакеты к груди прижимаю. Дышать все тяжелее становится. И паника нарастает, когда Олег крепче стискивает пылающую под его пальцами коленку. Не выдерживаю. Дергаю ногой, и он сразу отводит руку.
И, конечно же, я понимаю, “ зачем”.
Все понимаю. Зачем он приехал сегодня, зачем так часто в магазин в мою смену приходит и зачем вызвался стать нашим личным водителем.
Я ему нравлюсь. Мне Олег тоже симпатичен, и я хорошо знаю его сестру.
Мы весной познакомились на Настином дне рождения. Насте двадцать четыре исполнилось, Олегу – двадцать один, как и мне. Четвертый курс в “Горном” закончил, а еще он подрабатывает в такси.
Когда-то я тоже хотела учиться в “Горном”. Физику и математику на вступительных на “отлично” сдала, а потом узнала, что беременна…
Мои одноклассники сейчас, из тех, кто в ВУЗ поступили, перешли на пятый курс, в следующем году дипломы получат. Если бы я не родила Мишку, возможно, мы бы встретились с Олегом в универе.
Я из класса не одна с ребенком, конечно. Недавно Надю Анненкову встретила. Она мне все сплетни рассказала: кто где учится, кто женился, кто замуж вышел, у кого дети.
То, что я рожу в восемнадцать, сразу после школы, полагаю, никто не ожидал. И Надя все намекала, выведывала, кто мой муж, кем работает. Как будто не в курсе, что я мать-одиночка.
Но это теперь мне все равно, что про меня подумают. Чувство стыда даже у такого самокритичного и требовательного к себе человека, как я, со временем притупилось. А когда дедушка умер, я многое переосмыслила, меньше стала заморачиваться и тревожиться на тему того, что одна воспитываю ребенка.
Но так было не всегда.
Хуже всего пришлось, когда я на большом сроке ходила и встречала кого-то из знакомых: соседей или одноклассников. Март как назло выдался теплым, а я в коротенькой курточке, которая не застегивалась на огромном животе. Без надобности я даже старалась из дома не выходить, но все же приходилось: анализы отнести, на прием, в магазин, в аптеку. Деда просить я считала недопустимым. Впрочем, смотреть ему в глаза и слышать его тягостные вздохи дома было еще сложнее.
Дед меня не упрекал, не ругал, даже не спрашивал, чей Мишка, может, и догадывался о чем-то, но переживал, безусловно. И Мишку он очень любил. Если бы не его поддержка и забота, не знаю, справилась бы я. И только все наладилось, сын в ясли пошел, я на работу устроилась, как в нашу семью пришло горе.
Олег – первый парень, который за мной ухаживает.
Он брюнет, невысокий, коренастый, симпатичный. Глаза у него голубые, а ресницы потрясающе длинные. На правой стороне, когда улыбается, появляется ямочка. Еще есть ямочка на подбородке. Олег очень на Настю похож.
Его внимание мне приятно. Мне с ним спокойно. Ну почти. И про Мишку он знает, а еще выручает очень тем, что отвозит маму домой в те дни, когда она забирает Мишу из садика и сидит с ним, пока я не приду. Правда я даю маме деньги, чтобы она платила за такси, как положено. Не люблю оставаться у кого-то в долгу. Сказывается дедушкино воспитание.
– Жень? – мягким тоном Олег выдергивает меня из размышлений о моем житье.
– Олег, мне пора. Я же тебе сразу сказала, что мне домой надо. Там мама ждет. Не нужно за мной приезжать, тут идти-то, – уже не в первый раз деликатно напоминаю ему.
– Пристанет кто-нибудь. Одна ходишь. Поздно, – ненавязчиво, с заботой приводит в качестве аргумента.
– Я уже привыкла…
– Красивой девушке не надо привыкать к такому, – осторожно парирует.
У меня отсутствует романтический опыт общения с парнями. Я целовалась-то всего пару раз. Но есть вещи, которые просто чувствуешь.
Откуда-то я знаю, что Олег хочет меня поцеловать.
Я из-за этого нервничаю. Ведь одно дело – просто позволить знакомому парню подвезти до дома, а другое – поцелуи с ним ночью в машине. У последнего могут быть последствия.
– Ну я пойду, – машинально поправляю широкую фенечку на запястье и тянусь к ручке. – Еще раз спасибо, что подвез. Хорошо тебе отработать.
Толкаю дверь, но Олег настойчиво просит:
– Да подожди, Жень. Давай завтра на озеро сгоняем? Искупаемся. В летнике там посидим, шашлык поедим, – предлагает в пожарном порядке.
Опасается, видимо, что я, как и в предыдущие разы, выскочу из салона и скроюсь в подъезде.
– А кто еще поедет? – спрашиваю настороженно.
– Я и ты, – его голос звучит без всякого подвоха. – Бледная. Тебе срочно надо на солнце, – он тянется к моей руке и проводит костяшкой указательного по плечу.
Волоски на оголенной коже и под платьем мгновенно поднимаются, но я позволяю парню касаться меня. Это даже приятно. А еще я думаю о том, как здорово было бы свозить Мишку на озеро.
– Я… бы с удовольствием, – начинаю нерешительно, – но… если только с сыном.
– Без проблем, – возбужденно подхватывает Олег.
– Я не могу его оставить. Не с кем. У мамы свои дела. Да и выходные мы всегда вместе проводим, – зачем-то оправдываюсь.
Но с моим графиком я сына в рабочие смены не вижу. Увожу в садик рано, а когда домой возвращаюсь, он уже спит. Раньше дед с ним сидел и укладывал. Теперь вот мама. Мы не то, чтобы сблизились с ней, но неплохо ладим на фоне того, что она помогает мне с Мишкой. Она даже меньше пить стала. С внуком всегда трезвая сидит. Не было бы счастья да несчастье помогло. Хотя наши отношения по-прежнему далеки от тех, что бывают в нормальных семья. Но другой матери у меня уже не будет. И я не жалуюсь.
– Говорю же, не проблема. Поедем втроем, познакомимся, – Олег, опасаясь, что я передумаю, звучит все настойчивее. – Во сколько за вами заехать?
– Я не знаю, – растерянно пожимаю плечами.
– В десять? Одиннадцать?
– Давай в одиннадцать.
– Тогда договорились.
– Хорошо, да, – стискиваю ремешок сумки, все активнее шуршу пакетами. На воздух уже хочется. – Пока, Олег…
– Жень… – парень поперек груди меня перехватывает.
Тянет за плечо, и я мягко врезаюсь губами в его губы. Олег сразу язык выпускает, расталкивает меня. Поцелуй выходит влажным и суетливым. У него слишком горячий язык. А со своим я не знаю, что делать. И когда все заканчивается, я не уверена, понравилось ли мне.
Больше не мешкаю. До квартиры сама не понимаю, как долетаю. Лицо горит, и хочется скорее умыться.
Дверь бесшумно открываю. Мама выходит меня встречать. Берет свою сумку. Я скидываю босоножки, она обувается.
– Давно спит? – спрашиваю, опуская на пол сумки.
– Давно. Скакал, пока силы не кончились.
– Я тебе тут кое-что из продуктов взяла, – отставляю в сторонку один из пакетов с макаронами, тушенкой и двумя пачками крепкой “Явы” .
Мамин сожитель Павел не в восторге от того, что последние два года каждые два дня она заявляется домой ближе к полуночи. Чтобы он не скандалил, я сигареты ему покупаю и что-нибудь из еды. А если праздник, то бутылку передаю. Такие у нас высокие отношения с этим мужчиной, которого я и отчимом-то не могу назвать.
– Ага… – мама расчесывает перед выходом свои выкрашенные в махагон короткие волосы. – Жень, слушай. Я Светке звонила Плотниковой. Ну она же в интернате работает. Не вздумай его ни на какую комиссию тащить и что-то подписывать! Избавиться решили! Да хрен им! Пусть воспитывают! – возмущается громким шепотом.
– Миша, так-то, мой ребенок, – сухо замечаю. – И у него правда есть задержка речи.
– Пусть занимаются значит! На то они и воспитатели! На то и учились! Им за это деньги платят! – Мама остается при своем мнении. – А потащишь по врачам, напишут, что он отсталый. А потом в спецшколу! И все! – рисует для Мишки безрадужное будущее и помаду достает.
Я тоже думаю об этом, о будущем, о близком и далеком, о том, как сын в школу пойдет, в какой профессии потом себя найдет. Неизвестность очень пугает. Вроде бы, пытаюсь себя успокаивать, что в запасе еще есть время, что еще заговорит, но гляжу на других детей в садике или на детской площадке, и клубок непрестанной материнской тревоги затягивается все туже.
Советоваться мне не с кем. Вот я маме и рассказала.
– Да там же просто группа логопедическая. В нашем же садике, – пытаюсь объяснить, что не все так страшно.
– Ой, ну сама смотри тогда! – мама потирает губами, распределяя сливовую помаду. – Испортишь ребенку жизнь, потом не жалуйся.
Я вскидываю голову. В груди горячо вспыхивает. Так и хочется сказать: “Серьезно?”. Однако сдерживаюсь. С мамой бесполезно говорить. Алкоголь давно ее совесть разрушил.
– Давай иди, – выпроваживаю ее, передавая пакет. Чувствую нарастающую внутри горечь. – Вот. Держи, – достаю кошелек и вручаю ей деньги на такси.
– Хоть бы пива купила, – ворчит мама, забирая купюры и заглядывая в пакет.
– Перебьетесь, – огрызаюсь.
Но мама даже не обращает внимания на мой тон.
– А я сейчас в круглосуточный заеду. У меня завтра отсыпной, – мечтательно тянет и нос почесывает в предвкушении. Я молчу. Смысла воспитывать ее тоже не вижу. – Женёк, а этот Олег твой… ничего, – одобрительно тянет. – И видный такой, и при машине. Со мной вежливый всегда… Ирина Николаевна, Ирина Николаевна… И дверь откроет, и сумки донесет… Ну прямо Ален Делон… Квартира есть у него?
– Понятия не имею, – зеваю и дверь ей открываю.
– А ты бы поимела понятие-то, – зато мама в кои-то веки решает меня повоспитывать. – Ты с ребенком. Пока тут все ладно, – правую грудь свою ладонью взвешивает, – мужика надо хватать. Потом кому нужна будешь? И Мишке будет полезно. Может, потише станет при мужике-то.
– Ага, – пропускаю мимо ушей ее материнские наставления.
– Ладно. Все. Пошла, – она шагает за порог и снова оглядывается. – А… Слушай, а я вчера в подъезде, знаешь, кого встретила?
– Кого? – нетерпеливо вздыхаю.
Хочу уже в душ и лечь в постель поскорее.
– Да подруженцию твою. Вику.
– А, – свожу удивленно брови, – и что?
– Она к соседям приходила, – мама на дверь семнадцатой квартиры указывает и шепотом добавляет: – К Таньке Химичевой. Я Вику сразу и не узнала… Что я там ее видела-то, пару раз да когда у вас выпускной был. Ты вчера только закрылась, а тут она поднимается. “Здрасьте”. Ну я ей: “Здрасьте”. А сама понять не могу, кто такая? А она мне: “Вика я, помните? С Женей в школе вместе учились”. Ну и я смотрю – точно, – мама в красках и подробностях пересказывает их встречу. – А она такая краля стала. Одета по-модному. Волосы обесцветила. И не узнать. Думала, она к тебе, а она к Таньке стучит. Что она у ней забыла-то, интересно?
– Я не знаю. Мы давно не общаемся, – равнодушным тоном отбиваю.
Но вместе с тем мне неприятно. Ведь ясно же, что не к тете Тане моя бывшая подруга приходила, а к Саше, пока его мать, вероятно, была на сутках в хирургии нашей Медсанчасти.
И когда только они успели снюхаться?
Знаю, меня не должно это волновать, но вот волнует.
– А-а… – мама наконец выходит из квартиры, но снова о чем-то вспоминает. – Жень, я еще сказать хотела… Ну ладно, в другой раз. Такси ждет. Я побежала…
5
Александр
Самый главный мой враг – это я сам.
Брюс Ли
– Я спросила насчет работы. Сказали, что возьмут только с погашенной судимостью.
– Ясно, – с оттяжкой киваю.
Осторожно и бесшумно впечатываю кулак в дверной косяк кухни с зарубками, сделанными старым столовым ножом.
“13. 03. 85. Саша, 119 см”
На то, что удастся устроиться в Медсанчасть разнорабочим, даже не надеялся. Все-таки госучреждение.
Оно и к лучшему. Не хватало еще, чтобы на маму все косо на работе смотрели из-за того, что сын у нее уголовник.
Веду пальцем по зарубкам, ногтем в углубление ныряю напротив последней даты.
“15. 06. 90. Саша, 154 см”
Щемящей тоской окатывает душу. Толкаюсь за порог и опускаю на стол стопку купюр.
– Вот, мам. Тут за квартиру и так…
– Что еще выдумал?! – развернувшись у мойки, мама одаривает меня укоризненным взглядом. – Немедленно забери! – указывает на мой тюремный заработок. – Чтоб я такого больше от тебя не слышала! – Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. – Разложил тут! – ворча, она принимается оттирать стол. – Убирай и руки мой! Кушать садись! – совсем как в детстве ругается.
Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность – наше все.
Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала – слушать невозможно.
На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко.
“Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…”
Угораю.
А мама, насупившись, молчит и водит по столу сухим полотенцем. Допираю, что обиделась из-за денег.
Скручиваю громкость приемника на минимум.
– Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, – хочу ей объяснить, зачем так сделал.
Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди.
– Ох, Саша-Саша…
А в глазах стоят слезы.
У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили.
Мама плачет навзрыд – громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор.
– Мам… Прости меня, мама… – рука трясется, пока по голове ее глажу.
Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука!
И вскоре уже она меня утешать начинает.
– Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало…
Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома.
Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит.
Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую – так отвык от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается:
– У меня же картошка!
Продолжая утирать фартуком уголки глаз, мама к плите подскакивает.
В воздухе пахнет горелым.
Я мою руки и на табурет с торца стола приземляюсь.
Мама снимает крышку с чугунной сковороды и отработанными годами движениями перемешивает картошку так, чтобы поджаренный слой оказался наверху и ничего не развалилось. Помню, в детстве называли эти румяные ломтики “рыбками”, а еще помню, как мама мной гордилась.
В восемь лет я пошел в секцию бокса недалеко от дома. Но не ради самого бокса. Отчима мечтал отлупить за то, как с мамой обращается. Только он вскоре от нас ушел, а я в спорт втянулся. В четырнадцать дебютировал на юниорском чемпионате.
В стране тогда черт-те что творилось. Гиперинфляция. Цены с шестью нулями. Мама из больницы еду и хлеб носила. А я все дни до школы или после проводил в тренировочном зале.
В девяносто четвертом в старшей категории вышел в финалисты, а еще через год одержал победу. Потом еще дважды выходил в финал юношеских национальных первенств. В универ параллельно поступил на физкультурный. Мама настояла, чтобы помимо бокса у меня была профессия. Я всегда был послушным сыном. Поступил. Но сам, конечно, грезил о большом спорте. Учеба тому не мешала. Меня ждало светлое будущее…
И вот он – я, сижу и чиркаю ручкой на последней странице газеты, выискивая себе хоть какую-нибудь вакансию.
Пару звонков с утра уже сделал. В одном месте отбрили сразу, когда сказал, что вышел по УДО. В другом статью спросили и следом отбрили. Но у меня предписание. Нужно трудоустроиться в течение месяца, иначе будут проблемы. Только, блядь, как найти работу, если с условкой никуда не берут? Какой-то замкнутый круг. Неудивительно, что многие возвращаются назад в тюрьмы.
Нет, лично я не собираюсь, но система очень тому способствует.
Читаю дальше. Обвожу ручкой пару вариантов: “разнорабочий на стройке” и “охранник складских помещений”. Складываю газету. Мама на стол накрывает.
– Сама не будешь, что ли? – обращаю внимание, что она только мне картошку поставила.
– Нет. Я чай попила.
Я хватаю вилку, кусок хлеба и налегаю.
Мама с суток пришла, поспала пару часов и встала. У нас, типа, позднего завтрака сегодня.
Я ем, она газету берет, разворачивает и пробегает взглядом по выделенным объявлениям.
– Саш, я еще в домоуправлении нашем спрошу, может, им дворник нужен. Тебе же сейчас для справки главное. А потом подыщешь что получше, – предлагает участливо. – Спросить?
– Да я сам схожу. Не надо, – мотаю, активно пережевывая.
– Хорошо, что напомнил… – так и не договорив, она уходит зачем-то.
Возвращается с какой-то котомкой, связанной из мужского носового платка. Узнаю платок сразу. И сердце обрывается.
Но когда она его развязывает, даже и не знаю, как реагировать. Там деньги лежат.
– Вот. Твои. Я не трогала.
Нахмурившись, смотрю на свернутую пачку купюр.
– Ты копил… – напоминает осторожно.
Сильнее брови свожу. Понимаю теперь, что это за деньги. Я тачку хотел купить. Сколько-то накопил. Но по нынешнем временам – это понты, конечно.
– Мам, ну перестань, – теперь я ее взглядом укоряю. – Зачем?
– Бери-бери… – туго связав платок, она убирает его на холодильник к тем деньгам, что я положил. – Обувь купи, оденься. Ты молодой, тебе нужно. А сейчас в таком положении, что только по одежке и будут тебя встречать.
Я с ней не спорю. Я все еще послушный сын, как бы бредово это не звучало. Ем молча. Мысли перемалываю.
Мама за стол садится и смотрит, как я отправляю в топку очередную партию картошки.
– Вкусно? – жмурит заплаканные глаза.
– Как всегда, мам.
– Худой какой… – всхлипывает, жалеючи глядя на меня. – Ты ешь, ешь, сыночек.
И так смотрит, что мне ничего в глотку не лезет – столько горя и радости отображается на ее осунувшемся лице.
Маме всего сорок восемь. Но выглядит она старше.
Прошло четыре года, а, кажется, что гораздо больше.
Все какое-то незнакомое, жизнь другая. Даже президент новый. В тюрьме про него слышали, конечно, но у заключенных нет возможности голосовать, поэтому я проебал свои первые выборы. С условкой правда, говорят, можно. Я почти что полноценный член общества. Почти что…
Еще четыре года…
На амнистию есть надежда.
Когда меня закрыли, в честь юбилея Победы амнистировали всех с условкой и с УДО. Через год очередная круглая дата. Фортанет – не фортанет.
В любом случае, если не будет косяков, судимость с меня снимут. Но что потом?
Да тот же тупик.
Специальности у меня нет. Все, что я умею, так это хорошо махать кулаками. Есть, кстати, номер телефона. Один уважаемый человек проявил участие. Но мне пока не до сомнительных протекций. Вчера участковый приходил в десять вечера. Палил, дома ли я. А у меня в ебаном постановлении прописано, что с двадцати двух до шести утра я должен находиться по месту прописки. А там тема с Питером… Пока не вариант.
Завтрак шлифую черным чаем. В тюрьме не чифирил, потребности в допинге не было, однако без крепкого напитка ни один день не обходился.
После на балкон покурить выхожу.
У подъезда белая “девяносто девятая” басами на весь двор бахает.
Играет “Дискотека Авария”.
Докуриваю, жду, надеясь увидеть, что там за меломан к нам зарулил.
А потом из подъезда выходит Женя с пацаном. Музыка смолкает, и из салона вываливается водитель. Сумки у Андриановой забирает, целует в щеку и на заднее ее с ребенком усаживает.
И я, блядь, понимаю, что меня не должно колыхать, что Женя едет куда-то с другим парнем в выходной, но вот, почему-то, колышет.
6
Евгения
Прикрыв козырьком ладони глаза, смотрю, как в паре метров от берега на зеркальной глади расходятся большие круги.
– Вот как далеко! – хвалю Мишку. – Только прямо кидай, хорошо? Видишь, там дядя плавает? – обращаю внимание сына на плавающих и даю ему наставление: – Туда не кидай.
Вход в воду совершенно безопасный, ни волн, ни глубины, поэтому держать сына за руку нет нужды.
Из-под бдительного взгляда, разумеется, его не выпускаю. Пячусь и опускаюсь на плед рядом с Олегом.
Сын занят тем, что бросает в воду камни. А, учитывая, что весь пляж засыпан озерной галькой, кидать ему ее – не перекидать.
Отдыхающих в субботу много. Все друг на друге почти сидят.
Мы расположились в самой дальней части вытянутого полумесяцем пляжа, огибающего южный берег озера Якты-Куль.
Пляж здесь необорудованный, зато бесплатный. Другие берега давно застроены отелями, санаториями и частными домами. Есть несколько платных пляжей с проходом через дом отдыха, однако этот неблагоустроенный ничейный крошечный кусочек берега по-прежнему является популярным местом отдыха как среди местных жителей из ближайших сел, так и для городских.
Лето, солнце, жара, штиль, вода чистая и прозрачная. Что еще нужно, чтобы с удовольствием провести выходной?
Я бывала тут пару раз, когда в школе училась. С Викой и ее родителями приезжала. И купальник у меня с тех самых беспечных времен остался – желтый, на завязках.
Трусики сидят без нареканий. Но вот верх… Я уже измучилась туда-сюда двигать по нижней тесьме треугольники ткани, которые больше открывают, чем скрывают.
В юности я не могла похвастаться размером груди, но после родов она заметно в объеме прибавила. И теперь мой вполне приличный купальник превратился в нескромное бикини. Другого у меня нет. Пришлось распустить волосы и хоть как-то прикрыться. Потому что Олег так на меня смотрит… Особенно после того, как я окунулась, и от прохладной