Лжец на троне 4. Возвеличить престол

Предисловие

Прошло уже более двух лет, как я попал в иное время. Гадать, что тому виной, или, напротив, чем я заслужил такое благо, нету смысла. Слишком много тут такого, чего понять и осмыслить человеку не суждено.

Сперва, пришлось мириться положением и просто бороться за свою жизнь. Играть в игру «пусть я умру, авось обратно перенесусь», не стал. Интуиция подсказывала, что смерть в этом мире будет конечной. По крайней мере, я не хотел проверять, так ли это. Я хотел жить не менее, чем жаждет жизни любой адекватный человек. Но жить достойно, а не гонимым всеми.

Персонаж, в который меня «внедрили», сложный и, будь у меня выбор, я ни за что не хотел становится Лжедмитрием. Но выбора не было. Да и ладно, если бы мое сознание перенеслось в тело рыжего низкорослого носителя бородавок в момент его въезда в Москву. Так нет же… в те события, в ходе которых в иной реальности Лжедмитрия убили. Просыпайся, тебя идут убивать! А тут рядом Марина Мнишек и она… так себе, на очень особенного любителя.

Бегство. Попытка хоть как-то закрепиться в этом мире, при этом ни одного верного человека рядом – вот что мне досталось. Был Басманов, не рядом, а около меня. И он, скорее, решал собственные задачи, чем являлся истинно преданным. Я смог не сразу, по крупицам, отдельным людям, но собрать тех, кто был готов рискнуть и пойти за мной. И чем больше таких людей появлялось, тем больше увеличивалось количество соратников. Еще бы – я же природный царь! Хотя это такие законы общественного развития, когда к большинству легче и выгоднее присоединиться.

Никто в этом времени не знает, что я Лжедмитрий. Да, догадываются. Кто-то и вором называет, но народ верит, что я и есть сын Ивана Грозного. А кто я на самом деле? Вот же проблемка – не знаю. Уже услышал несколько версий и все кажутся правдивыми, но правда же одна. Какая? Была бы память бывшего хозяина тела, так и ответил, но такой не имеем.

Я стремился вернуть трон, вне зависимости кто я есть. Только сидя в Кремле был шанс выжить, иначе буду либо гонимым, или же убьют. Возникали малодушные мысли бежать куда-нибудь в Америку. Но трусливые помыслы быстро выветривались ураганом решительности. И я добился того, чтобы вновь занять престол. Может потому это получилось, что Василий Шуйский еще не успел укрепиться на царском стуле, или же само наличие природного царя, меня, пусть и в изгнании, не позволяет крепко сесть на престол. И я смог вернуть свое.

Ну а далее остро встала необходимость прекращать Смуту. С севера шведы облизываются на русские земли, с запада – поляки и литвины никак не хотят оставлять свой шанс получить русские земли или вовсе, подчинить Россию. Не забываем о южных неспокойных соседях в лице крымских и ногайских орд. И что остается? Побрить голову и закинуть на ее ведро пепла? Или… сражаться, словом и делом доказывать свое право вести людей в бой и заниматься развитием страны. Заявления громкие – империя! Нужно соответствовать.

И… получилось. Не сказать, что легко, особенно первые сражения за право существовать русской державе, были кровавыми, и православная кровь обильно сдобрила сырую землю. Но мы учились, думали, тренировались, воспитывались. И вот, на берегу реки Угра я уже принимал капитуляцию польского короля Сигизмунда. А в это время Телятевский и Болотников, в компании с Ромодановским, били ногайские орды, стремящиеся совершить опустошительный набег на русские земли.

Но не только военные победы ведут государство к величию, нужны свершения и в экономике.

Англичане, традиционно, торгуют с нами, точно больше того, как это было в иной реальности. Голландцы заинтересовались далекой Россией. И есть же перспектива – Волжский торговый путь в Персию. Пусть шах Аббас и был не слишком приветлив к моему посольству, но и не так, чтобы отказал. А военные победы чаще всего заставляют задуматься соседей и сбить у них вредные мысли. Нам не так, чтобы много делить с персами, так почему бы не усиливать друг друга?

Кроме торговли, даже в первую очередь, нужно наладить производства. Продавать же нужно что-то и не только зерно или пушнину. И я стал внедрять мануфактуры. Был уверен, что вот, сейчас, как грибы после радиоактивного ливня, попрут… Не поперли. Со скрипом, сложностями, большими тратами, единично, но все же появились первые производства с ручным разделением труда. И далеко не всегда производство растет из-за добровольной инициативы людей. Приходилось и воровать специалистов, содержать их, по сути в рабстве, пусть и сытом, даже богатом. Иных, это я про Строгоновых, пришлось изрядно так напугать.

Но пусть скрепит и дребезжит машина, но она едет, так и с нашей промышленностью.

С сельским хозяйством похожая ситуация. Тут вообще крайне патриархальная система не желающая меняться. Трехполье было только у столицы, а далее… не редкость и подсечно-огневое хозяйство. Но моих, царских, земель много, так что наведем порядок на них, тогда займемся и остальными. А еще мед… много меда. Тут же не знают про пасеки! Даже плодовых садов почти нет! И картошки… но это прогнозируемо и нынче решаемо, как и по остальным культурам из «колумбового» списка.

Никаких сложностей с наукой с начала своего восшествия на престол, я не встретил. А какие сложности могут быть, если самой науки просто не существует? Не было и системы образования. О какой системе вообще речь, если ни одной школы?

Однако, как оказалось, мой предшественник Борис Годунов, задумывался о такой проблеме и даже отправлял недорослей за границу. Получилось некоторых из эти бывших студеозусов пристроить и начать обучение, по крайней мере, хоть кого-то. Есть, правда, у нас еще София Браге с мужем. Это очень деятельная особа женского пола. Именно этот фактор – принадлежность к прекрасной половине человечества – главная проблема женщины от науки. Ждем решения и от Иоганна Кеплера.

А еще – я женат и счастлив в браке, воспитываю дочку-красавицу.

Так что фундамент державы залили, теперь нужно возвести стены, да повыше!

Глава 1

Глава 1

Москва

13 июля 1608 года

Столица бурлила. Народная демократия, пусть она и в значительной степени бутафорская, показная, это все равно стихия. Нет, мы не скатились до охлократии [власть толпы] с криками и мордобоем для более деятельного аргументирования своей точки зрения. Однако, людские массы, прибывшие почти со всех уголков большой страны, увеличили вдвое население Москвы. И де не крики, а тихий разговор такого количества людей – это уже гром. Третий день шел Земский Собор.

По сути, мы принимали Конституцию, пусть она и называлась Соборным Уложением. Не может держава развиваться, если не поставить четкие цели ее развития. Народ, как и правящие элиты, должен принять вектор развития, одобрить его, почувствовать себя частью великого. Из этого, как мне кажется, строится патриотизм. Единая национальная идея и причастность к ней.

Наше государство добивалась великих успехов только тогда, когда была сильная идеология и всеобщая цель. Пусть это будет «Москва – Третий Рим» и резкий рост Московского Великого Княжества при Иване III Великом. Или же идея европейской империи при Петре Великом. Поздновато, когда общество уже имело признаки разложения, появилась идеология в трех словах: «Самодержавие, православие, народность» и будь она принята чуть ранее, вероятно имела бы более существенные последствия, но и тогда дала новый толчок к развитию. Нельзя не заметить и успехи Советского Союза, где идея «светлого будущего» двигала людей на подвиги, и страна из ямы выбралась на гору.

Да, позже идеологии себя изживали, по ряду причин, и правящие круги не могли быстро среагировать на изменения разочарования великими идеями. Однако, смена векторов развития, это всегда оглядка на достижения прошлого. Советская экономика в первый период своего существования ориентировалась на показатели 1913 года, российская сравнивала свое развитие с 1991 годом. Мне с чем сравнивать? Со временем Бориса Годунова, но до начала великого голода. Так вот, пока не дотягиваем, прежде всего по людям, а они главные. Но я хотел дать новую идею, чтобы уже через десять-пятнадцать лет Россия стала столь сильной державой, чтобы быть важным мировым игроком, но при этом не голодать самим.

Возможно, это наша особенность – героически решать проблемы, которые сами же для себя и создали. И я рассчитывал, что проблемы Смуты преодолены и с куда как меньшими последствиями, чем было в иной истории. Там Романовым пришлось работать десятилетиями, чтобы нивелироваться потери от Смутного времени.

Ну и Соборное Уложение – это система. Ранее я только чуть касался системообразующих вопросов, теперь же, когда уверился, что мой трон вполне себе крепкий, принялся за фундаментальную законотворческую работу.

Год. Целый год порядка двадцати человек, с привлечением многих бояр, разрабатывали почти сто страниц основного закона государства. Не знаю, как получилось организовать работу в иной реальности, в 1649 году, но нам пришлось серьезно и, порой очень скучно и методично, поработать. Формулировки… как же муторно было над ними подумать, чтобы уменьшить возможности для иносказательности и интерпретации.

А еще принятие Соборного Уложения приурочено к 620-тилетию Крещения Руси. Это часть идеологии. Будут отслужены молебны, произойдет раздача нуждающимся хлеба, выставятся на всеобщее обозрение некоторые иконы, ну и… картина «Крещение Руси» – одно из гениальнейших произведений некоторого, ранее итальянского, художника. Что интересно, картина написана не в столь депрессивном стеле или в темных тонах, что было присуще Караваджо ранее. Это яркое полотно, та самая светлая идея, которая ведет счастливых киевлян в реку для крещения. И пусть в реальности крещение было жестким или даже жестоким, сегодня это не важно, сейчас – это объединительная идея.

И вот через два дня праздник, а мы еще половину Уложения не обсудили и не утвердили. Хотя главные баталии были по поводу формулировок первого пункта.

Пункт I О державе Российской.

«Именовать державу Российскую Империей, допустимо и Царством, а государя – царем и государем-императором. Власть государя от Бога и священна. Царь заступник и отец своему народу, повинен ответ держать за дела свои перед Господом, яко истинному христианину быть поборником православия. Не может государь-император быть иноверцем».

Ну и так далее. Много, очень много всего. Сущность главного: Россия империя, государь православный, но запрета на иные веры нет никому, кроме самого государя и членов Боярской Думы. Хотя занимать иные должности нехристианам разрешены. Переход же из православия в иную конфессию запрещен, окромя случаев, когда девице царского рода потребно замуж выйти. И эти формулировки – величайшая битва с Гермогеном.

Я настаивал на том, что местные органы управления могут занимать лица-иноверцы, но патриарх требовал только православных. Вот как у калмыков назначить головой православного? Да и зачем? Наместником от царя – да, тут только православные, но с шовинистическим подходом мы только и добьемся того, что придется держать множественные гарнизоны в местах, где будут иноверцы. А расширяться приходится и на территории, которые не кишат православными. Нужно показывать свою гибкость создавать условия, когда быть православным элементарно выгодно, тогда и появятся всякие, условно «Урусовы». Но чинить запреты для иных конфессий – губительно. Терпеть восстания и набеги калмыков? А так они могут быть весьма полезными. Три тысячи тех же калмыков – это же решение проблемы с легкой конницей в сражении.

Вон, Юсуфовы, вполне себе существуют, даже весьма богатым селом Романово владеют и… мусульмане. А еще не было более жестоких воинов, чем в отряде Мурзы Иль, сына Юсуфа. Они, сами ногайцы по происхождению, но уничтожали ногайцев более остальных, не оставляя пленных даже для рабства.

Ну а что касается смены религии царевнами, так нельзя такой ресурс, как венценосные невесты, не использовать. Это так я, получается, подлец, и о своей же дочери, называя и ее «ресурсом». Но что ждало царевых дочерей при Романовых, в той истории, до Петра? Только монастырь. Ибо невместно выдавать царских дочерей за людей более низкого статуса, ну а заграницу не отдашь, потому как веру сменять нужно. Вот так-то. По мне лучше сменить веру и заиметь себе потенциальных союзников в той же Европе, чем законопатить свою дочь в монастырь. На этом наши мнения с Гермогеном разошлись, но я продавил, как исключительную меру и только по согласовании с патриархом. И в ход шли и аргументы и доводы, которые, заканчиваясь сменились и угрозами. Гермоген, продавливая некоторые уступки и для себя, шел на уступки.

Важнейшим в Соборном Уложении была система управления государством. Так, я вводил ряд Приказов, в сущности, министерств: Тайных дел, Иностранных дел, Сибирский Приказ, Мануфактурный, Торговый, Военный, Науки, способный перейти в Академию Наук, Лекарский, Рудознатческий, Сельского хозяйства, Развития южных земель и Приказ Царского двора. Пока двенадцать, но заявлять на всеуслышание, что еще будет Морской Приказ, тринадцатый, я решил преждевременным. Вначале нужен флот, а уже позже будем думать, как им управлять.

Каждый Приказ будет возглавляться своим Приказным боярином. Можно было дьяком назвать, но я хотел начать процесс размывания слова «боярин», как нанести еще один маленький, но удар по местничеству. Это с одной стороны, а с другой – повысить значимость своих министров. Каждый Приказной отвечает за свою работу передо мной и оценка простая: качество и количество. Дал сам 10 урожая – хвала тебе и слава, премия и награда. Это, если приказной боярин Сельского Приказа. Нашел серебро? Это для Рудознатческого – так же получи мое всяческое удовольствие. Поймал японского шпиона в Брянске?.. нет, это немного из другой эпохи. Но найду, как оценить и работу Тайного приказа.

Интересным представляется Приказ Царского двора, в который войдут двенадцать писарей и ряд иных должностей. Теперь создается тот самый двор. К примеру, появляется такой институт, как «невесты» – это то, что в европейских дворах называли «фрейлины», камердинер заменялся ключником, ну или ключницей, у нас это Ефросинья. Должности получали и командиры телохранителей – они официально становились «государевыми рындами», ну и распорядитель, а так же духовник и царский лекарь. Такой себе двор получался… патриархальный. Однако, и я не собирался устраивать «петровские ассамблеи» с пьянством и восхвалением Бахуса. А еще все должностные лица при дворе получают дворянство, если такового не имели ранее.

Соборное уложение также фиксирует разделение державы на воеводства и определяет функции воевод. Теперь они получают больше прав, но обязаны работать во всех тех направлениях, как и определены Приказы. И руду искать обязаны и мануфактуры открывать и торговлю вести. Есть успехи, реальное увеличение показателей? Успешный воевода! Нет?.. Внеплановая проверка и назначение царского соглядатая, который должен подсказать, в каком направлении развиваться. На воеводу государю, то есть мне, могут пожаловаться, но общественность. Напрямую я земства пока не ввожу, но в городах позволяю организовываться и спрашивать с воевод, которые должны рассказать о своей работе, но не отчитаться, последнее только перед государем. Получалось, что я требовал каждому воеводе найти своего «Козьму Минину», чтобы правильно и доступно доносить до людей идеологию государства, ну и озвучивать результаты работы.

Крепостное право… сложный был вопрос и, по сути, он отложен. Отмена права должна произойти через три года. Я пообещал, что новая система обработки земли даст возможность при меньшем количестве крестьян, получать большие, чем ранее, урожаи. Четверть земли при четырехполье и треть земли при трехполье, постоянно пустуют, земля отдыхает, потому и крестьян нужно меньше, так, по-дилетантски, я думаю.

При этом, между крестьянской семьей и помещиком заключается ряд, сроком от двух лет до семи, по которому, если все условия соблюдаются, крестьянин не имеет право уходить, или помещик выгнать работника. Люди… они нужны, а не сам факт закрепощения. Если будут люди, то крепостничество, в существующих реалиях, не так, чтобы сильно нужно.

И тут я выигрывал некоторое время. Три года крепостничества и никто никуда не побежит, так как в будущем маячит свобода. Это три года спокойствия, потому как восстания в этом времени во-многом соотносятся именно с положением крестьянства. Тот же Болотников в иной реальности, вел не только казаков, но и вчерашних крестьян, которые прибежали на Дон и оказались готовыми мстить за то, что их лишили привычной жизни, когда крестьянские семьи умирали с голоду. И сейчас таких восстаний не будет – это, как я думал, огромный успех и возможности.

Да, помещики, владельцы вотчин, оказывались недовольными. Боярской Думе, которая сохраняется, как главный совещательный орган, я объяснил с цифрами и примерами, что крепостничество не самый лучший вариант. Да, земли пустуют и нужно сохранить крестьян, чтобы те не убегали. Но убегали же потому, что был голод и от самого крепостничества. А еще так можно сильно понизить градус народного недовольства? Ну и… новые земли боярами обещал, на юге, с тем, чтобы они включались в общую систему обороны от набегов. Донские казаки было затребовали себе пустующие ногайские кочевья, но все эти земли были объявлены царскими и я собираюсь испомещать туда часть именно что дворян. Они могут стать мне существенной опорой.

Где взять людей, чтобы заселять южные украины? Ну частью мы и так забрали уже у Речи Посполитой. А настоящая ситуация чуть лучше, чем была в иной истории. Не случилось серьезной замятни Смуты, так что людишек больше, чем могло быть.

Что касается системы пользования землей, то в Соборном положении есть и об этом. Только те, кто использует трехполье и следует всем советам Сельского Приказа, могут рассчитывать на помощь государства при вероятном голоде. И этот пункт я вдалбливал народу, как страшилку. Никакого зерна из своих хранилищ не дам, если не будет трехполья, и налажена практика сохранения урожая. А так же не менее десятой части посевных земель уже через три года должна занимать «огороднина»: картофель, фасоль и далее по списку. Для Астраханского воеводства и южных украин – подсолнечник и кукуруза. Правда подсолнух пока никакой, но попробуем на следующий год посадить только крупные семена, может тогда хоть что-то получим для масла. Кукуруза северного климата, даже тульского, не выдерживает, а вот где-нибудь на Донбассе вполне и только там, да у Астрахани, можем пробовать сажать кукурузу. В будущем от чего-то эта культура вполне удачно росла и на севере, но не сейчас.

В военной доктрине, что так же прописано в Уложении, Россия не может допускать и всячески бороться с набегами на ее земли. Рабства в державе для подданных нет, как нельзя допускать в отношении православных и в иных державах. Это намек, жирный такой, на поведение Крымского ханства. Новой засечной черте быть! Уже начали строить, благо нашли маломальский выход в виде опорных пунктов «звездных крепостей».

– На сегодня все! – усталым голосом объявлял Козьма Минин. – Завтра до полудня будет газета «Правда», там и все изменения прочитаете!

Народ начал расходиться с Лобного места. Я внутренне выдохнул. Тяжело, все это очень тяжело. Дни стоят жаркие, а я, отнюдь, не в шортах с майкой. Даже обрезанный кафтан, из облегчённой ткани, который я предпочитают иному – это очень тяжело А еще и кираса. Только за сегодняшний день я потерял не менее двух килограммов через выделение пота. Но дресс-код перед людьми Собора строгий.

– Козьма, на завтра еще много чего принимать? – спросил я, ощущая острое желание услышать, что уже закончили.

– Об лекарском укладе, об ученическом укладе и месте приходских школ, о поверстании в воины государевы, – стал перечислять Козьма Минич и мне хотелось закричать в отчаянии.

– Государь, а ты прими завтра польского посла Яна Сапегу, общество поймет, мы и сами примем, – посоветовал Минин.

Нет, раз затеял, то нужно держать марку. Ну а что касается польского посла, то его необходимо еще помурыжить. Приехал он менять условия мирного договора! Пусть поволнуется. После приму, не хочу я серьезной замятни с поляками… пока не хочу.

– Подзови, Козьма, мне князя Пожарского. Нешта его не было видно, – повелел я.

Вот опять же, условности. Мне нельзя, невместно, самому идти к князю, даже, если мне очень хотелось бы пройтись и размять затёкшие ноги. Так что буду ждать князя. Или лучше было бы принять его в Кремле? Хорошая мысля, приходит опосля! Ладно, промаринуюсь еще на жаре.

– Звал, государь-император? – прибыл Пожарский.

Я все еще сидел на троне на Лобном месте и жадно пил холодный, и где только так охладили, ржаной квас.

– Отчего тебя не было сегодня на обсуждении? Твой государь тут, терпит жару, с народом беседы ведет, а тебя нет, – упрекал я стольного воеводу.

Пожарский был назначен ответственным за материальное обеспечение Москвы в период Земского Собора. Нельзя было допустить дефицита продуктов, как и разных товаров. Люди приехали в столицу с деньгами, зачастую, собирали делегатов целыми общинами, чтобы они не посрамили регион, потому была возможность и заработать на этом, предлагая товары. На Захарии Ляпунове было обеспечение безопасности и вычищение Москвы от понаехавших разбойников, так что Пожарскому облегчили задачи, а он фрондирует свои обязанности.

– Прости, государь, разбирался с происшествием… – князь замялся. – Владимирская дорога перекрыта разбойниками и их более тысячи. Посылал уже две сотни конных… разбили воинов. Многие товары и продукты перехвачены татями.

– Как имя предводителя того? Разбойников? – я начал что-то припоминать из истории… Сольский, Сельский…

– Удалось взять десяток татей, сказывают, что это некий беглый крестьянин Сальский, – отвечал стольный воевода [разбойники Сальского в РИ в это время была существенной угрозой для Василия Шуйского. Разбойникам получалось перекрывать целые дороги и дважды разбить царские отряды].

– Кого ты посылал разбить татей? – мне стало интересно, так как кое-что вспомнилось.

– Сукина, государь! – виновато отвечал Пожарский.

Я не стал корить, упрекать, сведения подкинули мне пищи для размышлений. История же уже пошла по иному пути, даже сильно по иному. А вот такие персонажи, как Сальский, которые я считал неотъемлемым продуктом периода Смуты, все равно появляются. Так что? История, или назовем это «мирозданием», стремится вернуть события в нужное русло?

Да, нет же, перегрелся я на солнце. Ищу мистическое и сам себе объясняю то, чего нет, или что только в моей воспаленной фантазии. Но Сукин… этот же дворянин и был тем, кого первым разбил Сальский в иной истории.

– Отчего ты Сукина посылал? – спросил я, все равно не отпускало сомнение.

– Так…– Пожарский задумался. – Сам он вызвался. Хочет он показать себя… хотел.

– Обратись к Захарию! У него есть силы в Москве. Токмо сперва объяви, что государь помилует и сошлет в Сибирь, коли сами сдадутся. Нет… на колья усажу! – последние слова я сказал с металлом в голосе.

– Людям завтра на Соборе обскажу об том, тогда обязательно тати прознают, – вполне резонно решил Пожарский.

Заслушав доклад о работе, той, что кроме отлова разбойников, я устремился домой.

Пока мой дом Кремль, но на Воробьевых горах строится новый дворец-крепость. Меня все-таки убедили, что ситуация такова, что нельзя пока дворцы отстраивать с единственным хлипким забором, но место жительство государя должно быть крепостью. Я же хотел построить что-то вроде Зимнего, но это невозможно. Трое итальянских архитекторов, пусть и были выразителями барокко, но как-то далековато они оказывались в своих решениях до того стиля, что назывался «елизаветинским». Вместе с тем, пусть дворец и будет окружен рвом но все-таки по плану и внутренний дворик будет, и лепнина и шпили. Когда я посмотрел на проект, то вспомнил экскурсию в белорусский Несвиж, где весь старый город и, прежде всего, замок, выстроены с барочном стиле. Вот нечто такое будет и у меня.

Ну не нравится мне в Кремле. Там работать можно, устраивать заседания Боярской Думы, но не жить. Говорят, что не место красит человека, а человек место. Может и так, но Кремль – это застывшее время, это история, а мы движемся дальше. Ну и… честолюбие, наверное, обуревает, так как хотелось оставить после себя и архитектурные памятники. Государь, если он стоящий, оставляет память и в камне. Иван III такие памятники оставил, вот и я хочу.

– Умаялся? – спросила Ксения, встречавшая меня прямо у Спасских ворот Кремля.

– Жарко, дождя хочу, помыться, – сказал я, стараясь отстраниться от жены.

Нет, за год наши отношения не претерпели изменений, если только не в лучшую сторону, хотя бывают и ссоры, но куда же без них. Ксеня родила мне сына! Наследника! Да и в остальном: опора и поддержка. Не было бы предубеждений в обществе, так назначил именно ее Головой Лекарского Приказа. Уже есть лекарская школа, есть школа повитух, две аптеки в Москве. И многое из этого имеет частичку сил и даже души Ксении Борисовны.

– Что случилось? – обиженно спросила Ксеня.

– Ты о чем? – недоумевал я, направляясь пешком к мыльне.

– Словно хворая я, сторонишься. Ты что, обиду таешь, что не пришла ночью? Так Ваня плакал. Прости! – Ксения понурила голову.

– Что ты говоришь? – я усмехнулся. – Воняет от меня, как от… сильно воняет. Вот дождь приму… а приходи в мыльню!

Ксения ободрилась. У нее послеродовая депрессия, как сказали бы в мире, из которого мое сознание перенеслось. Жене стало казаться, что она подурнела, что, видите ли, кое-где кожа висит. Ну а как она висеть то не будет, если недавно рожала, да после не занималась физическими упражнениями? Знает уже, что мне в женщинах нравится подтянутый живот. Но это же мои хотелки. И я принимаю ее такой, какая есть. А есть она вполне даже ничего. А как для меня, с сознанием уже далеко не молодого мужика, так вообще молодая и цветущая.

А дождем мы называем душ. Отчего-то слово «душ» ну никак не прижилось. А вот «постоять под дождиком» – быстро вошло в обиход. Устроить летний дождь не представляло труда, сама погода прогреет воду. Но есть мысли и о горячей воде в кране зимой.

– Приду в мыльню, но помоюсь отдельно. Ты холодной водой только и омываешься, – сказала повеселевшая Ксеня. – А придем на свадьбу к Караваджаву?

– Вот говорил же, чтобы записали Караваджо, как Каравадова, а то – это «ж». Сложная фамилия получается. Но к Мишке придем, конечно. Сколько мне стоило трудов, чтобы их обвенчали? И чтобы не появится на свадьбе? – я улыбнулся и взял за руку свою супружницу.

Да чего уж там? Прижал ее к себе и поцеловал. Разве запах мужа может быть противным? Такой может, но мы все равно мыться идем… и не только.

Караваджо женится. Принял православие и женится. Все-таки женщины – это главная и сила и слабость мужчины. Лукерья завоевала сердце художника. Насколько долго? Посмотрим, но, как мне докладывали, у бывшего Микеланджело, а ныне, Михаила Фермовича появилась-таки еще одна женщина, которую он обожает и уже написал небольшой ее портрет. Ну, как женщина, – девочка, что родилась полтора месяца назад, их дочь с Лукерией. Пришлось мне лично разговаривать с Гермогеном, чтобы тот прекращал артачиться по поводу рожденной в блуде девочки, а обвенчал новоиспеченного православного.

При этом я видел, что патриарх Гермоген, избранный только полгода назад, несколько лукавит, он-таки ищет повод, чтобы зацепить меня и немножечко выторговать для Церкви поблажки. Пока он торгуется за вполне правильные вещи. Например, субсидии из казны для содержания новых братских школ в крупных русских городах, или деньги для организации приходских школ в бедных приходах. И я готов идти на подобные уступки. Переезд Могилевской, Слуцкой, частично и Киевской братских школ в Москву, Нижний Новгород и Тулу потребовал немало средств. И возложить все расходы на Церковь и местных воевод я бы не решился, уж больно щекотлив был этот момент, и хотелось бы сразу создать условия для переезда наиболее благоприятные и заведомо лучшие, чем были до того.

Киев пока и наш, и не наш. Город мы заняли по итогам соглашения с королем Сигизмундом, но Сейм никак не хочет договор ратифицировать. При этом я даже был готов заплатить за Киев, как это сделал Алексей Михайлович по условиям Вечного мира 1686 года. Но польская шляхта живет в каком-то своем мирке, и такого понятия, как «реал политик» не имеет. Сидят в Люблине, да все орут «не позволям!», якобы они готовы только на то, чтобы отдать нам Велиж и Мстиславль. Последний мы даже и не просили. Но шляхта это считает более, чем справедливым. Ничего, я отправил Болотникова с казачками, пусть подергают Вишневецких. Возможно, он уже это и делает, так как перед очередными говорильнями с поляками я хотел бы иметь более сильную переговорную позицию. В августе я приму Яна Сапег, будему поляков склонять.

Шведы подводят. Мы им даже передали немного провизии, пороха, а они как сели в Полоцке, так и не хотят оттуда выходить. Витебск у них польный гетман Жолкевский с отрядами шляхты Рожинского отбили, и Делагарди ждет, что поляки решаться на осаду Полоцка. Но чем королю осаждать достаточно большой город, если обороняющихся заведомо больше? Но почему шведы не продолжают экспансию? Я на это рассчитывал. Но, видимо, был просчитал и те же шведы сейчас сами не знают, как им выйти из сложившегося положения, чтобы не дать нам усилиться и играть выгодную посредническую роль.

* * *

Бахчисарай

18 июля 1608 года

Двадцать первый хан Крыма молил Аллаха, чтобы тот направил на истинно верный путь. Девятнадцатилетний Тохтамыш не был готов к тому, чтобы стать крымским ханом. Слишком рано умер его отец Газы Герай. Но черная смерть не щадит никого, и Аллах решил забрать мудрого крымского хана, оставляя путающегося в своих мыслях приемника. И все повалилось. Слишком мало было самостоятельности у Тохтамыша, жившего в тени своего отца, что решительно сесть на ханский стул.

В прошлом году, когда еще не было вестей о смерти отца, но в Кабарде уже были те, кто оплакивал великого хана, нашедшего смерть от болезни на Кабардинской земле, случилось так, что Тохтамышу пришлось самостоятельно принимать решения. Калга собирал воинов, чтобы изничтожить безрассудных гяуров, которые называют себя казаками. Но битва случилась без Тохтамыша

Многие татарские воины пали храброй смертью в сражении у Перекопа. Нельзя сказать, что крымские нукеры проиграли сражение. Много и казаков полегло в том сражении, но до того чубатые гяуры протиснулись у Перекопской крепости и разорили, убивая всех, четырнадцать татарских селений. Тохтамыш горел желанием отомстить, да у него и сил хватало для этого, но огромный ворох проблем свалился на плечи молодого парня, привыкшего жить решениями своего отца.

После того, как русские разгромили ногаев, немалое количество остатков, фактически уничтоженного народа, устремилось в Крым. Были бы это молодые воины, но большинством прибывших оказались женщины и дети. И на рабский рынок их отсылать неправильно ибо единоверцы, да и дружны были с крымцами, и кормить накладно.

Но не это – самая главная проблема. Падишах султан османов Ахмед Первый отказал в одобрении назначения Тохтамыша. Мало того, этот предатель Селямед, будучи в Константинополе, подговорил султана, и падишах объявил, что признает крымским ханом кого угодно, но только не Тохтамыша. Отец Гази умел отказать султану и вел свою политику, скорее, как союзник, но не как султанский раб. Между тем, Гази посылал немалое количество воинов для того, чтобы решить проблемы самого султана. Крымские воины воюют далеко от своих границ, в Анатолии, где подняли восстание племена джеллали. Крымский хан ранее резонно указывал на то, что у воинов Крыма достаточно задач и в ханстве, чтобы отправляться далеко на юг.

– Сефер, мы оба с тобой молоды и приняли державу в сложный момент. Посоветуй мне, что делать, ты же мой калга, – вопрошал хан Тохтамыш у своего младшего брата.

– Брат, великий хан, бегут от нас иные мудрые люди, и все их дороги пересекаются у ворот дворца падишаха османского.

– Так что, ты мне советуешь идти на поклон тому, кто готов меня унизить? Этого добивался наш отец? Или ты не понимаешь, что нас просто убьют? Он не оставит меня ханом, – сокрушался Тохтамыш.

– Султан своими руками не осмелится.

– Не хочу я ехать. Рабом быть не хочу. Ты понимаешь, брат, что турецкие янычары придут в наши города, что они обложат своими крепостями всю нашу землю. За это боролся наш отец? – отвечал Тохтамыш и вдруг встрепенулся. – Как думаешь, отчего московским гяурам удалось так легко разбить ногаев? Ранее я думал, что ногайские воины сильные и умелые.

– А ты спроси кого из русских. Посол их уехал да оставил в Бахчисарае слугу своего, – предложил Сефер.

Через три дня во дворце великого хана стоял в низком поклоне молодой, но далеко не глупый, подьячий Козьма Лавров [персонаж реальный, но оказался подьячим в Крыму значительно позже описываемого периода, но фамилия весьма интересная]. Тохтамыша слегка передернула ситуация, что русский нарушил протокол и не приполз к хану на коленях с опущенной головой. Так кланяться, как это сделал чуть ли не ровесник самого хана, мог только полномочный посол русского царя.

«Может, он и посол, тогда московиты меня не уважают, коли такого молодого прислали, и не уведомили меня» – подумал Тохтамыш, но не изменил степень суровости своего вида, действуя по принципу, если не хочешь неловких и компрометирующих ответов, не задавай сложных вопросов.

– Представься Великому! – потребовал один из распорядителей дворцами Великого хана.

– Подьячий Козьма Лавров, великий, и полномочия мои малы. Пока государь московский, император российский, решает, кого послать к тебе, Великий хан, в посольство, я остаюсь и представляю волю государя моего, но принимать решения я не могу, лишь быстрее передать твои, великий, – ответил Лавров и стал ждать для себя самого страшного за упоминание титула «император».

Крымский хан прекрасно понимал значение слова «император». Понимал он и другое, что номинально, но Московское царство – вассал крымского. А как еще назвать государство, которое платит другой державе дань? Вопрос только: платил ли? Три года, как Москва не присылает, так называемые «поминки». Это уже большие деньги, в современных условиях – чуть меньше не треть всего наполнения казны Крымского ханства, особенно после того, как последний набег на Речь Посполитую оказался весьма спорным, можно сказать, что и неудачным.

– А, что московит? Помнят ли в Москве имя такое, как Тохтамыш? – ухмыльнулся Великий хан [тут хан намекает на то, в 1382 году хан Тохтамыш сжег Москву].

– Я знаю, великий, что в битве на, и без того славной реке Угре, где был разгромлен польский король, государь вспоминал о подвигах предков, – остроумно ответил Лавров [подьячий намекает на стояние на реке Угра, которое считается окончанием монгольского ига. Пусть тогда Крым и был, скорее союзником Москвы, но отсылка к эпизоду могла ударить по честолюбию Тохтамыша].

«На Угре гяурам проиграл хан Ахмед, в Константинополе так же сидит Ахмед. Оба неудачники. Мне бы ресурсы османов…» – подумал Тохтамыш, но в слух говорил иное.

– Передай своему правителю, что ему не следует забывать, как полыхают в пожарах дома в Москве, когда грозное ханское воинство подходит к стенам вашей столицы! – говорил Тохтамыш громогласно, чтобы присутствующие при разговоре запомнили слова хана.

«А тебе, пес, стоило бы вспомнить битву при Молодях, после которой твое разгромленное воинство бежало» – подумал Лавров, но, естественно, не стал подобное озвучивать и без того сказал многое, за что могут прямо здесь лишить жизни.

– А еще, я требую от московитов-руси, чтобы дань была выплачена в полном объеме. Половиной серебром, половиной – пушками, белым оружием, что вы забрали у ногаев и порохом. Пятьдесят пушек! – хан торжественно закончил свой спич и, не дожидаясь ответа, отправился прочь.

Уже в соседней комнате Тохтамыш обратился к своему брату:

– Что думаешь, Сефир?

– Если у нас будет много пушек, а с имеющимися, их достаточно, и, если получится обучить топчу-пушкарей… Султан сильно заволнуется. А ты проявишь благоразумие и пришлешь богатые дары. Он их примет и все будет хорошо, как при нашем отце ранее, – задумчиво говорил калга ханства.

Сефир был молод, всего семнадцать лет, однако он обладал большим умом, чаше предпочитая не воинские занятия, а книги и изучение премудростей многих восточных стран.

Между тем, молодой поросли правителей Крымского ханства не хватало опыта. Нужно поговорить со своими союзниками или врагами, понять, какие они люди и на что способны, проанализировать информацию, которая поступала бы с разных источников. Узнай Тохтамыш лучше российского императора, как и итоги прошлогодних военных компаний, то решение взять поминки с России могло быть сильно скорректировано.

– Мы будем готовить поход? – спросил Сефир.

– Из всего сказанного так и есть, поход за ясырем к московитам нужен, но в этом году уже поздно. Пока соберем всех воинов, уже будет осень и земля станет непроходимой грязью, да и холод придет. Но в следующем году… – Тохтамыш потер ладони.

Глава 2

Глава 2

Константинополь (Стамбул)

22 июля 1608 год

Падишах, султан Османской империи Ахмед I расслаблялся в объятьях той, кого он нарек «Кесем», то есть «любимая». Строптивая наложница, что сводила с ума молодого правителя, ждала своего часа и рассчитывала, что он настал. Да, оставалась главная жена султана Махфируз, но та сильно подурнела после двух родов, да и была глупа. Жена теряла свое главное преимущество – милую мордашку и великолепное тело, а более, как оказывалось, у нее достоинств и не было.

Иное дело Кесем, которая оставалась красивой, своенравной, женщиной, той, что так напоминала Ахмеду властолюбивую и, казалось, всемогущую, бабушку. А еще Кесем умела договариваться и привлекать на свою сторону людей. Вот и новый визирь Куюджу Мурад-паша дружен с наложницей султана.

– Господин! Визирь писал тебе из Анатолии? – проворковала наложница, поглаживая спину утомленного любовью султана.

Она знала, что в таком удовлетворенном состоянии, когда кончики нежных пальцев гладят господина в нужных местах, султан готов говорить и рассказывать все, не таясь. И Кесем умела и выведать информацию и, что еще важнее – воспользоваться ею. Это благодаря ей Мурад-паша оказался в нужном месте и в нужное время, да еще и сказал то, чего более остального жаждал услышать султан. Вот и появился новый визирь, который лично признателен пока всего-то одной из наложниц, но с которой господин встречается чаще остальных жительниц гарема.

– Да, он обещает разгромить мятежников и сообщает, что уже один из главарей презренных бунтарей дал мне клятву верности. Мне его методы не нравятся. Он жжет селения и уничтожает моих подданных, пусть те и оступились. Но в Анатолии был же голод и чиновники крали все дотации, которые поступали в регион, – рассказывал Ахмед [в РИ султан фактически признал свою неправоту перед восставшими, объявив, после жестких мер визиря, амнистию и отправляя помощь. Не совсем типичное поведение для султанов того времени, что, скорее говорит о слабости].

Кесем приняла к вниманию слова господина и решила отписаться визирю, чтобы Мурад-паша придумал, как показать себя не только карателем, но и милосердным. Пусть это будет мелочно, к примеру, спасти и облагодетельствовать всего одну деревушку. Но Кесем знала, что событие, даже и незначительное, может стать величайшим. Все зависит от того, как о событии говорить.

Этот султан был слишком мягкотелым. Вернее не так, он хочет быть милостивым, но, когда сталкивается с предательством и с тем, что его милости в итоге приводят к еще большим жертвам, правитель становится и сам излишне жесток. Слабые люди у власти порой именно жестокостью компенсируют свои страхи.

– Скажи, возлюбленный мой господин, а как получается, что на севере твоей державы зреет новый бунт? – спросила Кесем и стала целовать Ахмеда, лишь чуточку прикасаясь губами к коже спины, при этом изящно изгибаясь своим ухоженным, гибким и чувственным телом.

Вопрос был весьма опасный. Султану не нравится слушать о проблемах, если еще не найдено их решение. В Анатолии решение принято и уже состоялись две стычки с повстанцами, в которых несколько отрядов бунтарей были уничтожены. Но Крым… умерший хан Гази выказывал слишком много сепаратизма, почувствовав, что власть султанов незначительно, но пошатнулась. Не той силы нынче были падишахи, хотя говорить о каком-либо упадке государства нельзя. Только зверь чует, когда вожак начинает сдавать позиции. И тогда любой самец может испытать судьбу, бросая вызов.

– Ты же не про Крым, а про руси? Московиты… да, они вынырнули из неоткуда. Мне уже говорят, что персидский разбойник Аббас готовит посольство в Москву. В прошлой большой войне с Персией Аббас не проиграл только потому, что получил сто русских пушек. Что если русские продолжат продавать свое оружие персам? Или пошлют свое войско? У русских много воинов. Для того и есть Крымское ханство, чтобы сдерживать Московию и Польшу, – султан возмущался, но с ленцой.

Кесем знала, как добиться состояния у своего господина, при котором он не способен на сильную эмоцию. Вот только такое продолжаться долго не могло, скоро нужно вновь перейти к активному проявлению любви, после чего султан на пару дней охладеет к плотским утехам. Так что нужно выжать из ситуации по максимуму.

– Нового хана Тохтамыша нужно менять, господин! – сказала женщина, разворачивая Ахмеда на спину и начиная целовать его в шею.

– Ты о Селямете? Он и его свита обходятся мне не дешево, но я уже объявил о том, что не признаю Тохтамыша ханом, – с придыханием, наслаждаясь ласками Кесем, говорил султан.

Селямет, дядя непризнанного крымского хана Тохтамыша, договорился с Кесем, или, скорее, она с ним. Это благодаря наложнице дядя того, кто по наследственному праву и должен оставаться ханом, был вопреки всему провозглашен султаном правителем Крымского ханства. Но Селямету от Ахмеда нужно не только это, не простое признание, а войска, финансовая и более деятельная политическая поддержка.

– Ты окажешь ему помощь? Янычар направить, или прекратить торговлю с Крымом. Все равно рабы в последние годы мало поступают на рабские рынки, – ворковала Кесем, заменяя поцелуи работой своих нежных, но все более шаловливых ручек.

– Ух… – наслаждался султан. – Помогу…

– Мой господин. Появляется еще один игрок. Московия заявляет о себе. Если они начнут торговать с персами, то усилятся твои враги. Пошли Селямета с войском в Крым. Много воинов не надо, в ханстве немало тех, кто примет нового правителя, тем более, лояльного тебе, – Кесем принялась целовать своего господина, медленно, одаривая нежными поцелуями, спускаясь к животу правителя османов.

– С московитами нужно сперва поговорить. Я бы и с Тохтамышем поговорил… а-а… – Кесем не давала договорить своему господину, прикасаясь к самым интимным местам Османской империи.

*………….*…………*

Москва

16 августа 1608 года

Сегодня у меня день сложный, полон встреч, которые, вероятно, будут не простыми. Наверное, все-таки одна из запланированных аудиенций наиболее сложная. Уже давно прибыло польское посольство. Я-то думал, что для того, чтобы наконец сообщить о ратификации так называемого Смоленского договора, но нет, меня решили продавливать. Ничего, силенок не хватит, но я-то знаю, как проходили консультации польского посла Яна Сапеги с Главой Приказа Иностранных Дел Семеном Васильевичем Головиным. Я первоначально поставил задачу перед своим боярином, чтобы он как можно больше измотал польское посольство. Вот, и изматывали друг друга Сапега и Головин. Ян оказался также не лыком шит, и стержень в своем характере имел.

Ну, а мне останется, после всех разговоров, либо указать на дверь Яну Сапеге, либо все-таки дать указания для составления мирного договора. Хотя договор уже давно составлен. Ну как иметь дело с таким соседом? Договорились с Сигизмундом, я уже повелел вводить наши войска в Киев и Велиж, оставить Могилев. А тут Сейм и говорильня. Шведы подгадили, прекратив активные действия, того и гляди на переговоры пойдут.

И я даже сложно спал, в преддверии переговоров. Но с самого утра прибыл Гермоген. У меня с ним складываются сложные отношения. Еще не было ни одного вопроса, чтобы патриарх засучив рукава побежал исполнять, до того не поспорив со мной. Но, что не отнять у Гермогена, так то, что он никогда не сидит без дела, и, если мы о чем-то договорились, то я могу забыть о деле и оставаться уверенным, что будут приложены всевозможные усилия для решения проблемы.

– Владыка, что ж тебе не спится? С первым петухом уже у моих покоев. Государь я, али как? Поспать могу? – говорил я и непроизвольно зевал.

– Сам говорил же ж, государь, что работать нужно, а сон – сие зря потраченное время, – произнес Гермоген и покосился на диван в моем кабинете.

– Да, но солнце даже не взошло. Садись, владыка, в ногах правды нет! – сказал я, будучи осведомленным, что у патриарха подагра и периодически побаливают ноги.

Говорили ему лекари, кабы в мясоеды не сильно налегал на мясо, особенно переперченное. Но, куда ж там, его ж молитва лечит. Ну а попить мочегонного, тем более на основе травки… нет, молитва и все тут. Ну да леший с ним.

– В ночи прибыл ко мне человек, которого по уговору с тобой я посылал к Александрийскому и Иерусалимскому патриархам. Как же мне спать-то лечь, коли новости такие, – глаза Гермогена сверкнули неподдельной радостью, даже счастьем.

И наступила тишина. Вот любит он все-таки на пустом месте создавать сложности в разговоре. Нет бы все рассказать сразу без этих театральных пауз. Как будто мстит мне постоянно.

– Не томи, владыка! – чуть ли не взмолился я.

Думал на пробежку выйти, да к детям сходить, зарядиться положительными эмоциями перед сложным днем. Помыться так же нужно, душ принять, а тут, видимо все это время решил занять патриарх.

– Отписались мне, да и тебе, государь, письма прислали. Твои письма тебе принесут, видать, не желали будить в ночи. Но, думаю я, что у нас единое написано будет. Просят содействовать во Всеправославном соборе, – ответил патриарх и самодовольно облокотился на спинку мягкого дивана из последней линейки моделей.

– Правильно ли я понял, владыка, что патриархи желают провести у нас этот собор? – спросил я с надеждой.

Суровое лицо патриарха озарилось улыбкой абсолютного счастья.

– Ух ты ж… Это ж, – растерялся я.

Чуть больше года назад я, можно сказать, мечтал о том, чтобы нечто подобное произошло, чтобы Российская империя на весь мир заявила о своем лидерстве в православном мире. Ну, а я, получается, должен был стать, да чего там, главным монархом-поборником православия. Кроме всего прочего приезд патриархов – это такой мощнейший инфоповод, который позволит не то, что укрепить русский престол, но и возвеличить его. Причем и в глазах собственных подданных и в понимании иностранцев.

У всех ведь какое понимание ситуации? Православный мир стелется под османского султана, где Константинопольский патриарх марионетка. Ну и часть этого православия, признавая Флорентийскую унию, учится в Риме. В таких условиях только Александрийский патриарх осмеливается что-то говорить от своего имени, призывая забыть о Константинопольском престоле [В РИ проблему упадка авторитета Константинопольского патриарха султан Ахмед решил простым способом – предложит Александрийскому стать Константинопольскому при условии, что у патриарха будет больше самостоятельности].

– Это ж сколько нужно всего сделать? А когда они приедут? Где их встречать? А, может, лучше им через Персию прибывать? Османский султан будет недоволен, – задал я, может, только один процент из ста множества вопросом.

– Государь, а когда я перееду в Кремль? – с ухмылкой спросил Гермоген.

Таким развеселым я его еще не видел. Но веселье это хорошо, а с Гермогеном нужно держать ухо в остро. Под шумок опять завел шарманку о Кремле.

– А ты, владыка, не наглей! Куда меня выселишь с семьей? Пока хоть часть дворца на Воробьевых горах не построим, мне некуда съезжать, – сказал я, всерьез раздумывая, что готов приезжим патриархам уступить даже свои покои.

– Главное, государь, что ты не забыл слова свои, – сказал патриарх.

Да, было такое, я обещал отдать Кремль под семинарию, если наше русское православное учебное заведение будет признано всем православным миром. Идея в том, чтобы именно в Россию ехали учиться православные иерархи, казалась почти невозможным проектом. Сейчас это все кажется вполне реализуемым. И под такое дело не грех и Кремль отдать.

– Так что, государь, мог ли я спать, когда за полночь прибыли вести? – развел руками патриарх.

– Понимаю тебя. И когда думаешь можно собрать в Москве Вселенский православный Собор? Или как его еще назовете? – спросил я.

– А, почитай, следующим летом, – отвечал Гермоген.

–Так, владыка. Обсчитай, сколь денег нужно, кабы привести в подобающий вид близкие к Москве монастыри и храмы. Обратись к Караваджеву… – стал я накидывать задачи, которые можно уже сейчас начинать решать, но был перебит возмущенным патриархом.

– Государь, зашибу его. Вот православным стал сей охальник, токмо нечист он душою, – возражал Гермоген.

– Ты, владыка, определись: образа от него тебе нравятся, сразу в храмы несешь, порой забывая плату художнику положить. Картину «Крещение Руси» затребовал в Троицко-Сергиеву лавру и спорил со мной об этом два дня. А он у тебя все еще охальник. Как может охальник святые образа писать? – пытался я пристыдить патриарха.

– А ты, государь, не путай. То его руку Господь направляет, и образа он пишет одухотворенно. Видел я, как божья благодать в глазах его искрилась, а вот кисти положит – так Лукавый его обуревает, – отвечал патриарх.

А я подумал о том, что повезло и России, да и самому патриарху, что он подсмотрел за художником в момент когда тот писал икону. На самом же деле лицо Кароваджева еще более озаряется вдохновением, когда он пишет картину «Мадонна Московская, кормящая младенца», где Лукерья кормит грудью их дочь. Хорошо, что темпераментный итальянец все-таки чуть поубавил свою спесь и бескомпромиссность, и учится быть лояльным. Но надо написать картину для церкви, так напиши, тем более, что за это ты получишь очень неплохие деньги. Уверен, что не меньшие, чем платили в итальянских городах. Ну, а хочешь заняться творчеством? Так занимайся. Тем более, что я согласен выкупать все его картины. Может быть получится выставить их только моему внуку или правнуку, но – это вклад в будущую русскую и мировую культуру.

А еще со следующего месяца начинает работать большая мастерская Караваджева, в которую уже отобрали пятерых, как сказал сам маэстро, «небезнадежных» учеников.

– Владыко, ты будешь на переговорах? – спросил я.

– А как же кесарю кесарево? Не ты ли радеешь, чтобы Церковь не вмешивалась в мирские дела, особливо касаемо иноземных дел? – лукавил патриарх.

– А ты, владыко, найди момент, да обскажи то, о чем сам же писал в «Правде» про притеснение православных и что Российская империя должна взять на себя ответственность по защите паствы, – сказал я и улыбнулся.

– Лукаво. Прости Господи! – патриарх перекрестился. – Через меня припугнуть ляхов хочешь?

– Умный ты человек, владыко! – я рассмеялся, рассматривая реакцию патриарха.

Когда Гермоген догадывается, что ему льстят, саркастически разговариваю, ерничают, но не может основательно все осмыслить, он смешно хмурит свои брови «а-ля Брежнев» и они у него смешно двигаются.

– Не по душе мне в плутовстве участвовать, государь, – после продолжительной паузы сказал патриарх. – Слово мое, коли оно сказано, исполнено быть должно.

– А я и не отказываюсь, владыко, объявлять о защите православия. Коли есть у нас возможности стать первой православной державой, то должны и опорой быть для всех православных, – уже серьезно говорил я.

– А коли ляхи какой закон примут о запрете, али новым притеснением нашей веры? Ты войну начнешь? – спросил Гермоген, но сам же отвечал на свой вопрос. – Нет, не будет войны! Я уже понял тебя. Ты не хочешь неподготовленных войн. И все то противостояние, что было год назад, оно вынуждено, от чего ты и печалился. Так что войну не объявишь, а слова будут сказаны. А что будет, коли слова сказаны, а за ними ничего нет?

– Ты прав, владыко, но и не прав в то же время. Все должны знать, что мы готовы воевать для подтверждения своих слов. Ведь не так и обязательно идти сразу же в бой, главное, чтобы враг был уверен, что мы это сделаем. А для того есть наша газета «Правда», есть разведка, коей Захарий Петрович Ляпунов руководит. Мы подведем войска, отведем их, объявим во всеуслышание, что готовимся к войне и преувеличим свои силы. Много есть возможностей ввести в заблуждение ворогов, – говорил я, при этом понимая, что, действительно, есть в словах патриарха зерно истины.

Тут нужно понимать существующие реалии, когда политика еще более-менее прямолинейна и за свои слова нужно отвечать. Это в будущем можно долго и упорно говорить о том, что будет, если… А случись это самое «если», так и заднюю дать. В этом времени с таким подходом сложнее. Вместе с тем, те же византийцы-ромеи описываемым способом много вопросов в своей политике решали, при этом долго «держали марку», будучи уже не в силе.

– Плутовство сие, – патриарх повторялся. – Но я помогу тебе, государь, как ты поможешь русской православной церкви стать во главе православного мира.

«И кто из нас еще плут?» – подумал я, но решил уже заканчивать разговор.

– Откушай, владыко, со мной! – пригласил я Гермогена на завтрак.

Ксюха на завтраке была сама скромность. Глазки потупила, медленно ела, при этом крайне мало, в разговор не встревала, если только не в угоду патриарху.

– И что это было? – спросил я жену, когда патриарх решил сходить проинспектировать кремлевских священников, а на самом деле, наверняка, добавить к завтраку, так мы ели ну очень скромно: овсянка с вареными яйцами, салат из огурцов со сметаной.

– Ну а как еще быть, когда и патриарх за столом нашим? Ты понять должен! Меня выдернули из монастыря, по Кремлю ходят сплетни, что мы с тобой… – Ксения зарделась. – Расслабилась и кричала той ночью, уж больно ты резвый был. Тише нужно, а вроде и муж с женой, а непотребство какое.

– Эй! Не нужно тише! Пусть завидуют нашему счастью! – я, действительно, испугался, уж больно в последнее время мне нравится то, что мы делаем в постели. – Мы муж и жена и…

– И ты семя изливаешь мимо! – упрекнула Ксеня.

– От того, чтобы поберечь тебя. Лекари говорили тебе, что больше половины баб помирают если не при родах, то от истощения от частых беременностей? – уже и я повысил голос. – И я так решаю! Детей беречь нужно родившихся, а не рожать каждый год и уповать на волю Господа. От того так же и дети мрут, что матери больные.

– Тогда то, что мы делаем – блуд! – выкрикнула Ксения и резко встала из-за стола. – Я по-твоему блудница? А еще девок стало много в Кремле, да приставил ко мне молодых невест, что все под стать твоему вкусу? Молодые…

Разъяренной фурией Ксения вышла из столовой.

А что, бывает так, чтобы в семье не было ссор и оба супруга всегда относились друг к другу адекватно? Может и есть у кого, но я об этом не знаю. И мы иногда ругаемся. Зато потом… как же сладостно и страстно миримся!

Подарить что ли цветов жене? Нет, она их ненавидит. Территория Кремля усеяна тюльпанами и розами настолько, что пестрит в глазах и подарить букет, условно, сорванный с клумбы – не лучший вариант. Но я знаю, что можно было бы подарить Ксении – колье. Я выкупил у одного персидского купчины очень интересные рубины, которые обошлись в большие деньги.

Ну и в Москве поселился один армянин-ювелир, ему и закажу, а то, как я узнавал, нет у мастера хороших заказов. Пока нет, думаю ему же заказать первые в истории России награды: ордена и медали. Пусть переоборудует свою мастерскую в мануфактуру.

Переселению армян шах Аббас особо не препятствует. И это отличный знак. Вот что делают победы на полях сражений! Тебя сразу начинают уважать, думать, что поиметь с такого дерзкого и кусачего соседа. Кроме того, есть сведения, что персы уже отправили свое посольство, и оно точно вышло из Астрахани в направлении Казани и Нижнего Новгорода. А еще недавно я всерьез думал, что Аббас рискнет и пойдет на Астрахань.

Отношения с Ксенией сегодня не должны застить разум. Она отойдет. Это послеродовая депрессия, помноженная на слом мировоззрения традиционного воспитания. Как же так, проявлять активность в постели, да еще и получать удовольствие? Соитие же нужно только лишь для зачатия детей! И ведь сама же будет ждать меня сегодня ночью у себя, станет изводиться, надумывать абы что. На утро станет расспрашивать у той же �