Разбитые. Том первый

Пролог. Мир до огня

Небо над Лотарингией в 1478 году было цвета разбавленной, застарелой крови. Оно никогда не было чистым; оно либо сочилось изнуряющим дождем, который превращал землю в голодную, чавкающую трясину, либо висело сухим, пыльным маревом, обещая мор. Люди, чьи лица были такими же серыми и потрескавшимися, как и земля под их ногами, давно перестали молиться о хорошей погоде. Они молились о быстрой смерти.

В этой безымянной деревне, затерянной в складках времени, как гнилая нитка в саване, жила девушка по имени Синиа. Она была секретом, который деревня хранила, сама того не зная. Днем она была просто девушкой, чьи волосы пахли вереском, а руки были в мозолях от работы. Но ночью, когда деревня тонула в своем липком, животном страхе перед темнотой, Синиа просыпалась.

Она не умела читать книги. Буквы были для нее мертвыми, бессмысленными крючками. Но она умела читать небо. Тайком выбираясь из душной хижины, она забиралась на холм, где ветер пах свободой, и смотрела вверх. В бархатную, бездонную черноту, усыпанную бриллиантовой пылью. Для других это были просто огни. Для нее это были слова, истории, обещания. Она знала созвездия не по именам, а по ощущениям: вот Охотник, вечно преследующий свою судьбу; вот Дева, проливающая слезы из звезд; вот Змей, хранящий тайны мироздания.

– Звезды не ведают боли людской, – шептала она в холодный ночной воздух, глядя, как их далекий свет серебрит ее ладони, – но дарят нам свет в бесконечной ночи.

Это было почти ее евангелие. Ее тихая, упрямая вера. Она верила, что в каждом человеке, в самой его сердцевине, есть крошечный, неугасимый осколок звездного света. Нужно было лишь уметь смотреть достаточно долго и пристально.

Она видела его. Она видела, как он вспыхивает в глазах ее младшего брата Лукаса, когда тот приносил ей найденное в лесу птичье перо. Она видела его в мозолистых, но нежных руках отца, который мог починить сломанный плуг или сломанное крыло бабочки с одинаковой заботой. Она видела его в усталой, но теплой улыбке матери, которая могла из горьких корней сварить лекарство, а из горсти муки испечь праздник.

И ярче всех звезд на небе она видела его в глазах Яна. Молодого каменотеса, чьи руки пахли гранитной пылью и летним дождем. Он был молчалив, как камни, с которыми работал, но в его взгляде, когда он смотрел на нее, было больше слов, чем во всех священных книгах. Он обещал ей не богатство и не славу. Он обещал ей дом. Маленький, крепкий дом у ручья, сложенный из белого камня, с окном в крыше, через которое они могли бы вместе смотреть на ее звезды.

Это был ее мир. Хрупкий, бедный, окруженный трясиной и страхом, но освещенный изнутри ровным, тихим светом. Светом, который вот-вот должны были потушить.

***

В каждой истории о свете есть тень. В этой деревне тень имела имя – Этьен. Староста.

Он не был похож на демона из сказок. Он был похож на человека, который слишком долго ел и слишком мало двигался. Его тело было мягким, рыхлым, как непропеченное тесто, но душа внутри была твердой и тяжелой, как жернов, перемалывающий в пыль все, что попадалось на его пути. Его власть была не в силе, а в знании. Он знал все тайные грехи, все страхи, все долги жителей этой деревни. Он держал их души в своей пухлой, потной ладони.

И он смотрел на Синию.

Его взгляд не был похож на взгляд Яна. Во взгляде Яна отражались звезды. Во взгляде Этьена отражался сальный, коптящий огонек плохой свечи – свет без тепла, полный чада и желания. Он не видел в ней девушку. Он видел вещь. Красивую, своенравную вещь, которую нужно было добавить в свою коллекцию, подчинить, сломать ее волю, чтобы доказать свою власть.

Их встреча была неизбежна. Однажды вечером, когда солнце уже утонуло в багровой трясине заката, а воздух стал густым и прохладным, он преградил ей дорогу у старого, корявого дуба на берегу реки.

– Красивая ты, девка, – просипел он, и его дыхание несло тяжелый запах лука, кислого вина и нечистых зубов. – Слишком красивая для этого заморыша-каменотеса. Старосте нужна жена. Крепкая. Здоровая. Чтобы рожала сыновей.

Синиа отступила, инстинктивно прижимая к груди тяжелое деревянное ведро с водой. Ее сердце, до этого бившееся ровно и спокойно, забилось о ребра, как пойманная в силки птица.

– Мое сердце отдано Яну, господин староста, – ее голос был тихим, но твердым. – И я дала ему слово.

Этьен скривил губы в усмешке, которая была больше похожа на гримасу.

– Слово… – он выплюнул это слово, как косточку от вишни. – Слово девки стоит меньше, чем лай собаки на луну. Подумай, Синиа. Со мной ты будешь хозяйкой. В тепле. В сытости. С ним – будешь грызть камни и рожать ему таких же нищих щенков.

Он сделал шаг вперед и протянул свою влажную, похожую на лягушачье брюхо руку, чтобы коснуться ее щеки.

Это движение, это липкое, собственническое намерение, разрушило ее оцепенение. Она отшатнулась, и вода из ведра выплеснулась, обдав его сапоги и подол его добротной одежды.

На мгновение его лицо потеряло маску благодушного хозяина. В его маленьких глубоко посаженных глазках вспыхнул уродливый, злой огонек. Огонек униженной гордыни. Он не сказал ни слова. Он лишь медленно, очень медленно опустил взгляд на свои мокрые сапоги, а затем снова поднял его на нее. В этом взгляде было все: угроза, обещание расплаты, холодная, расчетливая ярость.

Он молча отступил в сторону, пропуская ее.

Синиа побежала. Она не шла – она бежала домой, не оглядываясь, чувствуя его взгляд спиной, как два раскаленных гвоздя. Ведро билось о ее ноги, расплескивая остатки воды.

В ту ночь, забравшись на свой холм, она смотрела на небо, но впервые в жизни не видела в нем ответов. Звезды казались холодными, далекими и безразличными. Словно они были просто осколками льда, застывшими в вечной тьме. Трясина подползала все ближе.

***

Тьма, которую Этьен носил в себе, не вырвалась наружу ревом или насилием. Она начала просачиваться в деревню медленно, как яд, влитый в общий колодец. Он был слишком умен, чтобы действовать открыто. Он не обвинял. Он лишь создавал условия, в которых обвинения рождались сами.

Началось с шепота. Негромкого, вкрадчивого, как шелест змеи в сухой траве. Он рождался в таверне, за кружкой мутного эля, или у церкви, после проповеди о грехах. Староста, с лицом, полным отеческой заботы, вздыхал и говорил: «Тяжелые времена. Урожай плох. Болезни косят скот. Словно кто-то навлек на нас беду…». Он не называл имен. В этом не было нужды.

И шепот начинал свой путь.

Первой его подхватила старая вдова Марга, чья зависть к молодости и красоте Синии была такой же черной и кислой, как ее траурный платок.

– А я говорила, – шипела она на рынке, – девка-то не от мира сего. Глаза у нее… колдовские. Да и в лесу ее часто видят. Травы собирает. А какие травы, кто знает?.

Потом к ней присоединился мельник, которому Синиа однажды отказалась улыбнуться.

– Сглазила она мою корову! – ревел он. – Вчера еще давала молоко, а сегодня лежит, брюхо раздуло! Это все она!.

Яд начал действовать. Люди, чьи умы были отравлены страхом перед голодом и болезнями, отчаянно искали виновного. Им нужен был простой ответ на сложные вопросы. И образ тихой, красивой девушки, которая предпочитала звезды людям, идеально подходил на эту роль.

Взгляды, которыми на нее смотрели, изменились. Раньше в них было любопытство, иногда – восхищение. Теперь – подозрение. Косые, изучающие, враждебные. Когда она шла по деревне, разговоры замолкали. Ей в спину летели не камни – пока еще не камни, – а слова, липкие, как паутина.

– Ведьма!

– Прислужница дьявола!

– Порченая!

Ее маленький мир, сотканный из звездного света, начал рушиться. Мать плакала по ночам. Отец ходил мрачнее тучи, сжимая в кармане рукоять ножа. Даже маленький Лукас однажды прибежал домой в слезах – другие дети не захотели с ним играть, крикнув, что его сестра – ведьма.

Ян, вернувшийся из города, был в ярости. Он хотел пойти к старосте, потребовать ответа. Но Синиа умоляла его не делать этого. Она видела торжество в глазах Этьена, когда тот проходил мимо их дома. Она понимала, что это ловушка. Любое действие с их стороны лишь подтвердит их «вину».

– Мы уедем, – шептал он ей по ночам, когда они тайно встречались у старой ивы. – Как только я закончу работу. Мы уедем далеко, туда, где никто не знает наших имен. Мы построим наш дом, Синиа. Я обещаю.

Но она видела страх и в его глазах. Не за себя. За нее.

Их молчание, их попытка переждать бурю, была воспринята как признание вины. Яд из колодца уже отравил всю деревню. Оставалось дождаться, когда первый зараженный проявит симптомы безумия.

***

Все случилось через неделю. Ночью. В ту ночь, когда Ян снова ушел в город за последней партией белого камня для их очага.

Они пришли после полуночи, когда луна спряталась за тучами, а деревня утонула в вязкой, беззвездной тьме. Их приход был не тихим. Он был объявлен яростным лаем собак, а затем – тяжелым, глухим ударом в дверь, от которого затряслась вся хижина.

Лукас и Синиа, разбуженные шумом, вскочили с кроватей. Отец схватил топор, стоявший у очага. Его лицо было белым, но решительным.

– В окно! – крикнул он, оборачиваясь к ним. – Бегите в лес! Оба!

Второй удар, и дверь, сбитая с деревянных петель, с грохотом рухнула внутрь. В проеме, на фоне мечущегося пламени факелов, стояли силуэты. Люди. Их соседи. Но их лица, искаженные яростью и пьяным куражом, были лицами чудовищ. Впереди стоял мельник с вилами в руках.

– Убирайтесь! – отец шагнул им навстречу, заслоняя собой семью. – Вы не тронете моих детей!

– Прочь с дороги, пособник дьявола! – взревел мельник.

Все произошло слишком быстро. Отец замахнулся топором, но их было слишком много. Вилы мельника вошли ему в грудь с глухим, влажным хрустом прямо на пороге его собственного дома. Он не закричал. Он лишь захрипел и осел на земляной пол, пытаясь ухватиться слабеющими руками за древко.

Мать закричала. Она бросилась к мужу, закрывая его своим телом, но ее грубо схватили за волосы и отшвырнули к стене.

– Беги, Синиа! – крикнула она, глядя на дочь безумными от ужаса глазами. – Спасай брата! Беги!

Синиа схватила Лукаса за руку. Окно в задней части дома было узким, но они пролезли. Они вывалились в мокрую траву за домом, в темноту.

– Там кто-то есть! Лови их! – раздался рев из дома.

Синиа потащила брата к старому сараю, стоявшему на границе с лесом. Ее сердце билось так громко, что заглушало шум погони. Они забились в самый темный угол, под старые мешки, пахнущие пылью и сухим зерном. Лукас дрожал, прижимаясь к ней, и беззвучно плакал.

Она зажала ему рот рукой. Сквозь щели в гнилых досках она видела двор. Она видела, как из дома выволокли мать. Та не сопротивлялась, она лишь смотрела на тело мужа, оставшееся лежать в дверях. Ее связали и потащили в сторону деревенской тюрьмы – подвала под домом старосты.

А потом они нашли Лукаса.

Он не выдержал. Когда один из крестьян с факелом подошел слишком близко к сараю, мальчик всхлипнул. Этого тихого звука хватило.

Дверь сарая распахнулась. Сильную руку вырвала Лукаса из ее объятий прежде, чем она успела что-то сделать.

– А вот и отродье! – торжествующе прокричал голос.

Синиа бросилась на них, царапаясь и кусаясь, как дикая кошка, но удар тяжелого сапога в живот отшвырнул ее в темноту, под завалы старой соломы. Она ударилась головой о балку и на мгновение потеряла сознание.

Когда она очнулась, мир вокруг был наполнен криками. Она выползла наружу, прячась в тени кустов. Она должна была помочь. Должна была что-то сделать.

Но она опоздала.

Она видела, как толпа у реки тащит маленькую, брыкающуюся фигурку.

– Очистить водой! – ревел кто-то.

– Синиа! – донесся до нее тонкий, полный ужаса крик брата. – Синиа!

Всплеск. И смех толпы. И тишина, которая была страшнее любого крика.

Синиа вжала пальцы в землю, раздирая ногти в кровь. Она хотела броситься туда, умереть вместе с ним, но инстинкт, тот самый животный страх, держал ее прижатой к земле.

А потом появился Ян.

Он бежал со стороны дороги, привлеченный шумом и огнем. Он увидел толпу у реки. Увидел тело ее отца у дома.

– Что вы наделали?! – его голос перекрыл гул толпы. – Вы звери! Где она?! Где Синиа?!

Он был один против всех. Он не был воином, он был каменотесом. Но он любил ее. Он бросился на старосту Этьена, который вышел из тени, наблюдая за своей работой.

– Взять его! – лениво приказал Этьен.

Толпа навалилась на Яна. Синиа, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать, смотрела из своих кустов, как его бьют. Как его, окровавленного, тащат к старой иве у церкви.

– Она ведьма, парень! – кричал священник. – Отрекись от нее!

– Она… ангел… – прохрипел Ян, сплевывая кровь. Он поднял голову и посмотрел прямо в темноту, туда, где пряталась она. Словно чувствовал ее. – Я люблю ее! Слышите?! Вы все прокляты, а она чиста!

Веревка перелетела через ветку.

Синиа закрыла глаза. Она не могла смотреть. Но она слышала. Скрип ветки. Хруст. И наступившую тишину.

Она осталась одна. В целом мире. Среди врагов.

Она пролежала в своем укрытии до утра, оцепеневшая, пустая, мертвая внутри. Она не бежала. Ей некуда было бежать. Ее мир закончился этой ночью.

Утром, когда первые лучи серого, равнодушного солнца коснулись пепелища, ее нашли. Староста Этьен лично раздвинул кусты своим посохом.

– А вот и ты, голубка, – сказал он с той самой липкой, торжествующей улыбкой. – Мы тебя заждались.

Она не сопротивлялась, когда ее вязали. Она была куклой, из которой вынули душу.

Ее потащили на площадь. Мимо тела отца, которое никто не убрал. Мимо ивы, где все еще качалось тело Яна. Мимо реки, которая скрыла Лукаса. Мимо пепелища сарая, где, как она узнала из разговоров конвоиров, на рассвете сожгли ее мать.

Их молчание было страшнее ударов вил.

Площадь была залита неровным, дерганым светом факелов. В центре, как костлявый палец, указывающий на равнодушное, беззвездное небо, стоял столб. Его обычно использовали для ярмарочных объявлений, и на нем еще виднелись обрывки прошлогодних указов. Теперь он ждал иного.

Ее подтащили к нему. Она не сопротивлялась. Ее тело было чужим, ватным. Она была лишь зрителем в кошмарном спектакле, где ее играли в главной роли. Они рвали на ней остатки платья, и холодный ночной воздух коснулся ее кожи, но она ничего не почувствовала. Унижение было слишком абстрактным понятием для той пустоты, что разверзлась внутри нее.

Она видела их лица. Лицо вдовы Марги, искаженное злобным торжеством. Лицо мельника, все еще забрызганное кровью ее отца, его глаза были мутными от эля и самодовольства. Лица детей, которые прятались за спинами матерей, их глаза были круглыми от ужаса и любопытства.

И она видела Этьена. Староста стоял чуть в стороне, у порога церкви. На его лице была маска скорбного благочестия. Он даже перекрестился, глядя на нее. Их взгляды встретились на мгновение через всю площадь. В его маленьких, свиных глазках она увидела не просто торжество. Она увидела удовлетворение художника, любующегося своим законченным произведением. Он не просто убил ее. Он превратил ее в символ, в страшилку, которой будут пугать непокорных дочерей. Он стер ее историю и написал свою – историю о ведьме, справедливо наказанной за свои грехи.

Когда ее привязывали к столбу грубой, колючей веревкой, из толпы вышел священник. Лысый, тощий человек, от которого пахло ладаном и немытым телом.

– Отрекись от Дьявола, дочь моя! – прокричал он дрожащим, фальшивым голосом. – Покайся в грехах своих, и, быть может, Господь смилостивится над твоей заблудшей душой! Покайся!

Это слово, как искра, упало в ледяную пустоту внутри Синии. И что-то вспыхнуло. Не надежда. Не вера. Ярость. Белая, раскаленная, как сердце звезды, ярость.

Она подняла голову. Ее спутанные, окровавленные волосы упали с лица. Она обвела взглядом толпу. Всех. Одного за другим.

Она не стала кричать о своей невиновности. Она не стала звать на помощь. Она не стала молиться. Она начала говорить. Тихо, но ее голос, сорванный и хриплый, разнесся по площади с неестественной четкостью.

– Я проклинаю вас, – сказала она. И от этих слов толпа замерла. – Не ваши тела. Ваши души. Я проклинаю ваш хлеб, чтобы он казался вам пеплом во рту. Я проклинаю вашу воду, чтобы она не утоляла жажды. Я проклинаю ваш сон, чтобы в нем вы вечно видели глаза тех, кого сегодня убили. Я проклинаю ваших детей, чтобы они рождались с вашим страхом в крови. Вы хотели изгнать тьму? Я стану вашей тьмой. Я буду в каждом скрипе половицы. В каждом завывании ветра. В каждом молчании.

Факел опустился. Сухой хворост у ее ног занялся с голодным треском.

Боль.

Она была не такой, как она представляла. Она была всем и ничем одновременно. Это был океан огня, в котором она тонула. Живой, мыслящий монстр, который пожирал ее, клетку за клеткой. Она закричала. Но это был уже не крик предательства. Это был крик рождения.

В этом огне, в этом аду на земле, она увидела. Увидела, что небо над ней было не просто пустым. Оно было треснувшим. И сквозь трещины в мироздании на нее смотрели Они. Существа из геометрии боли и холодного света, привлеченные чистотой, совершенством ее ненависти.

Голос прозвучал не в ушах, а в самом центре ее агонии.

«ТВОЯ БОЛЬ ПРЕКРАСНА. ТВОЯ НЕНАВИСТЬ – ШЕДЕВР. СОГЛАСНА ЛИ ТЫ?»

Она больше не была девушкой по имени Синиа. Она была Волей. Чистой, концентрированной волей к справедливости, которая была страшнее любой мести.

Ее последний, беззвучный крик, который вырвался из ее сгорающих легких, был ответом.

«ДА».

Огонь взревел, взметнувшись к небесам столбом черного пламени, которое, казалось, поглотило сам свет факелов. Толпа в ужасе отшатнулась, закрывая лица.

Когда пламя опало, оставив после себя лишь запах серы и сожженных душ, у столба не было ничего. Ни костей. Ни пепла.

Только выжженный дочерна круг на земле.

Деревня была спасена.

А в другом месте, в холодной, безвременной пустоте, существо, которое когда-то было Синией, открыло глаза. И заплакало кровавыми слезами.

Ее ад только начинался.

***

В ночь на 31 октября 1981 года Архитекторы Бездны почувствовали толчок. Не землетрясение, а смещение в ткани реальности. Смерть отступила там, где должна была собрать урожай.

Им стало любопытно.

Синию отправили не убивать. Ей приказали смотреть. «Наблюдай за аномалией», – сказал Главный Архитектор. – «Если он станет угрозой для Баланса, мы вмешаемся. А пока – будь его тенью».

Она прибыла в развалины дома в Годриковой Впадине. Она видела младенца в кроватке, со шрамом-молнией на лбу, который орал, требуя маму. Она видела, как великан на летающем мотоцикле увозит его.

Синия должна была просто смотреть. Но когда младенца оставили на пороге дома номер четыре, завернутого в одеяло, на холодном ноябрьском ветру, она не ушла. Она села на крыльцо рядом с корзиной. Невидимая для глаз смертных, она расправила свои призрачные крылья, создавая купол тишины и тепла вокруг ребенка.

– Спи, – прошептала она, касаясь когтем его крошечной ручки. – Твой ад только начинается, малыш. Набирайся сил.

С тех пор она всегда была там. За его левым плечом.

Она жила с ним в чулане под лестницей. В те долгие, темные часы, когда Гарри запирали за «магические выбросы», когда он плакал от обиды и одиночества, Синия сидела рядом в пыли. Она не могла говорить с ним напрямую – запрет Архитекторов был строг. Но она могла шептать.

Она читала ему свои стихи. Те самые, что писала пятьсот лет назад. Гарри думал, что это его собственные мысли, странные и красивые сны наяву, которые помогали ему не сойти с ума в темноте.

«Звезды не гаснут, они просто закрывают глаза…» – шептала она, когда Вернон орал за дверью. И Гарри успокаивался.

Она приходила в его сны. Сначала она была просто теплым присутствием, прогоняющим кошмары о зеленой вспышке. Позже, когда он стал подростком, она принимала разные обличья – незнакомок, девушек, которых он видел на улице, иногда – просто голоса. Она учила его во сне летать до того, как он сел на метлу. Она дарила ему ощущение любви, которого он был лишен днем. Иногда эти сны становились томными, смущающими, но даже в них она давала ему не похоть, а нежность, которой он так жаждал.

Она была причиной многих «случайностей».

Когда тетя Мардж начала раздуваться, это была магия Гарри, да. Но именно Синия слегка подтолкнула поток его стихийной силы, чтобы тетка взлетела в небо, а не взорвалась на месте, что сломало бы жизнь Гарри окончательно.

На третьем курсе, когда дементоры вошли в купе поезда, Синия встала между ними и Гарри. Дементоры – слепые пожиратели – почувствовали перед собой существо гораздо более древнее и голодное, чем они сами. Они замешкались. Этой заминки хватило Люпину, чтобы проснуться.

Она видела его насквозь. Она знала каждое его сомнение, каждый страх. И с каждым годом, наблюдая за тем, как он растет – добрым вопреки всему, смелым вопреки страху, – она понимала: это он. Тот, кого она ждала пять веков. Не просто задание. Родственная душа.

Но она не вмешивалась по-настоящему. Она знала: герой должен выковаться сам. Если она спасет его от всех бед, он станет слабым.

Пока не наступил Турнир.

Она была на кладбище. Она стояла в круге Пожирателей, невидимая, сжимая кулаки так, что из ладоней текла черная кровь. Ей хотелось разорвать Петтигрю, испепелить Реддла. Но она знала: это его испытание.

Когда палочки соединились в золотом луче Приори Инкантатем, Синия добавила в этот луч свою волю. Никто этого не заметил. Но золотая клетка вокруг Гарри стала чуть прочнее, призраки его родителей – чуть ярче.

– Беги, – шептала она ему в ухо сквозь шум битвы. – Беги, мой мальчик. Живи.

И вот, летом 1995 года, Архитекторы снова вызвали ее.

– Объект нестабилен, – прогудел Главный. – Связь с Реддлом делает его опасным. Он сломлен. Иди и закончи это. Выпей его до дна, пока он слаб. Принеси нам его дар.

Синия склонила голову, скрывая торжествующую, злую ухмылку.

– Будет исполнено, – сказала она.

Они думали, что посылают палача. Они не знали, что посылают ему одно из немногих существ во Вселенной, которые любили его еще до того, как он узнал свое имя.

Она вернулась в дом на Тисовой улице. В ту самую комнату, где провела сотни ночей, сидя на подоконнике и охраняя его сон. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она собиралась нарушить главный запрет.

Она собиралась стать видимой.

Она знала, что он на грани. Что его одиночество достигло пика. И она решила: хватит. Хватит быть тенью за левым плечом. Пора выйти на свет.

Она соткалась из воздуха на его столе, смахнув письма, которые он писал, но не отправлял. Она приняла тот облик, который, как она знала из его подсознания, мог его зацепить – дерзкий, опасный, но живой.

– Ну что, мелкий, – сказала она своим хриплым голосом, глядя на парня, которого знала лучше, чем себя. – Опять сидишь и нюни распускаешь?

Игра в кошки-мышки закончилась. Началась игра ва-банк.

Глава 1. Красавец и чудовище

Лето не тянулось – оно гнило. Здесь, в герметично закупоренной банке дома номер четыре по Тисовой улице, время превратилось в стоячую, зацветшую воду. Воздух в крохотной спальне Гарри Поттера был тяжелым и влажным, он пах пылью, потом и едва уловимым сладковатым запахом разложения, который, как ему казалось, исходил от него самого. Он был трупом, который забыли похоронить.

Он лежал на кровати, невидящим взглядом следя за пауком в углу. Тот неторопливо пеленал в белый саван бьющуюся в агонии муху. Гарри не чувствовал к мухе жалости. Он чувствовал зависть. Ее страдания скоро кончатся. Его – никогда.

Воспоминания были хуже дементоров. Они не высасывали счастье – его не осталось. Они вгрызались в плоть, рвали нервы. Вот вспышка зеленого света. Вот удивленные, пустые глаза Седрика. Вот холодный, шипящий смех Волдеморта. Эти образы, выжженные на внутренней стороне его век, накатывали без предупреждения, заставляя судорожно хватать ртом воздух. Он просыпался от собственного беззвучного крика, вцепившись пальцами в мокрую от пота простыню.

Молчание друзей было оглушительным. Молчание Дамблдора – предательским. Каждая новая статья в «Ежедневном пророке», выставлявшая его то жалким лжецом, то опасным психопатом, была еще одним ударом молотка по гвоздям, вбиваемым в крышку его гроба. Одиночество больше не было чувством. Оно стало его кожей, его кровью, его костями.

И в этот вечер, когда духота стала почти невыносимой, а тишина – звенящей, что-то нарушило гнилостный покой.

Это началось не со звука. Это началось с запаха. К знакомой вони отчаяния примешалась новая нота – озон, как после удара молнии, и что-то приторно-сладкое, как запах цветов на могиле. Затем изменились тени. Они перестали подчиняться тусклому свету фонаря за окном, вытянулись, потекли по стенам, словно черные чернила, сгущаясь в углу у письменного стола. Паук замер, а потом съежился в крошечный комок и рухнул на пол, мертвый.

Она не появилась. Она сконденсировалась из мрака, как роса из ночного тумана. Реальность в том месте прогнулась, затрещала, уступая место чему-то, что не должно было здесь находиться. Сначала возник силуэт, вырезанный из самой пустоты, затем он обрел цвет и форму. Высокая фигура в облегающем черном, похожем на застывший латекс. Кожа цвета грозовой тучи. Длинные рыжие волосы, похожие на засохшую кровь. И глаза… два уголька, тлеющих во тьме преисподней.

Она сидела на его столе, положив ногу на ногу, и в ее позе была вековая, хищная грация.

– Репетируешь смерть, мальчик-который-выжил? – ее голос был низким, бархатным, с металлической хрипотцой, от которой по спине пробегал холод. Он вибрировал в воздухе, заставляя дрожать стекло в окне. – Похвальное усердие. Но ты все делаешь не так. Умирать нужно громко, с фейерверком. Или хотя бы с песней. А от тебя несет только тоской и прокисшим молоком.

Гарри рвано сел. Его тело действовало на чистых инстинктах, но палочка, лежавшая на тумбочке, казалась бесконечно далекой и бесполезной. Существо перед ним было из другой лиги, из другой игры, правила которой он не знал.

– Кто… ты? – прошептал он.

Она усмехнулась – короткий, гортанный звук без капли веселья. Спрыгнув со стола, она двинулась к нему. Ее шаги были бесшумны, но под каждым из них пол словно прогибался.

– Я – голод. Я – обещание, которое всегда оказывается ложью. Я – ответ на молитвы, о которых ты пожалеешь, – она остановилась у изножья кровати, склонив голову набок. Ее огненные глаза изучали его, как энтомолог изучает редкое насекомое. – Люди зовут меня Синия. Я пришла забрать твой долг. За то, что ты еще жив.

– У меня нет долгов, – хрипло ответил Гарри.

– Ошибаешься, – промурлыкала она, делая еще один шаг. Она была так близко, что он мог разглядеть неестественно темные вены под ее кожей. – Каждый вздох после того, как кто-то умер за тебя – это долг. Я пришла его взыскать. Обычно я беру душой, страстью, жизненной силой… Но в тебе… – она прищурилась, и ее взгляд, казалось, проникал под кожу, в самые кости. – В тебе пусто. Как в разграбленной гробнице.

И в этот момент плотина внутри Гарри прорвалась. Но из нее хлынула не ярость и не страх. Из нее хлынуло ледяное, всепоглощающее безразличие. Он посмотрел ей прямо в глаза, в эти адские огни, и рассмеялся. Тихий, сухой, мертвый смех.

– Опоздала, – выдохнул он, и смех оборвался. – Гробницу уже разграбили. Там нет ничего. Совсем. Хочешь забрать мою энергию? Валяй. Высоси до дна. Только не удивляйся, если захлебнешься этой пустотой. Я видел, как парень умер, просто потому что оказался не в том месте. Я держал его тело. Весь ваш гребаный мир решил, что я сошел с ума. Мои друзья… – он запнулся, – …они испарились. Тот, кто убил моих родителей, вернулся, чтобы закончить начатое. И знаешь что? Мне плевать. Пусть приходит. Пусть забирает. А ты… ты просто еще один кошмар в очереди. Так что бери свой долг и проваливай. Или делай, что должна. Мне все равно.

Он замолчал, тяжело дыша. Он выплеснул все. Обнажил свою душу, ожидая последнего удара.

Но удара не последовало. Синия застыла. Ее хищная, игривая маска рассыпалась в прах. Она смотрела на него, и в ее глазах на долю секунды промелькнуло нечто древнее, как сама боль. Не жалость. Не сочувствие. Узнавание. Словно она смотрела в разбитое зеркало на собственное отражение, которое не видела много веков.

Она отшатнулась, словно обожглась.

– Ты… – прошептала она, и в ее голосе впервые не было ни капли игры, лишь обнаженный, скрипучий, как ржавый металл, шок. Она коснулась пальцами своей щеки, будто проверяя, на месте ли ее собственное лицо. – Что они с тобой сделали?

Этот вопрос, заданный существом из ночных кошмаров, прозвучал до смешного по-человечески. И это было страшнее любого крика, любой угрозы.

– То же, что и со всеми, – глухо ответил Гарри, откидываясь на подушки. – Сломали.

Синия долго молчала, не сводя с него глаз. Адский огонь в них погас, оставив лишь тлеющие угли бесконечной усталости. Она не села на кровать. Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к его кровати, и обхватила колени руками. Поза брошенного ребенка. Это было так неуместно, так неправильно, что у Гарри перехватило дыхание.

– Я не люблю, когда чужие демоны доедают мою добычу, – наконец произнесла она тихо, глядя в стену напротив. Голос был ровным, лишенным эмоций. – Это непрофессионально.

Она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх.

– Я останусь. Не потому, что ты мне нужен. А потому, что мне любопытно посмотреть, кто сдохнет первым: ты, твои демоны или я – от скуки.

На ее губах появилась слабая, кривая ухмылка, но глаза оставались мертвенно-серьезными.

Одиночество умерло. Но Гарри еще не знал, что то, что пришло ему на смену, было во сто крат страшнее и требовательнее. И, возможно, было его единственным спасением.

Она осталась сидеть на полу, у его кровати, в позе сломанной куклы. Неподвижная, тихая. Демон, забывший, как быть демоном. Гарри лежал, глядя в потолок, и прислушивался к ее дыханию. Оно было ровным, почти неслышным, но само его наличие в его комнате, в его склепе, было вопиющим нарушением всех законов. Его одиночество было абсолютным, как вакуум. Она стала первой частицей, влетевшей в эту пустоту.

Прошли минуты, а может, и час. Время потеряло свою вязкость.

Наконец, она пошевелилась. Медленно, плавно, словно змея, она поднялась на ноги.

– Умирать нужно громко, с фейерверком. Или хотя бы с песней… – прошептала она в тишину, глядя не на него, а на мертвую точку на стене. – А ты выбрал самый скучный способ. Просто… выцвести. Как старая тряпка на солнце.

Гарри молчал. У него не было слов. Все слова сгорели на том кладбище.

Синия прошлась по комнате. Ее движения были хищными и в то же время исполненными какой-то застарелой тоски. Она коснулась когтем стопки его бесполезных учебников, провела пальцем по стеклу фотографии его родителей, задержав на ней взгляд на долю секунды дольше, чем следовало. Затем ее внимание привлек крошечный, съежившийся трупик паука на полу.

Она присела на корточки, протянула к нему палец с черным, как обсидиан, когтем.

– Даже он сдался, – пробормотала она.

Легкое движение, и из кончика ее когтя сорвалась почти невидимая искра тьмы. Она коснулась паука, и тот дернулся. Его лапки распрямились. Он перевернулся, зашевелился и, пошатываясь, как пьяный, пополз по полу. Но это был не живой паук. Его движения были рваными, неправильными. Он полз не к тени, а к полоске света под дверью, и в его движении была жуткая, неестественная целеустремленность. Это была не жизнь. Это было оскверненное эхо жизни.

– Видишь? – ее голос был тихим, вкрадчивым. – Все можно заставить двигаться. Даже то, что мертво. Вопрос лишь в том, чья воля окажется сильнее. Твоя, чтобы сгнить, или моя, чтобы посмотреть, на что ты еще способен.

Паук дополз до двери и забился о щель, снова и снова, с тихим, сухим стуком. Тук. Тук. Тук. Звук, который вгрызался прямо в мозг.

– Прекрати, – сказал Гарри. Это было первое, что он произнес по своей воле. Первое требование.

Синия медленно повернула голову, и в ее глазах блеснул интерес.

– А что, мешает? Разве мертвым не все равно?

– Он… неправильный.

– Добро пожаловать в мой мир, мальчик. Здесь все неправильное.

Тем не менее, она щелкнула пальцами. Паук мгновенно рассыпался в серую пыль, которую тут же унес несуществующий сквозняк. Звук прекратился. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Напряженной. Теперь Гарри знал, что она может ее нарушить в любой момент.

Она подошла к окну, отодвинула штору и выглянула на безмятежную, тошнотворно идеальную Тисовую улицу. На газон мистера Дурсли, подстриженный под линейку. На одинаковые, как надгробия, дома.

– Они строят свои маленькие аккуратные клетки, – проговорила она почти беззвучно, прижавшись лбом к стеклу. В ее голосе прорезалась нота чистого, дистиллированного яда. – И думают, что если покрасить прутья в веселый цвет, это перестанет быть тюрьмой. Думают, что их чистота и порядок защитят их от гнили. Но гниль всегда внутри.

Гарри смотрел на ее силуэт на фоне окна. Она стояла неподвижно, и вдруг он услышал. Едва уловимый, тихий звук. Она что-то напевала себе под нос. Это не была песня. Просто мелодия, несколько нот, повторяющихся снова и снова. Простая, древняя и такая печальная, что у него свело скулы. Мелодия, которой место у костра в вымершей деревне или на похоронах ребенка.

– Что это? – спросил он, сам не зная, почему.

Она вздрогнула, словно он поймал ее за чем-то постыдным. Мелодия оборвалась.

– Ничего, – резко бросила она, отворачиваясь от окна. Ее маска вернулась на место. – Старая колыбельная. Для мертвых детей.

Она снова ухмыльнулась, но ухмылка получилась кривой, как трещина на льду.

– Что, Поттер, заскучал? Может, все-таки вернемся к первоначальному плану? Я разденусь, ты начнешь пускать слюни…

И тут снизу, из мира живых и ничтожных, донесся пронзительный визг.

– ГАРРИ! ЧТО ЭТО ЗА МЕРЗКАЯ ВОНЬ?! ТЫ ОПЯТЬ ЧТО-ТО ЖЖЕШЬ В СВОЕЙ КОМНАТЕ?!

Голос тети Петуньи, острый, как осколок стекла. За ним последовал тяжелый, возмущенный топот дяди Вернона по лестнице. Мир Дурслей, мир порядка и правил, учуял вторжение чужого.

Синия замерла. Вся ее игривость, вся ее меланхолия слетели с нее, как шелуха. Ее тело напряглось. Взгляд стал холодным, как лед в девятом круге Ада. Это больше не была игра. Это была территория. И на ее территорию вторглись.

– Свиньи учуяли трюфель, – прошипела она, и ее глаза вспыхнули с новой силой.

Топот на лестнице приближался. Ручка двери начала медленно поворачиваться.

Синия повернулась к Гарри. На ее лице было выражение абсолютной, безжалостной эффективности.

– Ну что, труп, – ее голос был тихим, как шелест клинка, извлекаемого из ножен. – Пора на прогулку. Твоя могила стала слишком тесной. Ты пойдешь сам, или мне придется тебя вынести?

Удар в дверь сотряс всю комнату. Трещина, пробежавшая по старому дереву, была похожа на молнию.

– МАЛЬЧИШКА! Я ДАЮ ТЕБЕ ТРИ СЕКУНДЫ!

Гарри вжался в кровать, ожидая неминуемого конца. Но Синия не выглядела напуганной. Она выглядела так, будто дирижер дал знак, и сейчас начнется ее любимая часть симфонии.

– Какой нетерпеливый, – промурлыкала она, поднимаясь с пола. – Что ж, нельзя заставлять публику ждать.

Она повернулась к Гарри. Ее глаза горели веселым, безжалостным огнем.

– План меняется, мелкий. Я поняла, что вытаскивать тебя из окна – это слишком банально. Вместо этого мы выйдем через парадную дверь. Как почетные гости.

– Они нас убьют! – прошипел Гарри.

– Не-а, – она покачала пальцем. – Они нас проводят. С поклоном. А теперь слушай внимательно. Ты – быстро, но тихо – собираешь все, что тебе дорого. Палочку, мантию, эту твою сову, если она у тебя есть. Все, без чего ты не сможешь прожить. А я… я пойду поболтаю с твоими родственниками. Улажу формальности.

Она сделала шаг к двери, в которую уже готовился врезаться дядя Вернон.

– Нет! Стой! Что ты собираешься сделать?

Синия обернулась и приложила палец к губам. Ее демонический облик начал таять, как дым. Рога, хвост, темная кожа – все исчезло. На ее месте, в той же точке, возникла фигура девушки в простой маггловской одежде – джинсах и футболке. Рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, на носу сидели очки в тонкой оправе, а глаза… глаза стали обычными, зелеными, но в их глубине все еще таилась бездна. Это еще не была волшебница в мантии, это была ее заготовка, версия «Обычная маггловская девушка v.1.0».

– Я собираюсь быть невыносимо вежливой, – прошептала она голосом этой девушки, и от контраста между ее словами и истинной сутью у Гарри по спине пробежал мороз. – Для таких, как они, нет пытки страшнее. У тебя пять минут, Поттер. Не копайся.

Не дожидаясь ответа, она не открыла дверь. Она просочилась сквозь нее, как тень под щелью, оставив Гарри одного в звенящей тишине, наедине с колотящимся сердцем и грохотом снаружи, который внезапно прекратился.

Вернон Дурсль, занесший плечо для тарана, замер на полуслове. Дверь, которую он собирался выломать, плавно и бесшумно открылась сама. На пороге стояла миловидная рыжеволосая девушка в очках. Она с вежливым любопытством смотрела на него.

– Здравствуйте, – сказала она приятным, мелодичным голосом. – Простите, вы что-то хотели? Мы с Гарри немного шумели?

Вернон моргнул. Его мозг, настроенный на скандал с неблагодарным племянником, дал сбой. Перед ним стоял не племянник. И уж точно не демон. А… девушка? В комнате Гарри?

– Ты… ты кто такая? – прохрипел он, опуская плечо.

Снизу уже поднималась Петунья, привлеченная тишиной.

– О, прошу прощения, я не представилась. Я – Сандра, – девушка протянула руку. – Одноклассница Гарри. Я зашла помочь ему с летним проектом по химии. Очень сложная тема, знаете ли, сублимация серы. Отсюда, наверное, и запах. Ужасно въедливый реагент.

Вернон уставился на ее протянутую руку, не решаясь ее пожать. Петунья, выглянувшая из-за его спины, окинула «Сандру» острым, оценивающим взглядом. Девушка была одета скромно. Никакой косметики. Вежливая. Подозрительно нормальная.

– В комнате моего племянника? В такой час? – прошипела Петунья.

Сандра ничуть не смутилась. Она опустила руку и виновато улыбнулась.

– Вы совершенно правы, миссис Дурсль. Это было очень невежливо с моей стороны. Я должна была спуститься и поздороваться. Гарри говорил, что вы очень строгих правил, и я должна была отнестись к этому с большим уважением. Не хотите ли выпить чаю? Я могу заварить. Я как раз принесла с собой отличный бергамотовый.

Петунья и Вернон переглянулись. Их мир, построенный на хамстве и недоверии, был не готов к такому обезоруживающему натиску вежливости.

Через пять минут Гарри, лихорадочно запихивавший вещи в рюкзак, с ужасом прислушивался к звукам снизу. Он ожидал криков, грохота, сирен. Вместо этого он слышал… звон чайных чашек. И вежливый, мелодичный голос Синии-Сандры.

– …конечно, проблема современной системы образования в том, что она не уделяет должного внимания классическим ценностям. Вот вы, мистер Дурсль, производите впечатление человека основательного, истинного столпа общества. Ваша фирма по производству дрелей… это так… фундаментально.

Гарри замер. Он не мог в это поверить. Синия… хвалила дрели дяди Вернона?

– Да… да, именно так! – донесся до него неуверенный, но польщенный бас дяди.

– А ваш сад, миссис Дурсль! – продолжала Синия. – Эти петуньи! Я никогда не видела такого совершенства формы и цвета. Видно, что в них вложена душа.

Тихое, довольное квохтанье Петуньи.

Гарри схватился за голову. Это было хуже, чем крики. Это было вторжение в мозг. Она не ломала их дом. Она взламывала их прошивку. Он схватил клетку с Буклей, закинул рюкзак на плечо и на цыпочках начал спускаться вниз, готовый к чему угодно.

Картина, открывшаяся ему в гостиной, была произведением сюрреализма. Дурсли сидели в своих креслах, прямые, как аршин проглотили. Перед ними на кофейном столике стоял чайный сервиз. Синия-Сандра сидела напротив, изящно держа чашку. Все выглядело абсолютно нормально. За одним исключением.

Чашки Дурслей висели в воздухе в нескольких дюймах над блюдцами.

Они делали вид, что не замечают этого. Они смотрели прямо перед собой, их лица были бледными, а в глазах стоял стеклянный ужас. Они боялись пошевелиться.

– Ах, Гарри, вот и ты! – весело сказала Сандра, заметив его. – Мы как раз закончили. Твои дядя и тетя оказались милейшими людьми. Мы так славно побеседовали.

Она поставила свою чашку на стол. Чашки Дурслей с тихим стуком опустились на блюдца. Вернон и Петунья одновременно вздрогнули.

– Мы, пожалуй, пойдем, – продолжила Сандра, поднимаясь. – Нам еще нужно закончить проект. Спасибо за гостеприимство!

Она подошла к Гарри и взяла его под руку.

– Ты… что ты с ними сделала? – прошептал он.

– Ничего, – невинно ответила она. – Просто пила чай и вежливо беседовала. Правда, они почему-то очень нервничали. Кажется, у них не очень крепкая нервная система.

Она повела его к выходу. Дурсли молча провожали их взглядами, полными первобытного ужаса.

Уже у самой двери Синия-Сандра обернулась.

– Ах, да! Чуть не забыла. Маленький подарок на память о нашей встрече!

Она щелкнула пальцами. На журнальном столике стояла фарфоровая фигурка балерины. Фигурка вдруг ожила, спрыгнула на пол, выросла до размеров Дадли, и ее миловидное личико исказилось в гримасу, превратившись в точную копию лица их сына. Фигурка, теперь уже похожая на оживший кошмар, начала отплясывать джигу на ковре, выкрикивая тоненьким голоском: «Мамочка, я хочу еще тортик! Папочка, купи мне новый телевизор!».

Петунья издала тихий стон и сползла в кресле. Вернон просто закрыл лицо руками.

– Всего доброго! – весело помахала им рукой Синия и вывела ошеломленного Гарри на улицу.

Ночной воздух ударил в лицо.

– А теперь бежим, – деловито сказала она, и ее облик «Сандры» начал таять. – Пока они не очухались и не вспомнили, что у них есть телефон.

Она схватила его за руку, и мир разорвался на части.

Падение, тошнота, слепящая тьма и беззвучный крик. А затем – удар, мягкая, податливая масса и невыносимая вонь.

Гарри выкарабкался из бочки с навозом, отплевываясь.

– Могла бы и предупредить! – простонал он.

Синия, уже в своем истинном облике, стояла рядом, идеально чистая. Она смерила его брезгливым взглядом.

– А где веселье, если предупреждать? – фыркнула она. – Вставай, герой-навозник. Кажется, мы пришли.

Впереди, на холме, в окнах кривого, уютного дома горел свет. Нора. И в этот раз надежда в груди Гарри была смешана с истерическим смехом. Его жизнь только что превратилась в абсурдный, опасный, но до смешного живой фарс.

Они рухнули в абсолютную, безмолвную тьму. Гарри выкарабкался из бочки, отплевываясь и тяжело дыша. Запах навоза был настолько всепроникающим, что казалось, он стал частью его самого. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось поле, теряющееся во мраке. Никаких огней. Никаких домов. Никакого кривого, уютного силуэта на холме.

– Где мы? – прохрипел Гарри, поднимаясь на дрожащие ноги.

Синия, идеально чистая и невозмутимая, стояла рядом, оглядываясь с ленивым любопытством.

– Где-то, – ответила она. – Я просто выдернула нас из той точки пространства и выплюнула в другую. Координаты – это для педантов. Главное – мы больше не там.

– «Где-то» – это не план! – в голосе Гарри зазвенели нотки паники. Он был свободен, но свобода оказалась пугающей пустотой. Он был один, посреди ночи, в компании демона, и от него воняло, как от скунса.

– А у тебя был план получше? «Сидеть в комнате и ждать, пока депрессия доест твой мозг»? – она изогнула бровь. – Мой хаос, по крайней мере, предполагает движение. А теперь думай, Поттер. Куда бегут такие, как ты, когда их мир рушится? Где ваше тайное логово? Та «Нора», о которой ты думал?

Гарри нахмурился, сжимая лямку рюкзака.

– Я… я не знаю, дома ли они. Они не писали мне все лето. Может, они уехали. Может, им запретили… – он замолчал, не желая произносить вслух мысль, которая мучила его больше всего: «Может, они не хотят меня видеть».

Он оглядел бескрайнее поле. Бежать к Уизли сейчас, в таком виде, с ней, казалось отчаянным и глупым поступком. Ему нужно было время. Ему нужна была информация.

– Есть другое место, – сказал он медленно. – Косой Переулок. Это… это волшебная улица в Лондоне. Там всегда кто-то есть. Я могу найти кого-то из школы, узнать новости. И… – он посмотрел на свою грязную одежду, – …и нам нужно привести себя в порядок.

Синия задумчиво склонила голову набок.

– Волшебная улица? Базар? Звучит интересно. Много народу?

– Да, очень.

– Отлично, – на ее губах появилась хищная улыбка. – Люблю толпу. В ней так легко затеряться. И так весело сеять панику, если станет скучно. Но, – она окинула свой демонический облик критическим взглядом, – в таком виде я там буду выделяться даже больше, чем ты со своим запахом. Придется снова надеть человеческий костюм.

Ее тело замерцало, теряя очертания.

– Придумай мне имя и легенду, Поттер, – ее голос донесся из вихря теней. – Быстро. Что-то простое и не вызывающее подозрений.

– Э-э-э… Сандра, – выпалил Гарри первое, что пришло в голову. – Сандра Блейк. Ты с Гриффиндора. Просто… тихая, никто тебя не замечал.

– «Тихая», – из вихря донесся смешок. – Какая ирония. Ладно, сойдет.

Вихрь опал, и перед ним стояла девушка-подросток. Та же, что он видел в доме Дурслей: мантия Гриффиндора, растрепанные волосы, царапина на щеке. Она выглядела измученной, но решительной. Идеальная беглянка.

– Ну что, мелкий, готов нырнуть в ваш магический муравейник? – спросила Сандра, протягивая ему руку. – Держись крепче. На этот раз постараюсь не целиться в навоз. Но ничего не обещаю.

Приземление было не менее отвратительным, но, по крайней мере, мягким. Они материализовались в узком, грязном переулке, заваленном мусорными баками. Пахло гнилыми овощами и дешевым пивом. Из-за угла доносился гул голосов и музыка.

– Это Косой Переулок? – Синия-Сандра брезгливо сморщила нос. – Я ожидала больше блеска и меньше вони.

– Это Лютный переулок, – пробормотал Гарри, узнавая место. – Нам нужно выйти на главную улицу. Идем.

Он натянул капюшон мантии на голову, надеясь, что шрам не будет виден. Синия последовала за ним, с любопытством разглядывая темные витрины магазинов с черепами и сомнительными артефактами.

– Миленько, – прокомментировала она. – Почти как дома.

Когда они вышли из-за угла на главную улицу Косого Переулка, Синия замерла.

Перед ней раскинулся живой, дышащий, сверкающий калейдоскоп. Ведьмы в остроконечных шляпах торговались у прилавков. Волшебники в мантиях читали на ходу газеты с движущимися картинками. Дети с восторгом прижимались носами к витрине магазина «Все для квиддича», где сияла новенькая метла. Воздух был наполнен тысячей запахов: сладкой патоки из «Сладкого королевства», старого пергамента от «Флориш и Блоттс», странных трав из аптеки.

Гарри ожидал от Синии циничного комментария. Но она молчала.

Он посмотрел на нее. Она стояла неподвижно, и ее лицо под маской «Сандры» было абсолютно непроницаемым. Но ее глаза… они были прикованы не к летающим метлам или самопомешивающимся котлам. Она смотрела на семью – отец, мать и маленькая девочка – которые смеялись, выбирая котенка в «Волшебном зверинце». Она смотрела на двух студентов, которые о чем-то жарко спорили, тыча друг в друга волшебными палочками. Она смотрела на жизнь. На всю ту простую, хрупкую, смертную жизнь, которой у нее не было уже очень давно.

Гарри вдруг увидел эту улицу ее глазами. Не как волшебный мир, а как кладбище. Кладбище живых. Все эти люди, с их мелкими заботами, смехом, ссорами – через несколько десятков лет они все превратятся в прах. А она останется.

– Какие хрупкие, – прошептала она так тихо, что Гарри едва расслышал. – Как свечи на ветру. Дунешь – и нет.

В ее голосе не было угрозы. Только бесконечная, холодная констатация факта. И за ней – что-то еще. Что-то, похожее на зависть.

– Нам нужно купить тебе палочку, – сказал Гарри, чтобы нарушить гнетущую тишину. – Иначе твоя легенда развалится при первой же проверке.

– Палочку? – она очнулась от своих мыслей, и на ее лице снова появилась насмешливая ухмылка. – Эту деревяшку, которой вы машете? Забавно. Ладно, веди, Поттер. Посмотрим, какая из этих веток соизволит мне подчиниться.

***

Лавка Олливандера была такой же, как Гарри ее помнил: тихой, пыльной и заставленной до потолка узкими коробками. Сам мистер Олливандер появился из-за стеллажа так же бесшумно, как и всегда, его большие, светлые глаза изучающе уставились на них.

– Гарри Поттер, – прошептал он. – Я удивлен видеть вас. И от вас… пахнет неприятностями. И не только.

Его взгляд переместился на Синию. Он смотрел на нее долго, так пристально, что Гарри стало не по себе. Казалось, он видит не мантию Гриффиндора и веснушки, а то, что скрыто под ними.

– А вы, юная леди… я вас не помню, – его голос был мягким, как шелк, но в нем слышались стальные нотки.

– Сандра Блейк, – четко ответила Синия, не отводя взгляда. – Я перевелась. Мне нужна палочка.

Олливандер еще мгновение смотрел на нее, а затем кивнул, словно принял какое-то решение.

– Что ж, посмотрим. Какая рука у вас ведущая?

– Обе, – ответила Синия.

Олливандер удивленно моргнул, но ничего не сказал. Началась привычная процедура. Он давал ей палочки, она взмахивала. Одна палочка сожгла стопку пергамента на прилавке. Другая заставила все ящики в комнате открыться и закрыться с оглушительным грохотом. Третья просто треснула у нее в руке с сухим щелчком.

– Странно… очень странно, – бормотал Олливандер, метаясь между стеллажами. – Палочки вас боятся. Они чувствуют… силу. Но не ту, к которой привыкли. Силу старую, как сама земля… или то, что под ней.

Наконец, он вернулся из самого дальнего угла лавки, держа в руках пыльную, невзрачную коробку.

– Попробуйте эту, – сказал он почти с благоговением. – Тис, и сердечная жила дракона. Тринадцать дюймов. Жесткая. Тис – дерево, связанное со смертью и возрождением. Палочки из него встречаются редко, и они, как говорят, выбирают хозяев столь же необычных, как и они сами. Часто… тех, кто уже однажды заглянул за грань.

Синия взяла палочку. В тот момент, когда ее пальцы сомкнулись на темном дереве, в лавке на мгновение потемнело, а воздух стал холодным. Никаких искр. Никакого теплого света. Просто тишина и внезапный, могильный холод. Палочка лежала в ее руке так, словно была ее продолжением.

Олливандер смотрел на нее с суеверным ужасом и восторгом.

– Любопытно… – прошептал он. – Очень любопытно.

Они заплатили за палочку (Гарри пришлось выгрести почти все, что он успел забрать из своей спальни в доме Дурслей) и вышли на улицу. Синия вертела палочку в руках, разглядывая ее с хищным любопытством.

– Забавная игрушка, – сказала она. – Чувствую в ней… эхо. Словно она помнит смерть того дракона.

Гарри хотел что-то ответить, но не успел.

– Гарри?!

Этот голос он узнал бы из тысячи. Он обернулся. В нескольких шагах от них, с книгой в руках, стояла Гермиона. Рядом с ней, с разинутым ртом, – Рон.

Первое испытание их лжи началось.

– Гарри?!

Голос Гермионы, резкий и недоверчивый, ударил как пощечина. Гарри замер, инстинктивно делая шаг назад. Рон, стоявший рядом с ней, уронил на землю шоколадную лягушку, которую только что собирался съесть. Его лицо выражало целую гамму чувств: от шока до безграничного облегчения.

– Гарри! Дружище! – Рон первым рванулся вперед, сгребая его в объятия, которые едва не сломали ему ребра. – Какого черта?! Мы думали… Мы так волновались! Почему ты не отвечал?

Гермиона подошла следом, ее взгляд был острым, как скальпель. Она не обнимала. Она анализировала. Ее глаза скользнули по его растрепанному виду, по грязи на мантии, задержались на его измученном лице и, наконец, впились в девушку, стоявшую рядом с ним.

– Гарри, что случилось? – спросила она, и в ее голосе не было тепла Рона, только напряженная тревога. – Мы собирались писать, честно, но Дамблдор… он сказал, что это небезопасно.

– Я… я сбежал, – выдавил Гарри, чувствуя себя так, словно его допрашивают в Визенгамоте. Он чувствовал, как Синия рядом с ним напряглась, но ее лицо оставалось спокойным.

– Сбежал? Один? – Гермиона прищурилась. Ее взгляд снова вернулся к Синии. – А это?..

Настало время для спектакля. Синия-Сандра шагнула вперед, слегка запинаясь, как и положено «тихой» и напуганной девушке.

– Здравствуйте, – сказала она мягким, почти застенчивым голосом. – Я Сандра. Блейк. Мы с Гарри… на одном факультете. Я помогла ему выбраться.

Рон, наконец отпустив Гарри, уставился на Сандру. На его лице проступило любопытство, смешанное с легким восхищением.

– Помогла? Круто! Я Рон Уизли. А это Гермиона. – Он ткнул большим пальцем в сторону подруги. – Сандра Блейк… Что-то не припомню.

– Вот именно, – тихо, но отчетливо произнесла Гермиона. Она скрестила руки на груди. Допрос начался. – Я не помню ни одной Блейк в Гриффиндоре. Ни на нашем курсе, ни на каком-либо другом.

Атмосфера мгновенно накалилась. Гарри почувствовал, как по спине потек холодный пот. Они провалились. Провалились на первом же вопросе.

Но Синия даже бровью не повела. Она лишь потупила взгляд, изображая крайнюю степень смущения.

– Ох… – прошептала она так, чтобы ее едва было слышно. – Я так и знала. Меня никто не замечает. Я… я не совсем с вашего курса. Я переводная. Моя семья… мы много переезжали. Меня зачислили только в прошлом году, на третий курс. Это было сложно, поэтому я… держалась в тени.

Она подняла на Гермиону свои большие, наивные зеленые глаза.

– Особенно я боялась подойти к вам, Гермиона. Гарри говорил, вы самая brillante ведьма нашего времени. Вы всегда выглядели такой сосредоточенной в библиотеке… я просто не смела вас отвлекать.

Это был гениальный ход. Идеальная смесь лести, правдоподобной лжи и игры на собственном авторитете Гермионы. Гермиона на мгновение дрогнула. Ей было приятно слышать это, но ее подозрительность была сильнее.

– Переводная? Из какой школы? И как ты смогла просто так забрать Гарри от магглов? Это же нарушение всех возможных правил!

– Гермиона, да оставь ты ее! – вмешался Рон. – Она помогла Гарри, это главное!

– Нет, не главное! – отрезала Гермиона, не сводя с Синии глаз. – Главное – понять, что происходит!

Гарри видел, что им нужен выход. Еще один прямой вопрос – и вся их легенда рухнет.

– Она не забирала меня, – поспешно сказал он. – Я сам ушел. А Сандра… она жила неподалеку этим летом. Случайно. Мы столкнулись, и она просто… помогла.

Это была слабая ложь, и он это знал. Гермиона уже открыла рот для следующего, убийственного вопроса, но Синия ее опередила.

Она вдруг рассмеялась. Тихим, немного нервным смехом.

– О Боже, мы, наверное, выглядим ужасно, – сказала она, проводя рукой по волосам. – Мы удирали через какие-то поля, упали в канаву… Это все было так глупо и спонтанно. Я даже палочку свою сломала. – Она показала на новую палочку из тиса, которую держала в руке. – Пришлось купить новую. Простите, я… я совершенно растерялась. Вы правы, Гермиона. Это было безрассудно. Но я увидела, в каком он был состоянии… Я не могла просто пройти мимо. Мы же гриффиндорцы, так?

Она говорила быстро, сбивчиво, создавая идеальный образ девушки, действующей по зову сердца, а не по расчету. Она признала правоту Гермионы, обезоружив ее. Она объяснила наличие новой палочки. Она взывала к факультетской гордости.

Это была мастерская манипуляция.

Рон был окончательно покорен.

– Вот видишь! Она настоящая гриффиндорка!

Гермиона все еще колебалась. Ее ум отказывался принимать эту историю, но у нее не было прямых доказательств лжи. Каждое ее возражение было элегантно парировано.

И в этот самый напряженный момент, когда тишина затянулась, раздался двойной, оглушительно-веселый крик:

– ГАРРИ!

Фред и Джордж Уизли, нагруженные какими-то коробками, вывалились из своего магазина чуть дальше по улице. Увидев Гарри, они бросили все и подбежали к ним.

– Черт побери, ты живой! – воскликнул Фред, хлопая его по спине.

– Мы уж думали, ты отрастил жабры и живешь в унитазе у своих магглов, – добавил Джордж. – А это кто с тобой?

Их взгляды упали на Синию. Она, ничуть не растерявшись, улыбнулась им самой озорной из своих «сандровских» улыбок.

– Сандра, – сказала она. – Спасаю вашего чемпиона от смертельной скуки.

Близнецы переглянулись. В их глазах зажегся огонек узнавания – не личности, а духа. Они почувствовали в ней родственную душу, такого же агента хаоса.

– Она нам определенно нравится, – в один голос заявили они.

– Где ты такую прятал, Гарри? – ухмыльнулся Фред.

Спасение пришло в лице двух главных шутов Хогвартса. Гермиона вздохнула. Она проиграла этот раунд. Атмосфера разрядилась, ее допрос был сорван.

– Ладно, – сказал Рон, сияя. – Раз уж все в сборе, может, пойдем в «Дырявый котел»? Умираю с голоду.

– Отличная идея! – воскликнул Джордж, подбирая свои коробки. – У нас как раз новый прототип Забастовочных Завтраков. Нужна фокус-группа!

***

Они шли по Косому Переулку к «Дырявому котлу». Фред и Джордж тараторили, рассказывая о своих изобретениях, Рон что-то увлеченно им отвечал. Гарри шел посредине, чувствуя себя странно. Он был снова с друзьями, и лед в его груди начал таять. Но рядом с ним шла Синия, и ее присутствие было постоянным, напряженным напоминанием о той бездне, которая теперь была частью его жизни.

Синия-Сандра подхватила его под руку, как будто они были старыми друзьями.

– Твои друзья… шумные, – прошептала она ему на ухо так, чтобы слышал только он. В ее голосе сквозила насмешка, но было и что-то еще. Любопытство.

– Они хорошие, – так же тихо ответил Гарри.

– «Хорошие» – скучное слово, – прошептала она в ответ. – Но эти двое… рыжие… в них есть искра. Они умеют ломать правила. Это похвально. А вот та, с книжкой… – она сделала паузу. – Она опасна. Она слишком много видит.

Гарри посмотрел вперед. Гермиона шла рядом с Роном, но не участвовала в общем разговоре. Она была погружена в свои мысли, и Гарри знал, о чем она думает. Она не поверила. Ни единому слову. Она просто отступила, чтобы перегруппироваться.

Он вошел в «Дырявый котел» в окружении самых близких ему людей. Но впервые в жизни рядом с ними он чувствовал себя шпионом во вражеском лагере. Он успешно провел своего демона в самое сердце своего мира.

Но перемирие было хрупким. А глаза инквизитора продолжали следить за ним.

«Дырявый котел» не гудел. Он шептался.

Гарри помнил это место другим – шумным, полным смеха и звона кружек. Сейчас же паб был наполовину пуст, а те немногие волшебники, что сидели за столиками, говорили вполголоса, то и дело нервно оглядываясь на дверь. Атмосфера была густой и липкой от невысказанного страха. Тот-Кого-Нельзя-Называть, может, и не вернулся на страницы «Пророка», но его тень уже легла на мир.

И в эту тихую заводь паранойи их компания ворвалась, как стая гоблинов на мотоциклах.

– Том! Старина! – проревел Фред, подталкивая щербатого бармена. – Шесть сливочных пив! И принеси тарелку своих знаменитых чипсов, пока мой брат-близнец не съел скатерть!

Они заняли большой круглый стол в самом темном углу. Фред и Джордж плюхнулись на скамью с грохотом, Рон тут же начал изучать меню, а Гермиона села так, чтобы держать в поле зрения и Гарри, и, что более важно, Сандру.

Синия-Сандра села рядом с Гарри, ее движения были плавными и расчетливыми. Она не выглядела испуганной или впечатленной. Она выглядела как зоолог, попавший в вольер с редкими, но предсказуемыми приматами. Она впитывала все: напряженные взгляды посетителей, паутину на потолке, то, как Рон пытается незаметно стащить оливку из вазочки. Она все каталогизировала.

– Мрачненько тут у вас, – прошептала она Гарри на ухо, пока близнецы спорили с Томом о качестве эля. – Похоже на приемную в одном из нижних кругов. Все ждут своей очереди на пытку, но делают вид, что просто читают прошлогодний журнал.

Гарри нервно усмехнулся. Ее способность находить точные, циничные аналогии была пугающей.

– Люди напуганы, – так же тихо ответил он.

– Страх – это скучно, – прошептала она в ответ. – Он делает всех одинаковыми. А вот паника… паника – это настоящее искусство.

В этот момент Джордж с грохотом водрузил на стол одну из своих коробок.

– Итак, дамы и господа! – торжественно объявил он. – Прежде чем мы утопим наше горе в сливочном пиве, позвольте представить вам наше новейшее, революционное изобретение!

Он открыл коробку. Внутри лежали конфеты двух цветов: оранжевого и фиолетового.

– «Блевальные батончики»! – с гордостью сообщил Фред. – Съедаешь оранжевую половинку – и тебя рвет так, что можно пропустить урок Зельеварения. Съедаешь фиолетовую – и все как рукой сняло! Идеальное решение для любого школьника!

Рон побледнел и отодвинулся от коробки. Гермиона посмотрела на близнецов с неодобрением, которое могло бы испепелить камень.

– Вы ненормальные! А если кто-то подавится? Или фиолетовая половинка не сработает?

– В этом-то и вся прелесть эксперимента, сестренка! – ухмыльнулся Джордж. – Ну, кто первый доброволец?

Все молчали. И тут раздался звонкий, полный энтузиазма голос.

– Я!

Все взгляды устремились на Сандру. Она смотрела на конфеты с горящими глазами, в которых плескался чистый, незамутненный восторг.

– Вы гении, – выдохнула она, глядя на близнецов. – Это же… идеальный инструмент для создания хаоса в упорядоченной системе! Можно сорвать любой экзамен! Можно довести до истерики Филча!

Она взяла одну конфету, не колеблясь ни секунды. Фред и Джордж смотрели на нее с благоговением.

– Гарри, где ты ее нашел? Я хочу на ней жениться, – прошептал Фред.

Не дожидаясь реакции, Синия-Сандра закинула в рот оранжевую половинку.

На секунду ничего не произошло. Синия задумчиво жевала, ее лицо было совершенно спокойным.

– Хм, приятный апельсиновый вкус с нотками…

Она не договорила. Ее лицо вдруг приобрело зеленоватый оттенок. Она приложила руку ко рту, ее глаза расширились.

– Ого, – промычала она. – А вот и оно.

И, к абсолютному ужасу Рона и Гермионы, она совершенно спокойно, почти элегантно, наклонилась и ее вырвало. Прямо на пол. Радужным, сверкающим потоком, который пах не рвотой, а почему-то карамелью и озоном.

– Гермиона, тазик! Быстрее! – заорал Рон, вскакивая.

Но Синия уже выпрямилась, вытерла губы салфеткой и закинула в рот фиолетовую половинку. Зеленый оттенок мгновенно сошел с ее лица. Она глубоко вдохнула и блаженно улыбнулась.

– Потрясающе, – вынесла она вердикт. – Пять баллов из пяти. Ощущения незабываемые. Правда, я бы добавила немного больше… драматизма. Чтобы перед эффектом в ушах начинала играть какая-нибудь трагическая оперная ария. Для атмосферы.

Близнецы смотрели на нее так, словно узрели божество. Гермиона была белее мела. А Гарри… Гарри вдруг понял. Она не притворялась. Ей действительно понравилось. Этому существу, которое знало все виды боли, физический дискомфорт был просто новым, забавным ощущением.

– Ты… ты сумасшедшая, – пролепетал Рон, опасливо садясь на место.

– Спасибо, – искренне поблагодарила его Синия.

Хаос, устроенный ее поступком, разрядил обстановку в пабе. Несколько волшебников за соседними столиками с любопытством смотрели на них. Шум вернулся в «Дырявый котел».

Они просидели так около часа. Близнецы наперебой предлагали Синии опробовать другие свои изобретения, и она с энтузиазмом соглашалась на все. Рон, немного оправившись от шока, с восхищением смотрел на нее. А Гермиона молчала. Она пила свое сливочное пиво и наблюдала.

Когда веселье немного поутихло, а близнецы ушли договариваться с Томом о поставках своих конфет, Гермиона наклонилась к Гарри через стол. Рон и Синия в этот момент жарко спорили о тактике игры в квиддич (Синия, очевидно, почерпнула все знания из головы Гарри и теперь оперировала ими с дьявольской точностью).

– Гарри, – тихо сказала Гермиона, и ее голос был тверд как сталь. – Эта история не сходится.

Гарри напрягся.

– О чем ты?

– О ней. О Сандре, – Гермиона не смотрела на Синию, но Гарри чувствовал, что та находится в фокусе ее внимания. – Переводных студентов в Хогвартсе не бывает. Система так не работает. Это не маггловская школа. И никто не живет «случайно» рядом с твоим домом. Волшебники в Литтл-Уингинге – это нонсенс, если только они не из Ордена, как миссис Фигг. Я проверила бы списки студентов, но они в Хогвартсе. Но как только мы вернемся…

Она замолчала, давая ему возможность признаться. Ее взгляд был умоляющим и требовательным одновременно. Она не обвиняла его. Она волновалась. И от этого было еще хуже.

– Гермиона, она спасла меня, – сказал Гарри, и в его голосе была вся усталость мира. – Это все, что сейчас имеет значение. Пожалуйста. Просто… доверься мне.

– Я доверяю тебе, Гарри. Ей – нет, – отрезала она. – Будь осторожен.

Именно в этот момент их тихий разговор был прерван.

– Ну что, герой, – громко и весело сказала Синия, поворачиваясь к нему от Рона. – Мы отлично провели время. Повеселились, поблевали, обсудили спорт. А теперь главный вопрос. Где мы будем ночевать?

Вопрос повис в воздухе. Все взгляды устремились на Гарри. Веселье кончилось. Настало время решать, что делать дальше.

– Я… я не знаю, – пробормотал он.

– Как это не знаешь? – удивился Рон. – Ты поедешь к нам! В «Нору»! Мама с папой будут счастливы!

– Нет, – твердо сказала Гермиона, и все удивленно посмотрели на нее. – Он не может поехать в «Нору». И мы тоже. Дамблдор велел всем нам собраться в… штабе.

Она произнесла это слово с запинкой, явно не желая говорить лишнего.

– В каком еще штабе? – нахмурился Рон.

Гермиона посмотрела на Гарри, затем на Синию, и ее лицо стало непроницаемым.

– На площади Гриммо, двенадцать, – сказала она, глядя прямо в глаза Гарри.

Это был не просто адрес. Это было испытание. Она приглашала его в самое сердце Ордена Феникса. Но приглашение не распространялось на его загадочную спутницу.

– Отлично! – хлопнула в ладоши Синия, прежде чем Гарри успел что-либо сказать. – Люблю старые дома с секретами! Надеюсь, там есть привидения. С ними всегда весело поболтать.

Она улыбалась своей самой очаровательной улыбкой. Но Гарри видел в ее глазах холодный, расчетливый блеск.

Новый уровень игры. Новая, куда более опасная шахматная доска. И он вел своего темного ферзя прямо в центр расположения фигур, в которых этот ферзь мог усмотреть противника.

***

Путь до площади Гриммо был странным, рваным кошмаром. Гермиона настояла на использовании маггловского транспорта, чтобы не привлекать внимания, и они тряслись в задней части ночного автобуса. Фред, Джордж и Рон, опьяненные сливочным пивом и радостью от встречи, вели себя шумно, чем вызывали косые взгляды немногочисленных сонных пассажиров.

Гарри сидел у окна, глядя на проплывающие мимо огни Лондона, но ничего не видя. Он чувствовал себя натянутой струной. С одной стороны от него сидела Синия, притворявшаяся Сандрой, – тихая, наблюдающая, с легкой, ничего не значащей улыбкой на губах. С другой – Гермиона, которая не спускала с них обоих испытующего взгляда.

– Значит, твои родители магглы, Сандра? – внезапно спросила Гермиона, нарушая хрупкое перемирие. Ее голос был подчеркнуто нейтральным.

Синия повернулась к ней, ее лицо выражало лишь легкое удивление.

– Да. Они… путешествуют. Геологи. Поэтому мы так часто переезжали, – ответила она гладко, без единой заминки. Легенда обрастала плотью на ходу.

– И они не волнуются, что их дочь участвует в… побеге?

– Они доверяют моему выбору, – просто ответила Синия. В ее голосе прозвучала нотка такой искренности, что даже Гарри на секунду поверил ей. Она говорила о доверии так, словно знала, что это такое.

Они вышли на тихой, ничем не примечательной площади. Гермиона достала клочок пергамента, показала его Гарри. Он прочел написанное, и в тот же миг, словно из-под земли, между домами номер одиннадцать и тринадцать начал расти еще один – грязный, обшарпанный, источающий ауру вековой тоски.

Синия-Сандра не выказала удивления. Но Гарри, стоявший рядом, почувствовал, как она на мгновение напряглась. Ее рука, «случайно» коснувшаяся его, была ледяной.

– Миленькое местечко, – пробормотала она так тихо, чтобы слышал только он. – Пахнет застарелой болью и плохими обоями. Мне нравится.

Она не боялась. Она чувствовала себя как дома.

Дверь со стертым серебряным молоточком в виде змеи открыла им Молли Уизли. Ее лицо было измученным, но при виде детей оно на мгновение посветлело.

– Наконец-то! Я уже начала волноваться! Гарри, дорогой! – она бросилась к нему, заключила в свои материнские объятия, но тут же отстранилась, заметив его состояние. – Господи, да ты весь в… Неважно! Быстро внутрь, все! Ужин почти готов.

Она гнала их в темный, узкий коридор, и только потом ее взгляд, полный тревоги, упал на незнакомую девушку.

– А это?..

– Это Сандра, мам! – весело сказал Рон. – Она помогла Гарри сбежать! Она крутая! Даже «Блевальный батончик» съела!

Миссис Уизли окинула Сандру взглядом, в котором смешались благодарность и глубочайшее подозрение.

– Что ж… добро пожаловать, Сандра. Любой друг Гарри – наш друг. Проходите, только тихо…

Она не успела договорить.

Как только дверь за последним из них захлопнулась, из глубины коридора раздался леденящий кровь, пронзительный женский вопль:

– ПОДОНКИ! ПРЕДАТЕЛИ КРОВИ! ГРЯЗНОКРОВКИ В ДОМЕ МОИХ ПРЕДКОВ! СКВЕРНА! ВЫМАРАТЬ! УНИЧТОЖИТЬ!

Из мрака выступили огромные, пыльные шторы, которые с грохотом разъехались, открывая портрет во весь рост. Старая женщина в черном чепце, с безумным, искаженным от ярости лицом, визжала на них, ее нарисованные глаза горели чистой ненавистью.

Все инстинктивно пригнулись. Фред и Джордж бросились к шторам, пытаясь их задернуть. Рон что-то бормотал про «старую каргу». Гермиона зажала уши.

И только Синия-Сандра стояла неподвижно.

Она не испугалась. Она не удивилась. Она смотрела на орущий портрет Вальбурги Блэк с тихим, почти академическим интересом. Она слегка склонила голову набок, словно прислушиваясь к мелодии в этом визге.

– …ПОЗОР РОДА БЛЭКОВ! ФИЛИСТЕРЫ! ОТБРОСЫ! КАК ВЫ СМЕЕТЕ ДЫШАТЬ МОИМ ВОЗДУХОМ?!

– Какая страсть, – прошептала Синия Гарри. – Какая чистота эмоций. Никаких полутонов. Только абсолютная, незамутненная ненависть. Это почти красиво.

Портрет вдруг замолчал. Нарисованные глаза Вальбурги Блэк сфокусировались на Сандре. Картина, кусок холста и краски, казалось, учуяла ее. Визг прекратился. Он сменился тихим, змеиным шипением.

– Ты… – прошипел портрет, и в этом слове было больше яда, чем во всех предыдущих криках. – Я чувствую тебя… Ты не из их стаи… В тебе… тьма…

Все замерли. Даже близнецы, возившиеся со шторой, застыли на месте.

Синия-Сандра улыбнулась портрету самой милой и невинной из своих улыбок.

– Спасибо за комплимент, мэм, – вежливо сказала она. – У вас прекрасный дом. Такой… атмосферный.

Именно в этот момент на лестничной площадке наверху появилась еще одна фигура. Всклокоченные черные волосы, измученное, но все еще аристократическое лицо, горящие глаза. Сириус Блэк.

– Что здесь за шум? – его голос был хриплым, усталым. Затем он увидел Гарри, и его лицо преобразилось. – Гарри!

Он сбежал по лестнице, оттолкнув Рона, и крепко обнял крестника.

– Я знал, что ты придешь! Я так волновался!

А затем он отстранился, и его взгляд упал на девушку, стоящую рядом с Гарри. Улыбка медленно сползла с его лица. Его глаза, которые только что светились радостью, стали холодными и острыми, как осколки льда. Его рука инстинктивно легла на карман, где, как знал Гарри, лежала его палочка.

Инстинкты человека, проведшего двенадцать лет в Азкабане в окружении абсолютного зла, не обманешь.

– А это, – произнес он медленно, и его голос не предвещал ничего хорошего, – кто?

Сириус не смотрел на Сандру. Он сканировал ее. Как хищник оценивает неизвестного зверя, зашедшего на его территорию. Он видел не миловидную школьницу. Он видел угрозу.

– Это Сандра, Сириус, – поспешно сказал Гарри. – Она моя подруга. Она помогла мне.

– Подруга, – повторил Сириус, не отрывая от нее взгляда. Слово прозвучало как обвинение. – Откуда ты, Сандра?

Синия выдержала его взгляд без малейшего трепета. Она не улыбалась. Она была серьезна. Она понимала, что этот человек – не Дурсль, не Гермиона и даже не Олливандер. Этот видел настоящую тьму. С ним нельзя играть.

– Я ниоткуда, – ответила она ровным, спокойным голосом. – И отовсюду. Как и все, у кого нет настоящего дома.

Это был рискованный, но гениальный ответ. Она не стала повторять свою легенду про геологов. Она ударила прямо в сердце его собственной боли. В его собственное одиночество.

Сириус вздрогнул. Он не ожидал такого ответа.

– Что это значит? – спросил он, но в его голосе уже не было той ледяной уверенности.

– Это значит, что я увидела парня, которого весь мир пытается сожрать заживо, и решила, что ему не помешает кто-то на его стороне, – сказала она. – Просто так. Без приказа от директоров и без членства в секретных клубах.

Она говорила с ним на его языке. На языке бунтаря, одиночки, который презирает системы и правила.

Сириус молчал, изучая ее. Напряжение в коридоре можно было резать ножом. Молли Уизли переводила испуганный взгляд с Сириуса на Синию. Гермиона, затаив дыхание, ждала вердикта.

– Ладно, – наконец произнес Сириус, и его плечи немного расслабились. – Раз ты с Гарри, значит, ты с нами. Пока что.