Атта. Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Глава 1

Глава 1. Дорога на юг.

Возок, скрипя четырьмя тяжелыми колесами, катился по накатанной грунтовой дороге, оставляя за собой две глубокие параллельные колеи. Над кузовом был натянут тент из потертой парусины, закреплённый на жердях — он создавал тень, но пропускал запахи и звуки окружающего мира. Дорога вилась среди пологих холмов, покрытых сочной, ещё не выгоревшей на солнце травой. По склонам пестрели пятна полевых цветов. Воздух сладко звенел пчелиным гулом. Жирные и ленивые насекомые вились над самыми душистыми соцветиями, а высоко в синеве, почти невидимые, парили крикливые птицы, высматривая добычу в высокой траве.

Справа, в отдалении, темнел край старого леса. Хвойные деревья стояли плотной стеной, уходящей к подножию синеющих в дымке гор. Солнце, уже клонившееся к западу, золотило макушки деревьев и бросало длинные, расплывчатые тени поперёк дороги. С каждым часом тени удлинялись, становясь мягче, а свет приобретал тёплый, медовый оттенок.

Гринса ехала рядом с возком верхом на своём маранои. Её зверь шёл ровной, упругой рысью, его копыта стучали по дороге, иногда раскрывая перепонки в виде треугольного паруса. Сама амазонка сидела в седле расслабленно, одной рукой придерживая повод, другой опираясь на бедро. Её хвост плавно раскачивался в такт движению, будто отдельная, живая часть пейзажа. Изредка она поворачивала голову, окидывая окрестности быстрым, цепким взглядом охотника — привычка, от которой не откажешься даже в мирной долине.

Богдан управлял двумя мараноями, впряжёнными в дышло. Он держал вожжи, внимательно следя за дорогой, его движения были неторопливы. Лёгкий ветерок, пахнущий полынью и нагретой землёй, шевелил его чёрные волосы, и тогда обнажался чёткий, прямой седой пробор, резко разделявший тёмные пряди. Он казался чужеродным, неожиданным для его возраста и общего облика. Солнце высвечивало эту пепельную полосу, придавая ей серебристый отблеск.

В кузове, среди мешков с припасами, устроились Лиас и Огнеза. Девочка сидела, поджав ноги, и смотрела на проплывающие мимо холмы. Её медная коса, перевязанная простым ремешком, лежала на плече, а изумрудные глаза были полны тихого, почти мечтательного интереса. Она то следила за стрекозой, трепетавшей в воздухе, то за бабочкой, порхающей над цветами. Лиас же устроился рядом, скрестив длинные ноги, и нервно поправлял очки-нервюры, которые были без дужек, от чего постоянно съезжали на кончик носа от тряски. Он пытался что-то записывать в потрёпанный блокнот с кожаным переплётом, но каждый толчок колеса сбивал строки, превращая буквы в забавные каракули.

Тишину, нарушаемую лишь скрипом колёс, рокотом ветра в тенте и мерным дыханием мараноев, нарушил именно Лиас. Он отложил блокнот, вздохнул и, обращаясь к Богдану с почтительным вопросом, проговорил:

— Благодарь, как думаете, что нас ждёт впереди?

Гринса, не поворачивая головы, отозвалась первой.

— Ясно что. Задание губернатора. Бакха найдёт местную зверюгу, спустит с неё шкуру, и мы уплывём с этого острова. Всё просто, как удар топором.

Богдан лишь хмыкнул, коротко и беззвучно. В мыслях он добавил: «Было бы это так легко, лорд-губернатор не нанимал бы Скитальца». Но промолчал. Нечего пугать раньше времени. Он лишь потянул вожжи, подправляя направление, когда возок начал съезжать к обочине, где рос густой куст, усыпанный бледно-розовыми цветами.

Лиас, однако, не унимался. Он обхватил колени руками, отчего его очки снова съехали на кончик носа, и продолжил, глядя куда-то в сторону леса.

— Я не об этом. Когда мы доберёмся до Атт-Вароно… что каждый будет делать? Я вот, например, хочу вернуться домой, увидеть отца, братьев. Посмотреть, как там дела в скриптории, не растащили ли все перья и свитки. Мечтаю сесть за свой старый стол, где на углу остался след от чернильного пятна…

Огнеза повернулась к нему, и её лицо озарилось тёплой, понимающей улыбкой. Луч солнца, пробившись сквозь дыру в тенте, упал на её медные волосы, и они вспыхнули, будто живые угли.

— Я тоже хочу увидеть семью. Отца. Двух братьев, сестру… Мы с ней хоть и ссорились, но я по ней скучаю. Помню, как мы вместе бегали по саду, ловили ящериц, а потом она прятала мою любимую ленту, а я — её куклу.

Богдан, слушая этот разговор, на мгновение отпустил мысли в свободное плавание. Что будет делать он, когда контракт будет выполнен? Куда ему деться? Его выдернули из родного мира за миг до смерти, и вернуться обратно уже не получится. А здесь, в этом мире, он оставался чужаком. «Скиталец» — так таких, как он, называли местные. Думать об этом не хотелось, но вопросы висели в воздухе, будто невидимые спутники, назойливые, как мошки. Он смахнул одну такую с лица.

— Гринса, тебя пустят в Атт-Вароно? Ты всё-таки с севера. У тебя и хвост есть, и глаза, как у снежной рыси. Не побоятся?

— Конечно, пустят, Бакха! — амазонка гордо выпрямила спину, и её тень на дороге стала длиннее и внушительнее. — Атт-Вароно — торговый город. Там каждая тварь себе угол найдёт. Посмотри на ушастого. Разве не видишь? Он же с юга. И ничего, ходит, не прячется.

Лиас дотронулся до своих остроконечных ушей, будто проверяя, на месте ли они, и покраснел.

— Нет, я… я родился в Атт-Вароно. Мои родители тогда ещё жили вместе. Потом мама уехала на юг к своим родным.

— А почему тебя с собой не забрала? — спросила Огнеза, наклонив голову, и её коса соскользнула с плеча, рассыпавшись медным водопадом по мешку с мукой.

Лиас пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, но в его голосе прозвучала лёгкая, давно зарубцевавшаяся грусть:

— Так положено. У нас, в народе, такие правила: девочки растут с матерью, мальчики — с отцом. Чтобы сыновья учились мужскому ремеслу, а дочери — женским премудростям.

— Что за дикие нравы? — Гринса повернулась всем корпусом в седле, её хвост хлёстко ударил по воздуху, будто отмахиваясь от нелепости услышанного. — Как можно отдавать мальчика на воспитание отцу? Он же вырастит ленивым и глупым! Мужчины без женской руки — это как суп без соли! Без порядка в голове, без дисциплины! У нас в племени дети всегда с матерями, пока не возьмут первое оружие. И все вырастают сильными! А главное — послушными!

Лиас от удивления раскрыл рот, словно рыба на берегу, и беспомощно заморгал, не зная, что ответить.

Богдан, не оборачиваясь, вставил сухо, его голос прозвучал на фоне равномерного поскрипывания колёс:

— Гринса, это у вас в племени нормально ездить на мужьях вместо лошади. В других краях диктатура матриархата не приветствуется. Думаю, там считается нормальным носить женщину на руках максимум до свадьбы, а не всю жизнь на шее.

Гринса в ответ лишь фыркнула, но в уголках её губ дрогнула усмешка. Она провела рукой по шее своего мараноя, и чешуя животного блеснула на солнце стальным отливом.

Огнеза повернулась к Гринсе и спросила:

— Гринса, а ты вернёшься на север? Домой?

На лице Гринсы промелькнула тень, лёгкая, как облачко, набежавшее на солнце. Она провела ладонью по шее мараноя, будто гладя его чешую, и её пальцы на мгновение замерли.

— Я не вернусь домой. Не сейчас. Я должна спасти скитальцу жизнь. Отдать долг. Потом спросить с него же за мужа и сестру. А всё это сложно. — Она бросила выразительный взгляд на Богдана, явно намекая на недавние разборки в Белой Крепости. — Бакха умудряется попадать в неприятности, когда меня нет рядом. А кого он с собой берёт? Ушастого писаря!

Лиас хотел было возмутиться, но лишь покраснел и уткнулся в свой блокнот. Лишь тихо проворчал: «Дылда хвостатая».

Возок меж тем уже подъезжал к опушке леса. Тень от деревьев легла на дорогу широкой прохладной полосой. Воздух стал влажным, запахло хвоей, влажной землёй и… чем-то ещё. Резким, металлическим, чуждым этому мирному пейзажу.

Богдан внезапно натянул вожжи, замедляя ход. Маранои фыркнули, почувствовав напряжение. Богдан повернул голову, вслушиваясь, вглядываясь в зелёную чащу слева. Даже птицы в лесу вдруг замолкли, будто притаились. Только комар, наглый и зудящий, закружился около уха Лиаса.

— Что-то не так, благодарь? — встревожился Лиас, поднимая голову и инстинктивно прижимая блокнот к груди.

Богдан не ответил сразу. Он медленно сошёл с возка, его сапоги мягко шлёпнули по пыльной дороге. Он сделал несколько шагов к опушке, пригнулся, коснулся пальцами земли. Запах был слабым, но отчётливым — запах крови, уже засохшей, но всё ещё ощутимой, как твёрдый, металлический аккорд в симфонии лесных ароматов. И ещё — сладковатый, неприятный оттенок, знакомый каждому, кто бывал на поле боя или в месте, где побывали хищники.

— Кажется, неприятность нас поджидает впереди, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал тихо, но так, что услышали все. Даже маранои насторожили уши, а Гринса мгновенно соскочила с седла, бесшумно опустившись на землю. Её рука сама потянулась к рукояти топора за спиной. Огнеза притихла, вцепившись в край тента, а Лиас побледнел, и его очки снова съехали на кончик носа.

Дорога резко сужалась, втиснувшись в угрюмое ущелье между отвесным каменистым откосом и стеной густого подлеска. Богдан и Гринса шагали впереди возка, ведя мараноев под уздцы. Скрип деревянных колёс по каменистой грунтовке эхом отражался от скал, подчёркивая звенящую пустоту вокруг. Гринса двигалась с присущей ей звериной грацией, каждый мускул был собран, готов к действию. В руке укороченная алебарда лежала с привычной небрежностью опытного воина, но угол её наклона говорил о полной боевой готовности. Богдан шёл рядом, его правая ладонь покоилась на эфесе Гракха. Его взгляд, методичный и всепоглощающий, скользил по обочине, выискивая в спокойном пейзаже малейший изъян: неестественный изгиб ветки, отсутствие движения в траве, внезапно оборвавшуюся птичью трель.

За крутым поворотом их взорам открылась ужасающая картина.

Прямо посреди пути, перекрыв его собой, лежала на боку огромная повозка. Её массивное правое колесо с поломанными спицами беспомощно торчало в воздухе. Из-под опрокинутого кузова высыпалась тёмная, дроблёная руда, смешиваясь с пылью дороги, образуя неприглядный тёмный холм. Вторая такая же повозка глубоко врезалась в земляную обочину, её передняя ось треснула, а толстые дубовые доски борта были разворочены внутрь.

Между ними стоял, скривившись на сломанной оси, торговый фургон. Каркас его был погнут, а парусиновый тент, сорванный с деревянных дуг, висел грязными, порванными лоскутами, часть которых волочилась по земле. Вокруг фургона раскидало его груз: мотки дешёвой ткани в бурых подтёках, осколки глиняной посуды, образующие хрустящий под ногами ковёр, и опрокинутая бочка, из которой натекла тёмно-багровая лужа засохшего вина, над которой деловито кружили осы.

Повсюду лежали тела убитых — там, где их застала смерть. Возничий огромной повозки, могучий бородатый мужчина, замер, упав навзничь, его рука всё ещё сжимала обрывок кожаных вожжей. Молодой подручный лежал ничком у колеса, будто пытался спрятаться. У разбитого фургона навстречу небу застыло лицо торговца — пухлое, обычно добродушное, теперь искажённое гримасой немого вопля. Дальше, у кромки леса, виднелась ещё одна фигура в стёганом кафтане. Он сидел, прислонившись к дереву, его голова была неестественно запрокинута, а на груди алела тёмная роза смертельной раны.

Над перебитым караваном раздавалось монотонное жужжание мух, слетевшихся на пир.

— Их обоз, — голос Богдана прозвучал приглушённо, нарушая заклятье молчания. — Те самые повозки, что капитан Збушек пропустил перед нами с перевала.

Гринса молча кивнула, сжимая рукоять алебарды. Её ноздри дрогнули, анализируя коктейль запахов, отделяя запах смерти от запахов земли и разлитых припасов. Её хвост, обычно плавно покачивающийся, застыл в напряжённой дуге, лишь самый кончик совершал микроскопические, нервные подёргивания. Её бирюзовые глаза, холодные и ясные, сканировали опушку леса, вглядывались в каждую тень, в каждое движение листьев, выискивая спрятавшуюся угрозу или хотя бы её намёк.

— Огнеза, не вылазь, — скомандовал Богдан ровным, не терпящим возражений тоном, чувствуя, как возок позади него замер, а из-под тента показывается бледное, испуганное лицо девочки. Огнеза застыла, её пальцы вцепились в грубую ткань тента. Лиас и не пытался выбраться. Он сидел, вжавшись в угол кузова, его худое тело будто уменьшилось в размерах. Огромные, увеличенные стёклами очков глаза были прикованы к страшной картине снаружи.

Богдан сделал первый шаг вперёд, его сапог с хрустом наступил на рассыпанную руду. В этот момент его сознание переключилось в иной режим. Он не был следопытом от рождения, но его восприятие, обострённое странными дарами нового тела, с чёткостью выстраивало картину событий.

Он видел глубокие, рваные вмятины в мягкой земле у дороги — следы копыт обезумевших лошадей, метавшихся на привязи. Он видел длинные, извилистые борозды, тянувшиеся от повозок в сторону — кто-то пытался уползти, кого-то волокли. А потом его взгляд выхватил главное: множество чётких, аккуратных отпечатков подошв. Они были расставлены уверенно. И все они вели к дороге. С восточной стороны, из-за крупных валунов, и с западной, прямо из чащи густого кустарника. Две группы. Сходящиеся.

— Засада, — тихо проговорил он, и слова повисли в мёртвом воздухе. — Две группы. Выждали, пока обоз войдёт в самое узкое место. Ударили одновременно с двух сторон. Сопротивление было подавлено мгновенно. Никто не успел даже развернуться.

Его зоркий взгляд, двигаясь от детали к детали, зацепился за едва заметную аномалию. От груды тел у торгового фургона, через разбросанные черепки и мотки ткани, тянулась прерывистая цепочка. Тёмные капли, высохшие и впитавшиеся в пыль. Они вели не вдоль дороги, а от неё — в самую гущу высокого папоротника у подножия скалы. Цепочка обрывалась, потом появлялась вновь, словно кто-то, истекая, пытался спрятаться.

Он встретился взглядом с Гринсой и едва заметным движением головы указал направление. Та, не проронив ни звука, плавно сместилась, заняв позицию между возком и лесной чащей, её алебарда была теперь направлена в сторону потенциальной угрозы, а всё её существо излучало готовность к убийственному удару.

Богдан двинулся по следу, его шаги были бесшумными на мягкой почве. Он обогнул груду руды, миновал разбитую бочку. В тени скалы, в прохладной сырости, царившей под сенью широких листьев папоротника, сидел человек. Вернее, полулежал, прислонившись спиной к холодному, покрытому мхом камню. Это был гигант даже в таком положении, широкоплечий, с могучими руками, привыкшими к тяжёлому труду. На нём была грубая роба рудокопа, вся в потёртостях и пятнах горной грязи. Но теперь эти пятна слились в одно огромное, ужасающее поле на его груди и животе. Ткань была пропитана запёкшейся кровью до такой степени, что казалась не тканью, а вторым, чёрно-бурым панцирем.

— Мирка, — имя само всплыло в памяти Богдана, услышанное им вчера в лагере, когда капитан Збушек, проверяя пропуска, окликнул старшего обоза. — Он вёл головную повозку. Весь груз был на его ответственности.

Пока Гринса, повернувшись к нему спиной, стояла неподвижным стражем, Богдан опустился на одно колено рядом с раненым. Осмотр не требовал много времени. Рана была одна, но такой, что дух захватывало. Длинный, глубокий разрез шёл от левой ключицы наискосок через всю грудную клетку, уходил в область живота. Края раны были рваными, неровными — удар нанесён не острым лезвием, а чем-то тяжёлым и туповатым, но с чудовищной силой. Цвет лица Мирки был восковым, землисто-серым. Его дыхание представляло собой хриплые, прерывистые всхлипы, и с каждым вдохом в глубине зияющего разреза что-то булькало и шевелилось. Кровотечение остановилось. Кровь в ране запеклась. Иначе он давно был бы мёртв.

Богдан, присев на корточки рядом с Миркой, одним взглядом оценил глубину и характер раны.

— Лиас! Сюда, и быстро! Твоя аптечка и твои руки сейчас нужны!

Лиас, услышав свое имя, вздрогнул. На секунду в его глазах застыл страх, но затем что-то щёлкнуло. Он сполз с возка, почти не чувствуя под собой ног, и побежал к Богдану, судорожно стаскивая с плеча свою потертую кожаную сумку. Его пальцы, обычно неуклюжие и дрожащие, сами нашли нужные завязки.

— Я… я сейчас, — бормотал он, опускаясь на колени с другой стороны от раненого. Его голос дрожал, но движения обретали странную, отточенную точность. Он открыл сумку, и оттуда потянуло резким, чистым запахом сушёных трав, спирта и свежего полотна.

Не спрашивая разрешения, он взял ситуацию в свои руки. Первым делом он вытащил небольшую плоскую флягу с отваром трав — для промывания, это было лучше простой воды. Ловко, не задевая края раны, он вылил жидкость, смывая гравий и запёкшуюся кровь. Затем, достав из потайного кармашка сумки маленький стальной футляр, он вскрыл его — внутри на бархате лежали хирургическая игла, шёлковая нить и острый скальпель.

— Держи его, — тихо сказал он Богдану, и в его тоне впервые прозвучала не просьба, а указание. Пока Богдан фиксировал неподвижное тело Мирки, Лиас, прикусив нижнюю губу, быстрыми, уверенными стежками начал сшивать самые глубокие части разрыва на груди. Его очки съехали на кончик носа, но он не поправлял их. Дыхание его было ровным, сосредоточенным. Закончив, он присыпал швы измельчённой в порошок корой, обладавшей обеззараживающими свойствами.

Только после этого он взял из сумки рулон чистого, грубого, но хорошо впитывающего бинта и начал туго, виток за витком, бинтовать грудную клетку, создавая плотный, фиксирующий корсет. Его длинные пальцы работали быстро и аккуратно, закрепляя конец бинта специальной костяной заколкой.

— Кто на вас напал? — спросил Богдан стонущего рудокопа.

— Много… — выдохнул тот, и каждый слог давался ему ценой невероятных усилий, вырываясь хриплым шёпотом. — Из леса… с двух… сторон… накрыли сразу… всех…

— Бандиты?

Мирка слабо кивнул, его голова откинулась назад. Но вдруг его глаза, уже готовые снова закатиться, широко распахнулись. В них вспыхнула не просто агония, а нечто иное — напряжённое, важное воспоминание, пробивающееся сквозь боль. Его взгляд, внезапно сфокусировавшийся, уставился на лицо Богдана, на его черные волосы, будто ища, сверяя.

— Они… спрашивали… рыскали… — его голос стал чуть громче, настойчивее. — Искали одного…

Богдан замер. Его пальцы, только что затягивавшие узел, остановились. Всё его существо насторожилось.

— Кого?

— Мужчину… — Мирка сглотнул, и на его лбу выступили капли пота от усилия. — Черноволосого. С седым… белым следом на голове… Скитальца. — Он замолчал, переводя дух с булькающим хрипом, и в его потухающем взгляде появилось нечто вроде последнего, горького озарения. Его глаза медленно поднялись и встретились со взглядом Богдана, затем опустились на его волосы, на тот самый, теперь роковой, седой пробор, который ветер время от времени обнажал. — Это… про тебя?

— Сломанные рёбра, — тихо, словно думая вслух, констатировал Лиас. Перевязка была закончена, а слова раненого повисли в воздухе. — Повязка стабилизирует. Теперь главное — воспаление не допустить. Тогда у него есть шанс.

— Гринса! Помоги перенести его в возок. Осторожно, — сказал Богдан, и в его голосе звучало уже не только решение, но и уважение к только что завершённой работе.

Они бережно подняли Мирку, чьё лицо потеряло свой землистый оттенок, сменившись на просто смертельную бледность, и уложили его на подготовленное Огнезой место. Лиас, вытирая окровавленные руки о пучок сухой травы, уже копался в сумке, доставая маленький глиняный пузырёк с обезболивающей настойкой на маке.

— Трогаемся. Сейчас же, — произнёс Богдан, возвращаясь к вожжам. Его голос был твёрдым.

Возок, скрипя колесами, тронулся с места. Он медленно, с трудом объезжая страшные препятствия и стараясь не наехать на то, что уже нельзя было потревожить, двинулся вперёд. Когда они, наконец, миновали последнюю опрокинутую повозку и выехали на относительно чистый и прямой отрезок дороги, Гринса, шагавшая теперь рядом с передним колесом, спросила без всяких предисловий и церемоний. Её голос был низким и плоским:

— Получается, искали нас?

Богдан не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, убегающую в долину, где уже сгущались вечерние тени. Ветер налетел порывом, откинул прядь чёрных волос со лба Богдана и обнажил во всей ясности тот самый, ставший смертельным опознавательным знаком, седой пробор.

— Я даже не сомневаюсь, — ответил Богдан ровно и тихо. В этом одном коротком слове не было места страху, только принятие новой, опасной реальности.

Лес, наконец, выпустил возок из своих сырых, тёмных объятий. Частый подлесок сменился редкими лиственными деревьями, а те вскоре расступились, открывая взору бескрайнее, дышащее пространство.

Впереди расстилалось море пшеницы. Спелые, тяжёлые колосья, окрашенные в густой золотисто-янтарный цвет, колыхались под лёгким ветром, накатывая на дорогу медленные, шелестящие волны. Воздух здесь был другим — тёплым, густым, наполненным запахами нагретой земли. Высоко в синем, почти сиреневом от зноя небе парила хищная птица, высматривая в жёлтой толще грызунов.

Дорога, ставшая шире, вилась среди полей, как коричневая лента. Они ехали почти час в этой золотой тишине, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков, выпрыгивающих из-под колёс, да далёкими криками перепелов. Напряжение от встречи с мёртвым караваном понемногу отпускало, сменяясь усталостью.

Именно на очередном подъёме, когда возок выкатился на пригорок, Огнеза, высунувшись из-под тента, первой указала рукой:

— Смотрите! Дом!

В стороне от дороги, у самого края пшеничного поля, на широком пригорке стояла добротная деревянная усадьба. Большой, крытый тёсом дом с высокой трубой, просторным двором и рядом хозяйственных построек — амбаром, хлевом, курятником. От главной дороги к нему вела узкая, укатанная телегами колея.

Богдан, не говоря ни слова, свернул с основной дороги. Возок, поскрипывая, покатился по колее, мягко раскачиваясь на ухабах.

Поля здесь уже заканчивались. За плетнём начинались огороды — ровные, ухоженные гряды, где зеленели овощи. Воздух пахнул навозом.

На дворе, возле колодца, кипела жизнь. Прямо в луже, оставшейся после полива, возились трое малых ребятишек, строя плотины из грязи. Их соломенные волосы и загорелые дочерна спины сливались с общим колоритом усадьбы. Чуть постарше девочка, в простом платьице, до колен замоченном в воде, пыталась напоить из ведра упрямого козлёнка, с рожками, но необычно длинной мордочкой, чем-то похожей на собачью. Девочка-подросток сидела на завалинке дома и что-то быстро шила, поглядывая на подъезжающих.

А в центре этого маленького хозяйственного урагана, у большой печи под навесом, стояла хозяйка. Высокая, костлявая женщина с лицом, изрезанным морщинами, но с яркими, острыми глазами. Она вынимала из печи длинной деревянной лопатой душистый, румяный каравай хлеба. На её голове был повязан платок, а руки, сильные и жилистые, двигались с привычной, экономичной точностью.

Она заметила возок ещё на подъезде. Поставила хлеб на стол, вытерла руки о фартук и пошла им навстречу, заслонив глаза от низкого солнца ладонью. Дети затихли, уставившись на странную процессию.

Возок остановился у плетня. Богдан сошёл на землю, его сапоги утонули в мягкой пыли двора.

— Доброго дня, — сказал он, слегка кивнув. Его голос, хриплый от усталости и дорожной пыли, прозвучал неестественно громко в этом мирном месте.

— Доброго и храни вас Без-Образный, путники, — ответила женщина. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Богдану, задержался на Гринсе, которая слезла с мараноя, прикидывая, куда привязать повод, мельком заметил бледное лицо Огнезы в кузове и остановился на Лиасе, судорожно поправляющем очки. — Далеконько занесло? Или с перевала?

— С перевала, — подтвердил Богдан. Он сделал шаг в сторону возка. — На дороге беда. Напали на обоз рудокопов и торговцев. Мы нашли одного живого, но раненого в живот. Тяжёлого. Ему нужен кров и покой.

Глаза женщины сузились. Она не выглядела испуганной, скорее собранной и серьёзной.

— Раненого везешь? Покажи.

Богдан откинул край тента. Женщина подошла, заглянула внутрь. Её взгляд скользнул по бледному, безжизненному лицу Мирки, по аккуратной, но уже проступающей крови повязке на его груди. Она молча постояла секунду, потом резко обернулась к старшей дочери на завалинке.

— Манинка! Бегай в поле, зови отца и дядю! Пусть бросают, сейчас нужны здесь! — Затем к девочке с козлёнком: — Люмка, отнеси козла в загон, прибери здесь! А вы, — она ткнула пальцем в самых младших, — марш из лужи, вымойтесь у бадьи, и чтоб я вас не видела, пока не позову! Да кликните деда!

Дети, словно подброшенные пружиной, разбежались кто куда. Женщина снова повернулась к Богдану. А во двор, крехтя, вышел бородатый старик.

— Чего? — сонно спросил старик, удивлённо оглядываясь.

— Не чего! Старый чёрт! Видишь, путники раненого привезли. Готовь лежанку. И стучи копытами быстрее!

Богдан почему-то вспомнил разговор с Гринсой накануне. «Да-а. Похоже, матриархат присутствует и здесь. Не диктатура, конечно, но точно не демократия», — подумал он.

— Неси его в дом, на лежанку. — Велела крестьянка. — Там прохладно и тихо. Сейчас мужики придут — помогут.

— Вы согласны его приютить? — уточнил Богдан, хотя ответ был уже ясен по её действиям.

— А куда деваться-то? — фыркнула она, уже направляясь к дому широким, уверенным шагом. — Вижу же — человек на краю. Да и Мирку этого знаю, он руду с перевала возит, бывало, воду у нас просил. Не чужой. — На пороге она обернулась. — А вы сами? Пообедать, небось, охота? У меня красный навар с утра стоит, да хлеб только из печи.

В этот момент из-за угла амбара, тараща огромные глаза, выглянули двое из младших ребятишек. Их внимание привлекла не повозка и не разговоры взрослых, а Гринса. А точнее, её хвост, который она, размявшись, лениво поводила из стороны в сторону.

— Мам! — прошептал один, толкая локтем брата. — Смотри, у тёти хвостик!

Гринса услышала. Она медленно повернула голову, и её бирюзовые глаза уставились на мальчишек. Затем уголок её рта дрогнул. Она внезапно резко дёрнула хвостом, сделав им быстрое, хлёсткое движение, похожее на удар плёткой.

Мальчишки ахнули и шарахнулись назад, но не убежали, а замерли в ещё большем восхищении.

— У-у, — с придыханием сказал второй. — Как у кошки!

Гринса фыркнула и отвернулась, принимаясь расседлывать своего мараноя.

Вскоре с поля, скинув на ходу серпы, прибежали два крепких, загорелых мужчины — судя по всему, муж хозяйки и его брат. Они, перекинувшись с женщиной парой слов, молча и аккуратно вынесли Мирку из возка и понесли в дом. Лиас побежал за ними со своей сумкой, бормоча что-то о необходимости сменить дренажную повязку.

Богдан, Гринса и Огнеза остались во дворе. К ним подошла хозяйка, уже без фартука, с глиняным кувшином в руках.

— Садитесь, гости, отдохните. Вон, под навесом лавки. Сейчас воду свежую, хлеба подам.

Под тенью широкого навеса, где висели связки лука и чеснока, действительно стоял грубый стол и две длинные лавки. Сесть на них после долгой тряски в возке было неописуемым блаженством.

Хозяйка, представившаяся как Амафа, оказалась женщиной дела. Пока она накрывала на стол, принося миски с дымящимся красным наваром, больше похожим на борщ, нарезая ломтями ещё тёплый хлеб и ставя глиняную крынку с молоком, она расспрашивала.

— Напали, говоришь, на караван? Разбойники?

— Похоже на то, — ответил Богдан, отламывая хлеб. Он чувствовал, как усталость начинает накрывать его, но еда и покой делали своё дело.

— Тьфу, нечистая сила, — сплюнула Амафа. — Маргамах совсем лютует. Житья купцам нет.

— А кто это Маргамах? — поинтересовался Богдан, черпая деревянной ложкой красный суп.

— Атаман. Давно от него покоя нет на дорогах.

— А вас не трогает? Бандиты, все-таки? — Гринса подозрительно понюхала красное варево. Оценив аромат, приступила к еде.

— Да что у нас брать? Кочан капусты, корзину репы да мешок муки. Им этого не надо. Они не голодают. Да и стража здесь дозором ездит.

В этот момент из дома вышел Лиас, вытирая руки тряпицей.

— Сменил повязку, дал ему отвар из маковых головок — уснул. Теперь всё зависит от его сил и от того, как срастётся. Ваш муж обещал завтра на своей телеге отвезти его к цирюльнику в село, если будет на подъёме.

— Не волнуйся, благодарь, врачеватель, донесём. — Амафа кивнула и, оставив гостей, ушла в дом.

Тишина фермы, прерываемая лишь кудахтаньем кур да криками играющих где-то за домом детей, была целебной. Даже Гринса, обычно такая напряжённая, сидела, откинувшись на спинку лавки, и её хвост медленно, почти лениво водил по полу, сметая соломинки.

Когда тарелки опустели, Богдан встал.

— Нам пора. Лучше здесь не задерживаться.

— Бакха! Думаешь, у нас хвост горит? — амазонка имела в виду, что их могут преследовать. Богдан это понял.

— Горит-горит. Просто пылает. Так что лучше… — Богдан замер, вглядываясь в поля.

Среди золотых колосьев мелькнуло белое тело. Появилось лишь на миг и исчезло.

— «Вот же черти пляшут джигу. Ведьмы носят им ликёр», — пробормотал он.

Богдан сорвался с места, вскочил на спину маранои Гринсы и, подгоняя животное пятками, помчался в поля.

…и проклял всё на свете за те несколько минут скачки. Ведь Гринса расседлала своего маранои. Богдан и так держался в седле плохо, а без седла полминуты скачки вылились в подвиг. Когда маранои добралась до края поля, Богдан, вцепившийся в гриву, не слез, а сполз со спины животного, проклиная верховую езду. «Дома у меня была машина. Нажимай педали. Крути баранку. А дурак не понимал, какое это счастье», — пронеслось в голове.

Богдан, всё ещё отряхивая с одежды колоски и мысленно костеря всех скакунов этого мира, пристально вглядывался в землю. Среди примятой пшеницы отчётливо виднелись следы. Эти были странными: два больших, глубоких отпечатка позади, как от мощных задних лап, и два поменьше, расположенных впереди. От них в стороны расходились длинные, неглубокие борозды — словно что-то очень тяжёлое и пушистое волочило по земле брюхо.

Такие же следы он видел раньше. На «Берегу Съеденных Кораблей», где их пытались уничтожить с помощью алхимических снарядов. И в грязи двора трактира «Последний Рубеж», после провалившегося ночного покушения. Это были следы ушана. Проклятая тварь, бегает тише мыши, а скачет — лошадью не угонится. Ушан. Большой, как пони, кролик с телом лошади, мощными лапами и длинными ушами. Идеальный зверь для бесшумной погони или разведки. Если его следы здесь, значит, лазутчики атамана Маргамаха прочёсывают местность. А возможно, сейчас уже докладывают хозяину.

Их выследили!

Богдан резко развернулся и почти бегом, хромая на онемевших бёдрах, направился обратно к усадьбе. Его лицо было каменным, а в глазах горел холодный огонь.

— Собираемся. Сейчас же, — его голос, когда он поравнялся с навесом, прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что Гринса мгновенно вскочила, а Огнеза замерла с недоеденным ломтём хлеба в руке.

— Что нашёл, Бакха? — амазонка уже хватала свою алебарду, её хвост напрягся, как плеть.

— Следы ушана. Нас выследили.

Лиас побледнел так, что веснушки на его носу стали казаться тёмными точками. Огнеза молча положила хлеб, её взгляд стал сосредоточенным и взрослым.

В дверях дома появилась Амафа, снова в фартуке, с подоткнутым подолом.

— Мы уезжаем. Не хотим навлечь беду на ваш дом, — сказал Богдан, уже проверяя упряжь мараноев. — Кажется, нашими персонами заинтересовались разбойники.

— Спаси Без-Образный! — всплеснула руками крестьянка.

Огнеза и Лиас уже забрались в возок, Богдан приготовился трогать.

— Подождите, благодарь! — Амафа шагнула вперёд и схватила его за рукав своей жилистой рукой. — По прямой дороге до города — лес, да овраг. Сколько купцов там в засаде сгинуло. Они там вас и ждать будут, коль следят.

— Что предлагаешь? — спросил Богдан, уже держа вожжи наготове.

Амафа указала рукой на северо-восток, где за полями темнели зубчатые силуэты невысоких, но крутых гор.

— Есть дорога вдоль горного хребта. Старая, ещё с тех пор, как лорды камень для своих дворцов добывали. К каменоломням вела. Теперь и каменоломни заброшены, и дорога никому не нужна. Колёса телег её всю разбили, дожди размыли. Но для вашего возка — проходно. Там ни души. Благословит Без-Образный, разбойники вас там искать не станут, они по большакам промышляют.

— Где поворот?

— Там вперёд будет перекрёсток у большого камня. Там направо, в горы. Дорога сразу в гору пойдёт, не пропустите.

Богдан кивнул, его взгляд был уже там, на том перекрёстке.

— Спасибо вам, Амафа. За всё.

— Пустое. Счастливо доехать. И смотрите в оба. — Она отступила назад, сложив руки под грудью, и проводила их взглядом, в котором читалась и суровая доброта, и лёгкая тревога.

— Трогай, Бакха! — крикнула Гринса, уже вскочившая на спину своего мараноя. Она поймала на себе восхищённый взгляд тех же самых мальчишек, снова выглядывающих из-за угла, и нарочито грозно оскалилась, отчего те со смехом шарахнулись назад.

Богдан щёлкнул языком, натянул вожжи, и возок, развернувшись на узком пространстве у плетня, рывком тронулся обратно к основной дороге. Пыль заклубилась из-под колёс. Они пронеслись мимо огородов, снова выскочили на гладкую наезженную колею и понеслись вперёд, к перекрёстку, оставив позади мирный запах хлеба и навоза.

Дорога бежала прямо, как стрела, меж бескрайних золотых полей. Теперь Богдан водил взглядом не только по ней, но и по горизонту, ища малейшее движение. Его тело ещё ныло от нелепой скачки, но ум работал чётко. Алхимия на берегу, нападение в трактире, засада на караван, лазутчики на ушанах… Кто этот Маргамах, и почему он так упорно за нами охотится? Неужели из-за контракта губернатора…

— Благодарь, вон там! — пронзительно крикнула Огнеза, высунувшись вперёд и показывая рукой.

Впереди дорога действительно расходилась. Правая ветка, широкая и укатанная, уходила в сторону тёмного леса. Левая — узкая, заросшая по краям бурьяном и репейником, взмывала вверх, к подножию гор. Рядом с развилкой, склонившись, как усталый великан, стоял огромный столб — грубо отёсанный камень с почти стёршимися зазубринами-цифрами.

Богдан, не сбавляя хода, резко взял влево. Передние колёса возка с грохотом ударились о первые камни разбитой дороги, кузов сильно качнуло. Маранои фыркнули, почувствовав под ногами не твёрдый грунт, а скользкую россыпь щебня и глубокие рытвины.

Дорога, вернее, то, что от неё осталось, сразу пошла круто в гору. Она вилась серой, разорванной лентой по склону, теряясь среди валунов и чахлых горных сосенок. Камни звенели под железными ободками колёс, возок то и дело кренился, проваливаясь в ямы. Ехать пришлось шагом. Сравнительный покой и скорость большака остались позади — теперь начиналось испытание на прочность.

Гринса, чей маранои легко скакал по камням, поравнялась с Богданом.

— Весёлая дорожка. Прямо как дома, на Скальных Гривах. Только там хоть тропы были, а это… — она оглядела развал крупного булыжника, который пришлось объезжать, — это похоже на русло высохшего потока, по которому катапультой стреляли.

— Лишь бы она вывела, куда надо, — прокомментировал Богдан, стараясь выбирать путь помягче для колёс. Он украдкой взглянул на Огнезу и Лиаса в кузове. Девочка крепко держалась за планки, а писарь, казалось, пытался раствориться среди мешков, каждое потряхивание заставляло его вздрагивать.

Золото полей осталось позади, сменившись синевато-серыми валунами и тёмными зарослями леса. Тишина здесь была иной, глубокой, наполненной далёким шумом ветра в ущельях и редкими криками хищных птиц. Солнце, опускаясь, бросало длинные, искажённые тени от валунов, превращая дорогу в череду световых и тёмных пятен.

Богдан почувствовал знакомое, противное ощущение у себя на спине — будто между лопаток снова прицепили мишень. Тогда, как и сейчас, за ними, а вернее за Огнезой, охотилась целая орда Скалига. Теперь их снова выбрали целью. Это знание — что ты не просто путник, а мишень, за которой ведут расчётливую охоту, — било по нервам сильнее любой внезапной опасности. Он снова вёл маленькую группу через опасную землю, снова ловил себя на том, что сканирует горизонт не просто так, а в поисках конкретной угрозы, идущей по их следам. История, казалось, безжалостно повторялась, и от этого мысли становились тяжёлыми и горькими.

Глава 2

Глава 2. Каменоломня.

Возок, поскрипывая, медленно пробирался по разбитой дороге, вьющейся у самого подножия горного хребта. Слева, за узкой полосой высохшего кустарника, начинался лес — густой, тёмный, пахнущий влажной хвоей. Стволы вековых деревьев стояли плотной стеной, сплетаясь ветвями в сплошной, почти непроглядный полог. Справа же земля резко шла вверх, превращаясь в каменистые склоны, поросшие цепким бурьяном и усеянные серыми валунами, похожими на окаменевших исполинов, застывших в вечном падении.

— Дорога, говорила она… — проворчал Богдан, отчаянно вытягивая вожжи, чтобы вытащить переднее колесо из очередной промоины, размытой дождями. — Больше похоже на американские горки для психов-экстремалов.

Возок отчаянно раскачивался, подскакивая на валунах и кренясь в глубоких рытвинах. Каждое колесо жило своей жизнью, и казалось, что вся конструкция вот-вот разлетится на щепки.

— Благодарь, а что такое «амеканкие горки»? — спросил Лиас, едва удерживаясь на своём месте и хватаясь за борта.

— Развлечение, — отрывисто ответил Богдан, стараясь удержать мараноев на относительно ровном участке. — Для веселья. Представь тележку, которая мчится с горы по рельсам в петлю.

В этот момент правое колесо угодило в глубокую, скрытую промоину. Возок резко накренился, древесина скрипнула с жутким напряжением. Огнеза взвизгнула и, потеряв равновесие, вместе с парой тюков с припасами покатилась через весь кузов прямо на Лиаса.

Кряк!

— Ой-ой-ой-ой! — вырвалось у писаря, когда на него обрушился весь этот груз. — Мои рёбра… Дикие развлечения в мире скитальцев. Неудивительно, что благодарь перебрался к нам.

— Зато нас на ней не найдут, — отозвалась Гринса, чей маранои скакал по камням с кошачьей лёгкостью. Она оглядывалась, её бирюзовые глаза сканировали склоны. — Если, конечно, не сгинем, разбившись об эти камни.

Впереди показались высокие отвалы битого камня — груды серого щебня, поросшие чахлым бурьяном. Затем взору открылась каменоломня. Скала здесь была будто искусно разрезана гигантским ножом: она поднималась ярусами, ровными уступами, на каждом из которых зияли тёмные прямоугольные провалы заброшенных карьеров. Идеально ровные стены прорезей, прямые углы, следы клиньев и пил. Время и ветер ещё не успели сгладить следы упорного труда.

У самого подножия этого каменного каскада, в тени высокого откоса, притулилась постройка. Небольшая, приземистая, сложенная из массивных блоков, что когда-то вырубали из скалы. Ни окон, ни украшений — только грубые стены толщиной в два блока и низкая, просевшая крыша из деревянных плах, засыпанных потрескавшейся глиной. Дверь, дубовая, с почерневшими железными накладками, висела на трёх массивных петлях, словно приглашая войти в прохладный мрак. Это была не жилая изба, а скорее склад или временное укрытие для рабочих — суровое и функциональное.

Богдан лишь мельком глянул на каменную коробку, его внимание было приковано к дороге. Он уже собирался щёлкнуть языком, подгоняя мараноев, когда Огнеза, выглянув из-под тента, не сказала, а выдохнула, прижав ладонь ко рту:

— Бакх… Сзади.

Он обернулся, ледяная игла скользнула вдоль позвоночника.

Внизу, на повороте, где они только что были, показались всадники. Сначала это были лишь быстро движущиеся тени в облаке пыли. Поток тёплого вечернего воздуха донёс отдалённый, но чёткий топот множества копыт. И вот уже можно было разглядеть их — больше десятка всадников верхом на маранои, в лёгких чешуйчатых доспехах, с кривыми саблями у пояса и короткими луками за спиной. Они ехали быстро, слаженно, будто вытканная из стали и скорости гибельная лента.

А впереди всех скакал белый ушан — громадный, как лошадь, кролик с мускулистыми задними лапами, красными глазами и длинными, торчащими ушами, которые ловили каждый звук. На его спине, в седле, украшенном потёртой серебряной насечкой, сидел всадник в тёмно-сером плаще, с капюшоном, наглухо наброшенным на голову. Из-под него виднелся только острый, бритвенной чистоты подбородок.

Бандиты, заметив их, заулюлюкали. Звук был нечеловеческим — торжествующим, кровожадным, похожим на вопли ночных хищников, напавших на след. Они подняли в воздух оружие, один из них, детина с лицом, изуродованным оспой, встал в стременах и пронзительно свистнул, тыча пальцем прямо на возок.

— Заметили! — Гринса, оставаясь в седле, резко развернула своего мараноя на месте, её рука легла на рукоять алебарды. — Бакха, они настигнут нас меньше чем через минуту! По этой дороге мы не уйдём — они быстрее!

Её маранои, почуяв напряжение, беспокойно перебирал ногами, готовый в любой момент рвануть вперёд или в сторону.

Богдан молниеносно оценил ситуацию. Глаза метнулись к лесу — густо, не пробраться. К скалам — круто, не забраться. К дороге вперёд — разбита, не уехать. И к той самой каменной постройке у подножья каменоломни — приземистой, без окон, с одной дверью.

— Укрепимся в той постройке! — решил Богдан. Он резко потянул вожжи вправо, направляя взмыленных мараноев и скрипящий возок к приземистому каменному строению у подножия скалы.

Возок, подпрыгнув на последних камнях, тяжело остановился прямо перед широким проёмом раскрытых ворот. Отсюда, из полумрака внутреннего помещения, пахнуло сыростью и пылью.

— Все внутрь! Быстро! — Богдан уже спрыгивал с козел. Маранои метались, закатив белки глаз, чуя приближающуюся опасность. — Гринса, отпусти мараноев в лес! Пусть бандитам не достанутся.

Амазонка, не теряя ни секунды, взмахнула ножом, перерезав постромки. Ещё один резкий взмах — и ремни её собственного седла расстегнулись. Она шлёпнула своих скакунов по крупам.

— Бегите, глупые! — бросила она им вслед, и животные, фыркая, ринулись прочь от дороги, в спасительную чащу.

Богдан и Гринса схватились за оглобли, закатили возок внутрь, схватились за массивные створки ворот, затворили проход.

— Возок — к воротам! — скомандовал Богдан. Лиас и Огнеза, поняв замысел, упёрлись в задний борт. Всем телом, с хрипом и скрежетом колёс по земле, они сдвинули тяжеленную телегу с места и покатили её назад, к только что закрытым воротам. Они вкатили её вплотную, развернув так, чтобы весь массивный кузов лёг поперёк створок, намертво придавив их своей тяжестью.

— Всё, что есть тяжёлое — к колёсам и бортам! Чтоб ни сдвинуть, ни качнуть!

Гринса подкатила пустую бочку, втиснув её под ось. Богдан и Лиас натаскали груду камней и каменных обломков, завалив ими пространство между колёсами и полом. Огнеза приволокла сломанную деревянную лежанку, вклинив её между бортом и стеной. Теперь возок стал барьером, вросшим в проём.

Помещение оказалось просторным, как казарменный барак. Под ногами — утрамбованная земля, перемешанная с каменной крошкой. Стены, сложенные из грубых, поросших серым лишайником блоков, подавляли своей массивностью. Противоположную от входа стену заменяла скала.

Прямо над головой на толстых балках лежали грубые деревянные плахи, засыпанные сверху плотным слоем глины. С этой импровизированной кровли свисали седые гирлянды паутины, и в нескольких местах сквозь глиняную корку пробивались чахлые, мёртвые стебли сухого бурьяна.

Обстановку составляло лишь то, что не стало ценной добычей для мародёров: в углу валялась пустая, рассохшаяся бочка из-под извести, несколько сломанных кайл с истлевшими древками, да груда мелкого щебня у скальной стены. В другом углу темнел очаг, сложенный в виде тумбы из камней. В чашеобразной выемке всё ещё лежали недогоревшие угли и поленья. Над очагом в крыше зияло чёрное, как вход в колодец, отверстие дымохода.

В стенах, сложенных из грубых блоков, не было окон, но между камнями зияли узкие, неровные щели. Богдан прильнул к одной из них. Обзор был ограниченным, но он увидел достаточно: всадники, человек пятнадцать, уже спешивались на площадке перед каменоломней, окружая их убежище широким полукольцом. Впереди всех, неподвижный, как статуя, сидел на своём белом ушане всадник в капюшоне.

Богдан, не отрываясь от узкой щели между блоками, видел всё чётко. Всадник в капюшоне медленно подъехал на своём ушане к самому фасаду постройки. Он наклонился к одному из бандитов — коренастому рубаке с секирой. Губы под капюшоном шевельнулись, произнося короткую, неразборчивую инструкцию. Бандит кивнул, его лицо, покрытое шрамами, исказила усмешка. Он сделал шаг вперёд, сложил ладони рупором и рявкнул так, что эхо откатилось к лесу:

— Слушайте сюда! Воля атамана Маргамаха! Открывайте и вылезайте всем скопом, руки чтоб были пусты! Сдадитесь — живыми останетесь! Решите упрямиться — пеняйте потом на себя! Больше слов не будет!

Слова повисли в вечернем воздухе. Ответ пришёл не от Богдана. Гринса, прильнув к соседней щели, набрала в лёгкие воздуха и выдала в узкую прорезь такой монолог, от которого даже вековые камни, казалось, слегка покраснели. Она детально, с искренним чувством и богатым словарным запасом, описала бандитам их генеалогическое древо, перспективы и физическую возможность совершить с собой нечто очень нетривиальное и географически сложное. Звучало это убедительно, образно и не оставляло сомнений.

Мгновенная тишина сменилась рёвом ярости. Коренастый бандит, передавший ультиматум, побагровел и выхватил секиру.

— А ну, суки, ломайте всё! Выкурим их!

На ворота обрушился первый дружный натиск. Трое здоровяков с разбегу ударили в дубовые створки плечами. Всё здание содрогнулось, с потолочных плах посыпалась сухая глина. Возок, упёртый в ворота, жалобно затрещал, но его массивный кузов, подпертый камнями, выстоял.

В узкие зазоры между косяком и створкой, в стыки кладки полезли лезвия — кривые ножи, короткие мечи. Сталь заскрежетала по камню. Один особенно длинный клинок просунулся рядом с Лиасом и рванул его плащ, когда тот отскакивал. Писарь вскрикнул и кубарем откатился к центру помещения.

Богдан, не меняя позиции, видел, как двое бандитов с повязками на головах пытаются втиснуть в вертикальный шов между двумя блоками заострённый лом. Камень дрогнул, из старого раствора посыпалась крошка.

Богдан плавно выхватил Гракх. Выбрав момент, когда лом на секунду замер в щели, он сделал резкий, точечный выпад. Клинок вошёл в тот же узкий зазор с соколиной точностью.

Снаружи раздался короткий, обрывающийся крик, полный больше изумления, чем боли. Он сменился тяжёлым стуком падающего тела и глухим ударом лома о каменные плиты. Богдан выдернул клинок назад. На самое остриё, сантиметров на пять, алела тёмная полоса.

Гринса опустилась на одно колено и, изогнувшись, ловко нырнула под кузов возка, служившего баррикадой. В узком промежутке между колёсами и земляным полом мелькнула тень. Её рука с широким ножом молнией просунулась в щель между нижним краем ворот и порогом и нанесла два резких, режущих удара.

Снаружи раздались злые вскрики — тот звук, который издают, когда внезапно чувствуют острую боль, но ещё не поняли её источник. Кто-то грузно отпрыгнул от ворот, ругаясь.

В этот момент с потолка, с гулом, от которого вздрогнули балки, посыпалась пыль и кусочки сухой глины. По деревянным плахам над их головами тяжело и неуверенно протопали шаги. Кто-то забрался на крышу.

Богдан сделал шаг вглубь помещения, туда, где через широкую трещину между потолочными плахами падала струйка пыли. Он резко занёс Гракх и с силой, коротким тычком, вонзил клинок вертикально вверх. Лезвие прошло между плах, пронзило глиняный ковёр крыши.

Сверху донесся сдавленный, дикий вопль. Послышался шум падения, скрежет по глиняной кровле, а затем тяжёлый, глухой удар о землю снаружи.

Сквозь щели было видно, как двое бандитов бросились к распластанной у стены фигуре, пытаясь подтащить раненого в укрытие. Один из них, широкоплечий детина, наклонился особенно низко. Рука Богдана вновь совершила короткое, невидное снаружи движение. Клинок пронзил узкую щель между блоками на уровне пояса.

Второй крик, обрывистый и хриплый, слился с первым. Наклонившийся бандит рухнул на товарища. Оставшийся в живых, вытаращив глаза, попятился от стены, оставив обоих там, где они упали.

Снаружи воцарилась тишина. Удары в ворота прекратились. Слышался только тяжёлый, прерывистый хрип раненого и отступающие шаги. Бандиты отходили от стен. Штурм захлебнулся.

Богдан медленно вытер лезвие о край плаща.

— Неплохо получается. Где-то треть отряда из строя мы уже вывели.

— Бакха, не расслабляйся. Их ещё с десяток.

Тишина после отступления бандитов продержалась недолго.

Резкие щелчки тетивы разорвали воздух снаружи. Свист, и в деревянные плахи крыши с глухим стуком вонзились первые огненные стрелы. Толстые, с широкими наконечниками, их древки были туго обмотаны пропитанной смолой паклей, которая пылала яростным, коптящим пламенем.

Запах гари тут же наполнил помещение, едкий и тревожный. Огнеза закашлялась, закрывая рот рукавом.

Огненные стрелы впивались в старую крышу над их головами. Некоторые с глухим стуком застревали в толстом слое глины, оставляя чёрные подпалины. Другие, ударившись о каменные стены, отскакивали, рассыпая искры. Но несколько штук нашли щели в обмазке и, зацепившись за балки или вонзившись между плахами, продолжали упорно тлеть и разгораться, наполняя пространство под крышей удушливым дымом.

— Нас хотят поджечь! — Лиас вжался в скальную стену, глядя, как одна из стрел угодила в щель и вонзилась в земляной пол.

— Пусть пытаются, — сквозь зубы процедил Богдан, не сводя глаз от щели между блоками. — Камень не горит.

Большинство стрел гасло, не успев раздуть серьёзный огонь, лишь оставляя чёрные подпалины и стойкий запах гари.

Богдан прильнул к другой щели, дающей обзор на опушку леса.

Там кипела работа. Несколько бандитов, согнувшись, валили молодое дерево. Удары топоров раздавались часто и деловито. Дерево затрещало, наклонилось и с грохотом, поднимая тучи хвои и пыли, рухнуло на землю. Тут же к нему бросились другие, отсекая сучья, обтёсывая ствол.

— Они делают таран, — холодно констатировал Богдан, отходя от стены. Ворота, даже подпертые возком, могли не выдержать удара тяжёлого бревна, которое несла толпа. Мозг Богдана работал с бешеной скоростью, в поисках выхода. Что можно использовать?

Пустая бочка из-под извести… сломанные кайлы… пятно старого очага с грудой пепла и головешек… И возок. Припасы!

— Гринса! — его голос прозвучал резко, но ровно. — Растолки головешки из очага. Мелко, в пыль. Чем-нибудь тяжелым. Камнем, например. Ну, просто в пыль.

— Хорошо, Бакха, — амазонка, не задавая лишних вопросов, схватила один из камней от очага и принялась с силой растирать обугленные поленья в неглубоком каменном очаге.

Сам Богдан полез в кузов возка. Среди мешков и свёртков его пальцы наткнулись на глиняный бок. Он вытащил приземистый широкий горшок, плотно запечатанный восковой плёнкой. Внутри плескался густой, беловатый жир, запасённый для приготовления пищи.

Богдан засыпал в горшок угольную пыль и тщательно перемешал содержимое. Получилась блестящая, отвратительно чёрная масса, пахнущая гарью и салом. Сверху бросил горящую паклю от одной из зажигательных стрел. Огонь попал на благодатную почву. Жир стал закипать, потрескивать. Горшок заурчал.

Обтёсанное бревно длиной в два человеческих роста уже несли к воротам. Всадник в капюшоне наблюдал с безопасного расстояния, его поза выражала холодное удовлетворение.

— Лиас, держи, — Богдан протянул писарю горшок, — слушай внимательно. Ты должен вылезти на крышу через дымоход. Он узкий, ни я, ни Гринса не протиснемся. Ты — проскользнёшь. Заберёшься на крышу, и швырнёшь в них этот горшок. Целься в сам таран или в землю перед ними, чтобы горшок разбился. Понял?

— Что это… — начал Лиас, но его перебил громкий скрежет и гул голосов снаружи. Таран ударил в ворота. Всё строение задрожало, выпустив облако пыли. Возок сдвинулся, но устоял.

Бледный, как полотно, Лиас молча кивнул. Он посмотрел на горшок с бурлящей внутри смесью, потом на узкое чёрное отверстие дымохода в стене. Его руки дрожали, но он сделал шаг вперёд. Забрался на каменную тумбу очага, ухватился руками за неровные края кладки и…

Именно в этот миг в отверстие дымохода с лёгким свистом влетела огненная стрела и, воткнувшись в брус подпорной балки крыши, недалеко от головы Лиаса. Писарь обладал яркой фантазией. Он отчётливо, с ясностью, представил, как этот пылающий наконечник мог бы вонзиться не в балку, а ему в висок.

— А-а-а… — вырвался у него короткий, сдавленный выдох. Глаза закатились, пальцы разжались, и он рухнул вниз, прямо на подставленные руки Гринсы. Падающий горшок успел поймать Богдан и поставил на очаг. Жир расплескался, и он обжёг себе пальцы.

— Ушастый! — амазонка удержала обмякшее тело писаря и с лёгкостью опустила на пол. Она потрогала его шею, убедилась, что жив, и фыркнула, глядя на его бледное, закопчённое лицо. — Ах ты книжный червь! Что ж ты такой ранимый!

Второй удар тарана сотряс строение. Возок откатился. Третьего удара баррикада могла и не выдержать.

Огнеза, молча наблюдавшая за происходящим, вдруг метнулась вперёд. Она схватила горшок с бурлящей смесью.

— Оги! — крикнул Богдан, — Не смей! Назад!

Огнеза не слушала. Девочка, не обращая внимания на его окрик, ловко, как ящерица, втиснулась в отверстие дымохода. Её худенькое тело, не такое громоздкое, как у взрослых, легко проскользнуло вверх через узкое отверстие.

— Чёрт! — выругался Богдан, бросаясь к основанию дымохода, но помочь уже не мог.

Сверху, снаружи, послышался лёгкий скрежет — это Огнеза выбралась на крышу. Раздался топот её ног. Она двигалась быстро, низко прижимаясь к поверхности, держа перед собой пылающий горшок, как страшный дар. Вечернее солнце светило ей в спину, её маленькую фигурку бандиты не заметили.

Внизу, у ворот, бандиты уже заносили таран. Раздалась короткая, дружная команда, и тяжёлое бревно в руках восьми человек рванулось вперёд, набирая скорость для сокрушительного удара.

Именно в эту секунду с крыши сорвался и полетел вниз маленький огненный снаряд.

Горшок, описав в воздухе короткую дугу, разбился о бревно тарана с треском. Содержимое — густая, горящая жижа — брызнуло во все стороны веерными брызгами.

Эффект превзошёл все ожидания. Горящий жир, оказавшийся на воздухе, моментально вспыхнул. А смешанный с угольной пылью, его капли липли к коже и одежде. Они брызнули на одежду бандитов, их руки, лица, на дерево тарана. И всё это объял огонь. Мгновенно образовался пылающий шар, охвативший переднюю часть бревна и людей, его несших.

Раздались нечеловеческие вопли. Бандиты бросили таран, забились на земле, пытаясь сбить с себя липкое, неумолимое пламя. Один, объятый огнём с головы до ног, побежал к лесу, оставляя за собой чёрный дымный след и душераздирающие крики. Запах горелого мяса, волос и дерева ударил в нос даже сквозь каменные стены.

Таран, охваченный пламенем, беспомощно рухнул на землю, продолжая гореть ярким, жутким костром у самых ворот. Хаос и паника охватили бандитов, их боевой порядок рассыпался в попытках помочь горящим или просто отпрыгнуть от бушующего огня.

На крыше, у самого края, привстав на колени, виднелась маленькая тёмная фигурка Огнезы. Она смотрела вниз на результат своей работы. Зарево пожара освещало её лицо, на котором не было ни страха, ни торжества. Только сосредоточенное, взрослое внимание.

— Бакха? Где ты такому научился? — удивилась амазонка.

— Да так. Между делом изучил алхимию. Когда ты пыталась меня догнать и убить.

Разбойникам пришлось остановить штурм. Они «зализывали раны». Но отступать не сп�