Сталь, поющая в небе чудес
Пролог: Последний обычный миг
Художественное повествование от имени КВС Алексея Гордеева:
В авиации ценят тишину. Не ту, что в салоне, когда пассажиры, наконец, угомонятся у иллюминаторов. А внутреннюю. Ту тишину, которая опускается на тебя, как шлем, когда ты идешь на предварительную подготовку. Мир сужается до листка с метеосводкой, цифр давления и температуры, жирных линий маршрута на бумажной карте. Воздух в диспетчерской вечно пахнет старыми коврами, холодным кофе и легкой усталостью – запах нормальности, запах дома.
Сегодняшний борт – мой старый знакомый, RA-64507, Ту-214. Машина без характера, что в нашем деле – комплимент. Проверил её, как всегда, собственной рукой, погладил ладонью по холодной обшивке у крыла. Не сентиментальность – ритуал. Диалог без слов: «Я тебе доверяю, ты мне – тоже». Второй пилот, Игорь Репин, уже сидел в кабине, настраивая частоты. Парень старательный, из тех, кто верит, что мир можно описать алгоритмами. Ну что ж, пусть верит. Знакомый треск в наушниках, голос диспетчера Перми, Вадима, с которым мы лет двадцать знакомы – он всегда говорит чуть медленнее, чем надо, будто каждое слово взвешивает.
– «Аэрофлот 2140, доброе утро, Алексей. На эшелоне ждём небольшую болтанку, как вчера на разломе, помнишь? После выхода – сплошная. Всю картину прислал. Рубеж проходим по плану?»
Голос Вадима был ровным, сонным. Таким же, как бескрайняя тайга под нами – зелёное, бездумное море, где время течёт по иным, медленным законам. Я бросил взгляд на радар: небольшое пятно помех, обычное для этих мест, где соприкасаются пласты земные. Урал – это шов на теле планеты, всегда о чём-то бурчит.
– «Помню, Вадим. Сделаем, как вчера – левее. Готовы эшелон набирать».
За моей спиной, в салоне, кипела своя, мелкая жизнь. Старшая, Таня Марина, голосом, тёплым, как свежий хлеб, укладывала в ручную кладь капризного малыша, чья мать уже сияла благодарностью. Студенты галдели над планшетом, показывая друг другу какие-то карты – не наши, навигационные, а старинные, с чудищами на краях. Бабулька в цветастом платочке, похожая на гриб-боровик в человеческом обличии, старательно заворачивала в газету бутерброд с колбасой, обрядовый жест каждого провожающего в дальний путь. «Новый русский» у первого ряда нервно щёлкал золотой зажигалкой, его вселенная помещалась в кейс с деньгами, и он не знал, что здесь она – самая хрупкая вещь на свете.
Игорь щёлкнул тумблером.
– «Красота. Всё зелёное. Прямо как в симуляторе».
– «В симуляторе не болит спина после десяти часов в этой каменной раковине», – буркнул я, но беззлобно. Мой мир был на месте: стальная птица, чёткий план, люди, каждый в своей роли. Даже странная, почти мистическая полоса сплошной облачности впереди не пугала – просто фактор, как ветер. Мы её обойдём. Мы всегда всё обходили.
И вот эта тишина. Не внутренняя, а внешняя, в эфире. Наступила внезапно, будто кто-то гигантской ладонью придавил все передатчики на тысячу километров. Вадим замолчал на полуслове. На смену привычному фону – шипению, пискам, чужим разговорам – пришла пустота. Глухая, абсолютная, звонкая. Такой тишины не бывает в небе. Так бывает только в глубокой пещере или в космосе.
Я посмотрел на Игоря. Он уже смотрел на меня, брови ползли вверх. В его глазах читался не страх, а чистое, почти математическое недоумение. Это было хуже. Сбои бывают. Но при полном здравии всех систем – такого не бывает. В салоне ещё царила тихая дрема, кто-то смеялся. Они не знали, что наша стальная скорлупа уже плывёт не в потоке знакомых радиоволн, а в какой-то иной, густой и беззвучной субстанции. Я взял штурвал чуть крепче, почувствовав под пальцами привычную, чуть шершавую кожу.
«Спокойно, – сказал я себе, а потом, вслух, Игорю. – Держи курс. Это, наверное, у них… глюк». Последнее слово повисло в воздухе дурацким, детским оправданием.
А впереди, за лобовым стеклом, та самая «сплошная» облачность из метеосводки сгущалась, но это было не облако. Это было Молоко. Белое, непроницаемое, без теней и переливов, будто кто-то вылил гигантскую банку густой сметаны между небом и землёй. Оно не пульсировало, не клубилось. Оно просто было. И оно ждало.
Я откашлялся, нажал кнопку общего оповещения. Голос лёг ровно, без единой дрожи, вышколенный годами. «Экипаж, готовимся к небольшому изменению маршрута из-за погодных условий. Просьба к пассажирам вернуться на свои места и пристегнуться». Ложь, произнесённая уверенным тоном, – первое оружие капитана против хаоса.
Мы вошли в белизну. И мир пропал.
Глава 1: Молоко и сталь
Белизна.
Не ослепляющая, а вязкая, как вата, забивающаяся в уши, в глаза, в мозг. Приборы передо мной жили своей, сумасшедшей жизнью. Высотомер безвольно полз вниз, будто мы падали в бездонный колодец из молока. Вариометр замер, не в силах определить, поднимаемся мы или тонем. И главное – тишина в эфире. Та самая, звонкая, мёртвая. Я несколько раз вызвал диспетчера, на всех запасных частотах, голосом, в котором уже не было и тени бытового спокойствия.
– «Пермь, Аэрофлот 2140, экстренно! Отзовись!»
Только шипение. Не эфирное, а какое-то органическое, будто мы летели сквозь лёгкие спящего гиганта.
– Игорь, что с навигацией?
– Спутники… все. Нет сигнала. Инерциальная сходит с ума. Мы… мы не там.
Он не смотрел на меня. Уставился на мультифункциональные дисплеи, где карта местности медленно расползалась в цифровой каше, уступая место пустому серому полю. Его вера в алгоритмы трещала по швам, и я видел, как по его скуле дёргается нерв. Хорошо. Пусть дёргается. Значит, мозг работает.
Я оторвался от приборов, вглядываясь в лобовое стекло. Это была не облачность. В облаке есть жизнь – клубы, просветы, игра света. Здесь была лишь однородная, бездонная белизна. Она не отражала света наших фар, а поглощала его, как болото. Воздух в кабине стал густым, давящим. Давление падало, уши закладывало, но не с той стремительностью, как при разгерметизации. Медленно, нехотя, будто мир вокруг выкачивали из-под нас.
И тут случилось странное. Мой взгляд упал на штурвал. На мои собственные руки. Кожа под светом приборов казалась неестественно бледной, почти фосфоресцирующей. И мне, почему-то, вспомнился дед, деревенский старик, который говаривал, сидя на завалинке: «Есть над облаками места, Алёха, где бес пути крестится. Молоко небесное. Заблудишься – век будешь искать дорогу к родному порогу». Я тогда смеялся. Сейчас смешить перестало.
– Командир! – Игорь вырвал меня из воспоминаний. Его палец ткнул в радар. – Впереди… какая-то граница. Резкая.
На экране действительно чётко прорисовывалась стена. Прямая, как по линейке, граница между хаосом помех и… чистым пространством. Мы приближались к ней с пугающей скоростью.
– Готовься к выходу. Может тряхнуть, – скомандовал я, хотя понятия не имел, к чему готовиться. Взял штурвал крепче. «Просто погодный фронт», – упрямо твердил я себе. «Просто аномалия. Сейчас выскочим, и Вадим будет материться, что мы с курса сошли».
Мы вошли в «стену».
Мир не тряхнуло. Его выключили.
Белизна исчезла мгновенно, как будто кто-то сорвал с наших глаз влажную тряпку. И открылась картина, от которой у меня, у бывалого лётчика, привыкшего к видам из стратосферы, сердце на секунду встало, а потом заколотилось с бешеной силой.
Небо. Но не наше. Оно было пронзительно-фиалковым, даже здесь, днём. По нему плыли, не торопясь, две луны – одна большая и серебристая, другая поменьше, с рыжеватым отливом, как медный грош. Солнце висело ниже и светило жёстче, отбрасывая длинные, уходящие за горизонт тени от облаков, похожих на замшевые горы. А внизу… не тайга. Бескрайняя равнина, поросшая не лесом, а чем-то вроде гигантского папоротника и лиловых вересков. И никаких огней городов. Ни единого признака человека. Только вдалеке змеилась река, сверкая под двойным лунным светом, как расплавленное серебро.
В кабине повисло гробовое молчание. Игорь замер, разинув рот.
– Это… графика сбойная? – выдавил он наконец идиотский вопрос, последний бастион разума.
– Нет, – хрипло ответил я. – Это пейзаж.
И в этот момент движение слева привлекло мое внимание. Я повернул голову и увидел Её.
Она летела параллельным курсом, метров на двести ниже, и с любопытством разглядывала нас сквозь круглые стёклышка очков, съехавших на кончик носа. Ступа. Помятая, дымящаяся. Платок в горошек. Крючковатый нос. И клюка, которой она небрежно подправляла курс, точно я ручку направления.
– Блядь, – тихо, но с чувством, сказал Игорь. Это было не ругательство, а констатация факта. Молитва атеиста, увидевшего ангела. Неправильного ангела.
– Баба-Яга, – прошептал я, и язык не повернулся назвать это галлюцинацией. Она была плотнее, реальнее нас самих. От неё тянуло дымком, лесом и немыслимой древностью.
Наше молчаливое созерцание длилось секунды. Потом она что-то крикнула. Не слова, а скрипучее ворчание, унесённое ветром. И энергично помахала нам клюкой, явно указывая: «Пошёл вон с моей воздушной трассы!»
Инстинкт сработал раньше мысли. Я резко взял штурвал на себя и дал правую педаль. Машина, послушная, рванула вверх и в сторону. В салоне послышался испуганный гул. Я проигнорировал его. Мой взгляд уже метнулся по горизонту и зацепился за новую точку. На фоне медной луны, чётко и страшно, вырисовывался трёхглавый силуэт. Он плыл в отдалении, величественный и неспешный. Каждая голова, повёрнутая в свою сторону, внимательно обследовала свои владения. От него веяло такой первобытной, неоспоримой силой, что даже сквозь бронестекло и гул двигателей стало холодно.
– Горыныч, – констатировал Игорь уже почти апатично, как будто считывал с радара данные о встречном воздушном судне «Боинг-747». Его разум, не выдержав перегрузки, перешёл в чисто профессиональный режим. – На удалении… примерно десять километров. Не наш курс.
– Теперь наш, – скрипнул я. – Садиться. Немедленно. Пока они не решили, что мы такая дичь, на которую открыт сезон.
Мой взгляд упал на бескрайнее поле внизу, у самого края того странного леса из гигантских папоротников. Ровное, без камней. Без вариантов.
– Марина, – нажал я кнопку. Голос прозвучал чужим, но твёрдым. – Готовь салон к жёсткой посадке. Немедленно. Это не шутка.
Её ответ был мгновенным, без тени паники, только лёгкая хрипотца выдавала напряжение: «Экипаж, заняли места для аварийной посадки. Понял, командир».
Я отключил связь и перевёл взгляд на Игоря.
– Убери закрылки. Плавно. Посадка будет на брюхо, шасси не выдерживает этого грунта. Рассчитываю на полосу… вот там.
Я показал пальцем. Он кивнул, бледный, но собранный. Его пальцы уже летали по панели, выполняя команды. Хороший парень. Не сломался.
И мы пошли вниз. В этот фиолетовый, двойно-лунный, абсолютно безумный мир. Сердце колотилось не от страха, а от яростного, почти животного негодования. Я, Алексей Гордеев, командир воздушного судна, прошедший сквозь десятки настоящих штормов, мастер своего дела, сейчас должен сажать современный авиалайнер в чистом поле, потому что в небе курсирует сказочная нечисть. Это была личная обида. Обида пилота, у которого отняли его небо и выдали взамен какую-то иллюстрацию из книги, которую я в детстве не любил.
Земля росла с пугающей быстротой. Папоротники оказались в два человеческих роста. Я поймал горизонт, выровнял крен. Последние метры…
– Держись! – крикнул я Игорию, больше из привычки.
Первый удар. Жёсткий, сухой. Фюзеляж содрогнулся, заскрежетал. Что-то хрустнуло с правого борта – шасси или обшивка. Мы пронеслись по полю, выдирая с корнем лиловый вереск и оставляя за собой глубокую, раневую борозду. Двигатели, с ревом отработавшие свой последний в этом мире привычный цикл, затихли. Тишина, наступившая после оглушительного грохота, была почти физически давящей.
Мы остановились. Накренившись на правый борт. Живьём.
Я откинулся в кресле, позволив себе на секунду просто дышать. Ладони отлипали от штурвала. В ушах звенело. Потом включился командир.
– Отчёт, – сказал я Игорю.
– Электрика… в норме. Герметичность… вроде цела. Правая стойка… не выдержала. Возможно, повреждён планер в хвостовой части, – он говорил, не отрываясь от загоревшейся табло.
– Таня, твой отчёт, – в микрофон.
Через мгновение её голос, чуть напряжённый, но чёткий: «Салон в порядке. Есть испуг, паники нет. Незначительные ушибы, медик осматривает. Командир, что… что это было? И где мы?»
Я посмотрел в лобовое стекло. На опушке леса уже собирались фигурки. Люди? Не совсем. Одежда грубая, не нашего покроя. Они стояли кучкой, не решаясь подойти, и указывали на нас пальцами.
– Это, Таня, – сказал я, выдыхая, – похоже, новый рейс. С очень долгой пересадкой. Готовь НЗ. И скажи всем… что мы живы. А остальное – выясним.
Я отстегнул ремни. Пора было выходить и смотреть в глаза этому новому, абсурдному миру. Моей руке, лежавшей на штурвале, вдруг страшно не хотелось его отпускать. Это был последний кусочек моего мира. Стали, логики, порядка.
Снаружи, по фиолетовому небу, проплыла тень ступы. Ягишна делала круг, рассматривая севшую железную птицу. Я встретился с её взглядом через стекло. Любопытным, едким, живым.
И понял: война цивилизаций только что началась. И мы, увы, были не на стороне, у которой есть ракеты.
Глава 2: Территория и порох
Первое, что я ощутил, распахнув аварийный люк и вдохнув воздух этого мира – запах. Не авиакеросина и озона, а влажной земли, прелых листьев, цветущих трав и чего-то острого, пряного, незнакомого. Воздух был густым, как бульон, и таким тихим, что звон в ушах от недавнего гула казался кощунством.
Мы с Игорем выгрузились первыми. Твердь под ногами была упругой, живой. Я обошёл носовую часть. Картина удручала, но была ожидаема: правая стойка шасси сложилась под себя, словно сломанная лапа птицы. Обшивка в районе хвоста была помята, но не порвана. Крылья целы. Не разбился, а приземлился, – с горькой иронией отметил я про себя. Это была единственная хорошая новость.
Из салона уже выстраивали людей. Марина, как полевой командир, ставила бортпроводников в оцепление, организуя вынос НЗ. Пассажиры, бледные, с глазами, полными немого вопроса, кучковались под огромным крылом, словно цыплята. А на опушке, в сотне метров от нас, собиралась толпа. Не толпа – сборище. Мужики с косами и топорами, бабы в платках, и меж них – фигуры пониже, корявые, будто из вывороченных корней. Лешие. Самые настоящие. Один почесал мохнатый бок, глядя на нас, и что-то хрипло сказал соседу.
– Командир, – Игорь подошёл, сжимая в руке пожарный топорик из аварийного запаса. – Что делаем? Мирно или…?
– Пока – как на чужом аэродроме. Вежливо, но с оглядкой на правила, которых не знаешь. Татьяна! – крикнул я.
Она подбежала, в её руках уже был аптечка и рация-переговорка.
– Всё под контролем. Детей и пожилых – в центр. Мужчин, кто может, – по периметру. Учёный требует поговорить с тобой, говорит, надо срочно измерить радиацию.
– Пусть меряет. Готовь площадку под лагерь, но не дальше пятидесяти метров от борта. Это наша крепость.
Именно в этот момент с неба, с характерным шуршанием метлы по воздуху, спустилась Ягишна. Её ступа мягко плюхнулась на землю в двадцати шагах от нас. Местные почтительно расступились. Она выбралась, кряхтя, и, опираясь на клюку, пошла к нам, деловито оглядывая самолёт, как покупательница на рынке осматривает диковинного карпа.
– Ну-ка, ну-ка, – проскрипела она, остановившись перед самым носом Ту-214. – Железяка-то какая здоровая! И гладкая… как жук навозный. Ты чё, коршун железный, на мою трассу полез? Я тебя, пострела, столбовой дорогой мимо Кикиморьих болот навела бы!
Её голос был скрипучим, но в нём не было злобы. Скорее, презрительное любопытство высшего существа к примитивному механизму. Я шагнул вперёд, преграждая ей путь к салону.
– Мы сбились с пути. Нечаянно. Нам нужна помощь: вода, информация.
– Помощь? – Она фыркнула, и из её носа вырвалось две струйки дыма. – Ты у меня, милок, ещё не заплатил за пугание моего домового! Он там, в ступе, до сих пор икает от вашего рёва! И за расчистку поляны… Это мои папоротники, я их для зелья растила!
За моей спиной уже слышались всхлипы. Кто-то из пассажиров начал молиться. Я почувствовал, как привычная схема «переговоры с диспетчером» трещит по всем швам. Нужен был новый язык.
– Мы можем оплатить, – сказал я, вспоминая кейс «нового русского». – У нас есть… диковинные вещи.
Ягишна прищурилась. В этот момент с другой стороны леса раздался протяжный, леденящий душу вой. Не волчий. Более высокий, тоскливый, полный голода. Местные встрепенулись, зашептались. Лешие скрылись среди деревьев.
– Волколаки, – равнодушно бросила Ягишна. – Чуять новую дичь прибежали. Людским духом пахнет, да страхом… Ой, как пахнет! – Она жадно втянула носом воздух. – Ну, железный коршун, твои птенцы жирненькие. Волколаки – народ прожорливый.
Адреналин ударил в виски. Экшен начался не с разговоров, а с войны за выживание.
Из-за деревьев, бесшумно как тени, выскользнули они. Существа на волчьих лапах, но с торсами и лицами, искажёнными звериной мордой. Глаза горели умным, хищным зелёным светом. Их было штук десять. Они не нападали сразу, оценивая. Их взгляды скользили по беззащитным фигуркам у самолёта, задерживались на блестящей обшивке, и в них читалась жадность.
– В борт! Все в самолёт! – закричал я, но было уже поздно. Крайние пассажиры метнулись к трапу, создавая давку. Первый волколак, рыча, сделал прыжок в сторону отставшей женщины.
Мой мозг переключился в режим, который я знал лишь по начетам и одной давней истории на Севере. Защита. Не было оружия. Но был самолёт.
– Игорь! Пожарная система, выход у правого крыла! – рявкнул я. – Струю на правую группу! Марина! Кипяток из титанов – в лица! Мужики, что есть в руках – ломики, стейки, чемоданы! Крыло!
Я не стал бежать к трапу. Я рванул к носовой стойке шасси, к небольшому техническому люку. Открыл его с привычным движением – там лежал тяжёлый монтировочный лом, «кочерга», для механических работ. Холодный вес в руках успокоил.
Первый волколак, добежав до кучки пассажиров, был встречен струёй кипятка из чайника в руках у одной из стюардесс. Он взвыл, отскакивая, шерсть на морде облезла. Но сзади уже подбирались другие. Один из «новых русских» телохранителей (оказалось, их было двое) выхватил из-под пиджака какой-то короткий ствол и грохнул. Звук выстрела, непривычно резкий в этой тихой долине, заставил всех вздрогнуть. Волколак дернулся, но лишь зарычал злее – пуля, похоже, только разозлила его.
– Не помогают! – закричал охранник, отступая.
И тут с правого борта ударила мощная белая струя пены. Игорь, бледный как полотно, но с яростной решимостью на лице, вёл стволом пожарного рукава, смывая с ног двух тварей, пытавшихся обойти. Пена шипела на их шкуре, они катались по земле, выли.
Но трое самых крупных сделали рывок прямо на меня и на Ягишну, которая, казалось, просто наблюдала за суетой.
– Бабка, прочь! – крикнул я, замахиваясь ломом.
– Ой, отстань, летун, – буркнула она. И, не глядя, махнула клюкой в сторону ближайшего волколака.
Не было вспышки света. Просто тварь на полном скаку, как будто врезалась в невидимую резиновую стену, хрустнула носом и отлетела назад, завывая от боли и недоумения.
– Ненасытные твари, – с отвращением сказала Ягишна. – Мой лесной договор не портить! Иди сюда, мохнатый!
Второго волколака, уже прыгавшего на неё с когтистой лапой, она просто ткнула клюкой в живот. Тот завис в воздухе, задрожал всем телом, и из его пасти повалил чёрный дым. Он рухнул на землю, скуля.
Третий был уже рядом со мной. Его горячее, смердящее сырым мясом дыхание обдало меня. Глаза на уровне моих. Инстинкт заставил отпрыгнуть, но каблук сапога зацепился за корень. Я оступился, тварь воспользовалась моментом – прыжок. Я успел выставить лом перед собой. Когтистая лапа ударила по металлу, вырвав его из рук. Я откатился, нащупывая на земле что-то тяжёлое – обломок панели обшивки.
И тут с неба, с оглушительным рёвом, обрушился Горыныч.
Он не нападал на нас. Он пришёл на пир. Огромная тень накрыла поле. Все замерли. Центральная голова Змея, с холодными, как озёрная гладь, глазами, смотрела на дерущихся. Левая голова, хищно щерясь, следила за волколаками. Правая, самая любопытная, уставилась на самолёт.
Рёв, исходивший сразу из трёх глоток, был неописуем. Это был звук, от которого дрожала земля и с деревьев сыпалась листва. Волколаки, забыв про добычу, жалко поджали хвосты и, визжа, бросились врассыпную в лес. Угроза миновала так же быстро, как и появилась.
Тишина. Тяжёлое, свистящее дыхание Горыныча где-то высоко над нами. Он медленно снижался, явно заинтересовавшись блестящей «дичью».
Ягишна выругалась.
– Вот трёхбашка назойливый! Уйди, говорю! Не твоя это добыча! Я первая увидела! – И она швырнула в него своей клюкой.
Клюка, крутясь, полетела в центральную голову и ударила Змея между глаз со звуком, как будто ударили в медный таз. Горыныч отшатнулся, озадаченно моргнул всеми тремя парами глаз и, недовольно урча, развернулся и поплыл прочь, видимо, не желая связываться с колдуньей из-за такой непонятной диковины.
Я поднялся, отряхиваясь. Лом лежал рядом. Я поднял его. Рука дрожала от ярости и унижения. Нас спасли не мы. Нас спасли местные «аборигены» от местных же хищников. Мы были не воинами, не исследователями. Мы были добычей.
Я подошёл к Ягишне, которая подбирала свою клюку.
– Спасибо, – выдавил я.
– Не за что, – отмахнулась она. – С трёхбашкой я давно спорю за воздушные угодья. А волколаков развелось – тунеядцев проклятых. Ну что, летун, видишь, как тут живётся? Без договарива да без силы – вас тут к ужину слопают.
Она подошла ближе, её нос почти ткнулся в мою лётную куртку.
– Твоя железная птица… она мёртвая. Духа в ней нет. Поэтому все её и хотят: волколак – мясо, Горыныч – блеск, я – железко. А чтобы выжить… ей надо душу вдохнуть. Или… – она хитро прищурилась, – найти то, что её заменит.
– Что? – спросил я, чувствуя, как в её словах кроется не просто блажь, а технологическая инструкция этого безумного мира.
– Живую воду для её железных кишок. Да крылья заговором окропить, чтоб невидимой для духов стала. А главное… – она ткнула клюкой мне в грудь, – капитана, который не боится летать там, где небо – чужое.
Она повернулась и поплёлась к своей ступе.
– Подумай, коршун. А я завтра зайду – поторгуемся за ваши диковинки. И за плату за защиту. Без неё – ночью лешие шаловливые придут, гикнут-пощекочут, народ твой до полусмерти.
Она влезла в ступу и, не оглядываясь, поднялась в воздух, скрывшись за кронами.
Я обернулся к своему лагерю. Люди смотрели на меня. В их глазах был страх, вопрос, и уже – зарождающаяся надежда. Они видели, как я отбивался ломом. Видели, что я не убежал.
– Все живы? – громко спросил я.
– Все, командир, – отозвалась Марина. – Шок, испуг, царапины. Один мужчина подвернул ногу.
– Хорошо. Теперь слушайте все. – Я поднял лом, указывая им на самолёт. – Это – не просто самолёт. Это наш дом, наша крепость и теперь – наш единственный шанс. Здесь иные правила. Чтобы выжить, нам придётся научиться их играть. Первое правило: ночью – никому не выходить за периметр, который обозначим фонарями. Второе: все ценные вещи, все «диковинки» – сдать старшей Марине. Это наша валюта. Третье: завтра начинаем работы по укреплению и… по оживлению нашего корабля.
Я посмотрел на Игоря. Он кивнул, в его глазах горел уже не страх, а азарт инженера, получившего невозможную задачу. Учёный вылез из-под крыла с каким-то самодельным прибором.
– Командир! Фоновое излучение… оно не похоже ни на что! И есть следы мощных энергетических потоков, буквально в километре отсюда! Возможно, источник воды!
Это был первый луч. Первая зацепка. Я глянул на небо, где плыли две луны. Всё было против нас. Но у нас был лом, пожарный рукав, кипяток и мозги. И, кажется, появился первый, скрипучий и жадный, но союзник.
Ночь обещала быть долгой. Но мы уже не были просто пассажирами рейса SU-2140. Мы стали гарнизоном «Железной птицы» на вражеской территории. И гарнизон решил стоять.
Глава 3: Ресурсы и руны
Ночь прошла в тревожном полусне, под аккомпанемент непривычных звуков: уханье филинов размером с телёнка, шелест чего-то большого и скользкого в папоротниках, далёкие, леденящие душу песни – то ли птиц, то ли дев-русалок с ближайшей реки. Мы организовали дежурства. Охранники «нового русского», Сергей и Антон, оказались бывшими «афганцами», и их армейская выучка была к месту. Вместе с Игорем и ещё двумя крепкими мужиками из пассажиров они держали периметр, вооружённые ломами и снятыми с кресел стальными штангами.
Я почти не спал. Сидел у импровизированного костра из сушняка (разводить его научил один из леших, молча подошедший и бросивший в кучу сухих веток горсть блестящего мха – он горел ровно и почти без дыма), и думал. Мысли ходили по кругу: топливо, вода, еда, защита. Авиационный НЗ – галеты, шоколад, вода в бутылках – на пару дней. Потом начнётся голод. Магия магией, но бензопилу бы сейчас… или хоть калаш.
Утром мир предстал в новом свете. Без паники, при холодном свете двух лун, стало видно детали. Папоротники – не просто гигантские. Некоторые были покрыты липкой, сладкой росой, которую с осторожностью пробовали на язык. Учёный-физик, представившийся как Лев Аркадьевич, уже бегал с самодельным электроскопом и вёл записи в блокноте, бормоча что-то об «аномальной ионизации». Бабушка-пассажирка, тётя Глаша, организовала «кухню»: растопила снег с вершин далёких синих гор (его принесла в своём платке Ягишна на рассвете, потребовав за это «одну штучку, что тикает и светится» – будильник из салона), и варила какую-то кашу из найденных похожих на гречу зёрен. Пахло сносно.
Первым делом мы провели инвентаризацию. Итог был и обнадёживающим, и удручающим.
Полезное: Аптечка, инструменты (включая тот самый лом), пожарное оборудование, километры медной проводки и алюминиевых листов обшивки, которые можно снять с неповреждённых участков, батареи аварийных фонарей, пара раций с умирающим зарядом, огромный запас одеял и подушек, алкоголь из duty-free.
Бесполезное (пока): Электроника, деньги, кредитные карты, документы.
Ценное (для торговли): Всё блестящее, тикающее, с экранами. Зеркальца, зажигалки, фонарики, планшеты (которые стали просто красивыми пластиковыми плитками), пластиковая посуда.
Ягишна прилетела, как и обещала, на рассвете. Она привезла с собой не только свой скрипучий голос, но и двух помощников: ворона, который молча и умно наблюдал со ступы, и лешего по имени Коряга – низенького, коренастого, с лицом, напоминающим кору старого дуба.
– Ну что, коршун, готов платить? – начала она без предисловий, похаживая вокруг сложенной в кучу «диковинной» мелочи. – За охрану, за советы, за снежок…
– Готов, – ответил я. – Но платим по результату. Сначала – живая вода. Где её взять?
Ягишна захихикала.
– А, ловкий! Добыть её – задача. Ключ Святогора бьёт из-под Каменной Гряды, в двух ходулях отсюда. Но там сторож.
– Какой сторож?
– Водяной. Старый, вредный. Любит давать воду только за истории. Скучные истории не любит. А ещё… там русалки. Те скучных не любят тоже. Могут защекотать до синих жилок.
Экшен намечался нешуточный. Нужна была экспедиция. Я собрал совет: я, Игорь, Марина, Лев Аркадьевич (как наблюдатель) и тётя Глаша (как знаток «нечистых» мест – оказалось, она в деревне повитухой была и много чего слышала). Охранники Сергей и Антон вызвались идти для защиты.
– Нельзя всех бросать, – сказала Марина. – Я останусь. Здесь тоже нужно порядок держать. Возьмём рацию, если связь… вдруг сработает на малой дистанции в этом мире.
Снарядились на скорую руку. Из пожарных рукавов и палок соорудили нечто вроде носилок для будущей воды. Взяли фонари, ломы, верёвку из аварийных тросов. Ягишна дала каждому по пучку сухой полыни: «От русалок, под пояс. Нюхать будут – чихнут и отстанут». Коряга, наш проводник, лишь хрипло пробормотал: «За мной. Не отставать. Не глазей по сторонам зря – болотный глаз приманите».
Путь лежал через лес. И это был не прогулочный маршрут. Деревья здесь дышали. Буквально. Коряга временами останавливался, прикладывал ухо к стволу, что-то слушал и менял направление. Воздух становился гуще, влажнее. Под ногами хлюпало. Мы шли по краю трясины, где пузыри поднимались со дна, и в них иногда мелькали бледные, похожие на детские лица тени. Тётя Глаша шептала молитвы и крестилась, но шла бодро. Лев Аркадьевич пытался замерять всё, что мог, и чуть не провалился в трясину, увлечённый показаниями своего прибора. Его вытащили за шиворот.
Наконец, вышли к Каменной Гряде – гряде черных, отполированных водой валунов, из-под которых с грохотом вырывался поток кристально чистой, но странно тяжёлой на вид воды. Это был источник. Над ним висел туман, складывавшийся в кольца и спирали. А на самом большом камне, свернувшись калачиком и покуривая трубку из кувшинки, сидел Водяной.
Он был весь из тины, с длинными зелёными волосами, брюхом как пивной котёл и большими выпученными глазами, как у лягушки. Рядом в воде плескались русалки – не красавицы с хвостами, а больше похожие на голых, бледных, длинноволосых дев с слишком острыми зубами и пустыми глазницами. Они тихо смеялись, перешёптываясь.
– Коряга! – булькнул Водяной. – Опять эти… сухопутные? И без подарка?
– С подарком, дедушко, – сказал Коряга, выдвигая нас вперёд. – С историей. Да не простой. Из другого мира.
Водяной прищурился, пустив струйку дыма из трубки.
– Другой мир? Ну-ка, ну-ка… Рассказывай. Если скучно – в болото отправлю кормить кикимор.
И тут я совершил, возможно, первую в истории этого мира техническую презентацию. Я начал рассказывать. О самолётах. О том, как тяжелая железная птица, тяжелее воздуха, может летать. О двигателях, которые пьют жидкий огонь. О приборах, которые видят сквозь облака. О скорости, при которой можно за день облететь половину мира. Я говорил сухо, технически, как на лекции. И видел, как глаза Водяного становятся всё круглее. Русалки притихли, слушая. Даже Коряга кряхтел с интересом.
– …и вот, мы летели на высоте десять километров, где воздух тоньше самого лёгкого духа, а за бортом минус шестьдесят градусов, – закончил я, – а в салоне люди пили кофе и смотрели кино.
– Кино? – переспросила одна русалка, вынырнув ближе.
– Движущиеся картинки со звуком. Как театр в коробочке.
Водяной долго молчал, пуская пузыри.
– Захватывающе, – булькнул он наконец. – Нескучно. Жидкий огонь… хм. Ладно. Бери воду. Но! – он поднял покрытый перепонками палец. – Только одну меру. И знай: вода живая не для железа. Она для души, для семени, для роста. Влить её в мёртвое железо… это против порядка. Может случиться обратное. Оживит – хорошо. А может и сломать всё вдребезги, ибо железо души не имеет и расти не умеет. Риск на твоей голове, летун.
Я кивнул. Риск был всем, что у нас было. Мы зачерпнули воду в канистры из-под аварийного запаса. Она была холодной, и от неё шёл слабый золотистый отсвет. Пока мы возились, русалки подплыли к Игорю и Льву Аркадьевичу.
– А у тебя что за штучка? – спросила одна, указывая на рацию у Игоря на поясе.
– Это… для разговоров на расстоянии.
– Покажи!
Игорь, не думая, нажал кнопку. Рация захрипела белым шумом. Русалки взвизгнули от восторга и попытались схватить её. Началась потасовка. Сергей и Антон оттаскивали цепких дев, которые смеялись и тянулись к блестящей игрушке. Тётя Глаша замахнулась на них своим пучком полыни – те чихнули, скорчили гримасы и отплыли, обиженно бормоча.
Мы отступили от источника с драгоценной водой и сломанной, но целой рацией. Обратный путь казался короче. Теперь у нас было топливо для безумного эксперимента.
Вечером, у самолёта, собрался весь «совет» и Ягишна. Канистры стояли на почётном месте.
– Теперь, – сказала Ягишна, – самое тонкое. Надо вдохнуть душу. И направить её рост. Рост в небо. Для этого нужны руны. Не мои, бабкины, – она презрительно махнула рукой, – а лётные. Надо взять слово «Полёт», «Небо», «Ветер» и вписать их в тело птицы так, чтобы они стали её костями.
Лев Аркадьевич возмутился: «Это антинаучно! Нужно рассчитать плотность энергии, возможные побочные эффекты…»
– Рассчитывай, умник, – огрызнулась Ягишна. – А я буду делать. Игорь, ты, говоришь, чертежи читаешь? Будешь мне показывать, где у птицы сердце, где жилы, где кости.
Игорь, к моему удивлению, кивнул. Магия стала для него новой инженерией.
Работа закипела при свете фонарей и костров. Ягишна, с помощью тёти Глаши (та знала старинные славянские символы), смешивала краски из растёртых камней, ягод и… капли крови от каждого члена экипажа. «Кровная связь, – пояснила она. – Чтобы слушалась своих».
Я, как командир, должен был нанести первые знаки.
– Куда? – спросил я, кисточка в руке дрожала.
– На лоб. Туда, где у птицы мозг. Пиши: «Вижу».
Я подошёл к носовому обтекателю, к тёмному стеклу локатора. И вывел старый, простой символ – глаз в треугольнике. Краска легла и будто впиталась в металл, оставив тусклое свечение.
– Теперь ты, механик, – кивнула Ягишна Игорю. – На крылья. Слово «Держу».
Игорь, с сосредоточенным лицом инженера, наносил сложные переплетения линий на корневые нервюры крыльев, там, где нагрузка максимальна.
– А я, – сказала Марина, – на двери. Чтобы все, кто входит и выходят, были в безопасности. Какое слово?
– «Очаг», – не задумываясь, ответила тётя Глаша.
Работа шла часами. Каждый пассажир, кто хотел, подходил и вносил свой маленький символ – пожелание дома, удачи, надежды. Самолёт покрывался причудливой, светящейся в темноте татуировкой. Это было странно, красиво и жутко.
Наконец, настал момент истины. Ягишна велела вскрыть панель доступа к топливным магистралям.
– Теперь живая вода. Не в бак! – остановила она Игоря, который уже приготовил канистру. – В самое сердце. В ту штуку, что сосёт воздух и плюется огнём.
Она ткнула клюкой в воздухозаборник двигателя ПС-90А. Мы с Игорем переглянулись. Это было чистое безумие. Лить воду в турбину… но мы уже перешли Рубикон.
Аккуратно, через воронку, мы влили одну канистру в каждый двигатель. Вода не полилась, а стекала по стенкам, словно ртуть, и исчезла в темноте воздуховода. Ничего не произошло.
– Вторую часть – на кожу, – скомандовала Ягишна.
Мы облили нос, крылья и хвост оставшейся водой. Она не стекала, а оставалась на поверхности, как роса на паутине, и медленно впитывалась, оставляя после себя лёгкий золотистый отлив на краске и металле.