Лед помнит нашу любовь

Глава 1

Эмили шла по коридору школы, ловко лавируя между учениками, которые, как всегда, создавали утренний хаос. Шкафчики тянулись вдоль стен бесконечной металлической линией, хлопали дверцы, кто-то смеялся, кто-то ругался, а где-то вдалеке звенел звонок, больше похожий на угрозу, чем на напоминание. Рядом с Эмили шагала её подруга Лили, держа в руках стаканчик с кофе из ближайшей кофейни – охранники делали вид, что не замечают.

– Я клянусь, если мистер Хоукинс сегодня снова устроит контрольную без предупреждения, я просто встану и уйду, – сказала Лили, закатывая глаза.

– Ты так говоришь каждую неделю, – усмехнулась Эмили и заправила прядь волос за ухо. – И каждый раз всё равно пишешь её лучше всех.

– Это не делает меня счастливее, – фыркнула Лили. – Я вообще не понимаю, зачем нам алгебра. Я собираюсь жить в Бруклине и писать статьи, а не считать иксы.

– О, да, – кивнула Эмили. – «Страдающая журналистка в маленькой квартире с тараканами». Очень вдохновляюще.

– Эй, тараканы – это часть атмосферы Нью-Йорка, – Лили толкнула её плечом. – А ты? Всё ещё думаешь подать документы в Колумбию?

Эмили на секунду замедлила шаг, остановившись у своего шкафчика. Она ввела код, и дверца со скрипом открылась.

– Думаю, да, – сказала она тише. – Если честно, мне страшно. Вдруг я не подойду?

– Ты? – Лили резко повернулась к ней. – Эм, алло, ты – ходячий список достижений. Они сами должны тебя бояться.

– Спасибо за поддержку, – улыбнулась Эмили и достала учебник. – Но всё равно… иногда кажется, что все вокруг точно знают, кем хотят быть.

– Спойлер: никто не знает, – сказала Лили, отпив кофе. – Мы просто хорошо делаем вид.

Где-то рядом кто-то громко хлопнул шкафчиком, и коридор снова наполнился шумом. Эмили закрыла дверцу и глубоко вздохнула.

– Ладно, – сказала она уже увереннее. – Переживём ещё один день.

– Вот это настрой, – усмехнулась Лили. – Пошли, будущая легенда Колумбии, а то опоздаем.

***

Спортзал встретил Эмили резким запахом льда, резины и старого металла. Здесь всегда было холоднее, чем в остальной школе, будто это место жило по своим законам. Огромные окна под потолком пропускали бледный дневной свет, который отражался от гладкой поверхности катка и резал глаза. Эмили затянула шнурки коньков чуть сильнее, чем нужно, словно надеялась, что тугая фиксация удержит не только лодыжки, но и внутреннее напряжение.

Она вышла на лёд, сделала несколько разминочных шагов, стараясь дышать ровно. Сердце билось быстрее обычного – не от нагрузки, а от ожидания. Тренер уже был здесь.

Мистер Рейнольдс стоял у борта, скрестив руки на груди. Высокий, сухой, в темной куртке с логотипом федерации, он напоминал Эмили офицера, который никогда не улыбается. Его взгляд скользнул по ней, оценивающе и холодно.

– Эмили, – окликнул он. – Ты опоздала на тридцать секунд.

– Простите, сэр, – быстро ответила она и оттолкнулась, подъезжая ближе.

– Олимпийская подготовка не терпит «простите», – отрезал Рейнольдс. – Разминка. Десять кругов. Быстро.

Эмили кивнула и ускорилась. Коньки зашуршали по льду, тело постепенно начало вспоминать ритм. Каждый толчок, каждый поворот был отработан сотни раз, но сегодня всё казалось тяжелее. Мышцы будто сопротивлялись, а мысли цеплялись за одно и то же: не замедляться, не ошибиться.

У борта, чуть в стороне, собрались остальные участники команды. Три девушки и двое парней, все – сильные, уверенные, с тем особым выражением лиц, которое появляется у тех, кто давно считает себя лучшими. Они переговаривались между собой, делая вид, что смотрят в телефоны.

– Смотри, как она еле тащится, – прошептала одна из девушек, Эшли, прикрывая рот рукой.

– И это кандидатка на Олимпиаду? – хмыкнул парень в чёрной шапке. – Смешно.

– Она здесь только потому, что Рейнольдс любит «истории про упорство», – добавила другая. – Но упорство – не талант.

Эмили не слышала слов отчетливо, но смех – слышала. Он резал сильнее, чем холодный воздух. Она сжала зубы и ускорилась ещё немного, чувствуя, как лёгкие начинают гореть.

– Стоп, – рявкнул Рейнольдс. – Это называется «быстро»? Ты двигаешься так, будто у тебя на ногах бетон.

– Я стараюсь, – выдохнула Эмили, подъезжая к нему.

– Стараешься – это минимальное требование, – холодно сказал он. – А мне нужен результат. Начинаем связку. Двойной аксель, заход – немедленно.

Эмили отъехала на стартовую точку. Она закрыла глаза на долю секунды, представляя каждый элемент: разбег, толчок, вращение, приземление. Я могу. Я делала это сотни раз.

Она поехала. Разбег был нормальным, толчок – чуть запоздалым. В воздухе она почувствовала, что вращение не идеально выровнено. Приземление вышло жестким, конёк дрогнул, и ей пришлось сделать лишний шаг, чтобы удержаться.

– Медленно! – голос Рейнольдса ударил, как кнут. – Слишком медленно и слишком осторожно. Ты боишься?

– Нет, сэр, – ответила Эмили, хотя горло сжалось.

– Тогда почему ты катаешься, как любитель? Ещё раз. И быстрее.

Она кивнула. Лед под коньками казался теперь не гладким, а предательским. Вторая попытка вышла лучше, но не идеально. Рейнольдс снова был недоволен.

– Ты теряешь секунды на каждом элементе, – сказал он, подходя ближе. – Олимпийские игры – это не место для сомнений. Там либо ты, либо тебя.

У борта снова раздался тихий смех.

– Она никогда не выдержит, – прошептала Эшли.

– Да ей просто повезло попасть в программу, – ответил кто-то. – На Олимпиаду таких не берут.

Эмили почувствовала, как в груди что-то сжимается. На секунду захотелось остановиться, уйти в раздевалку, снять коньки и сделать вид, что этого льда, этого зала и этих людей не существует. Но вместо этого она снова оттолкнулась.

Она каталась до боли в мышцах, до дрожи в ногах. Прыжок за прыжком, связка за связкой. Ошибки были, но она поднималась, выравнивалась, продолжала. Лёд принимал удары, дыхание сбивалось, но внутри медленно разгоралось упрямство.

Рейнольдс наблюдал молча. Его лицо оставалось каменным, но взгляд был пристальным.

– Лучше, – наконец сказал он. – Но всё ещё недостаточно. Ты должна быть злее, Эмили. Лёд не жалеет тех, кто колеблется.

Она остановилась, тяжело дыша. Пот стекал по вискам, пальцы онемели от холода.

– Я не сдамся, – тихо сказала она, больше себе, чем ему.

– Посмотрим, – ответил Рейнольдс. – Олимпиада не про обещания. Она про выживание.

У борта смех стих. Кто-то отвел взгляд. Эмили снова поехала по кругу, и на этот раз в каждом движении было не только старание, но и злость – тихая, упорная, такая, что не слышна со стороны, но способна дотянуть до самого льда и заставить его подчиниться.

Рейнольдс поднял руку, давая знак остановиться. Его голос разрезал воздух жёстко и безапелляционно.

– Эмили. Ко мне.

Она подъехала к борту, цепляясь коньками за лед, словно тот вдруг стал тяжелее. Тренер наклонился чуть вперёд, опираясь ладонями о борт. Теперь он говорил тише, но от этого слова звучали ещё болезненнее.

– Ты слишком слаба для Олимпиады, – сказал он прямо, не смягчая интонацию.

– Я… я работаю над этим, – выдохнула Эмили.

– Этого недостаточно, – перебил Рейнольдс. – Ты стараешься, да. Но старание – не валюта на Олимпийских играх. Там платят силой, скоростью и холодной головой. У тебя этого пока нет.

– Значит… – она сглотнула, – у меня нет шансов?

– Шансы есть у тех, кто готов сломать себя и собрать заново, – ответил он. – Если хочешь остаться в программе, тебе придётся тренироваться больше. Раньше. Дольше. Жёстче. Без оправданий.

Он выпрямился и сделал шаг назад, давая понять, что разговор окончен.

– Можешь идти, – добавил он сухо.

Эмили молча кивнула. Она медленно покатилась к выходу со льда, чувствуя, как внутри нарастает пустота. Шум катка остался за спиной, как будто её выталкивали не только с тренировки, но и из мечты. Она сняла коньки, перекинула сумку через плечо и вышла в коридор, где было теплее, но от этого не легче.

У выхода её уже ждали.

Две девушки из команды – Эшли и Мэдисон – стояли, прислонившись к стене. На их лицах играли ленивые, почти скучающие улыбки.

– Ну что, – протянула Эшли, – поговорили по-душам с тренером?

– Вид у тебя… – Мэдисон оглядела Эмили с головы до ног, – как у человека, которому наконец сказали правду.

Эмили остановилась.

– Отойдите, – сказала она ровно.

– Ой, какая грозная, – усмехнулась Эшли. – Послушай, Эмили, ты никто. Просто никто.

– Ты не достойна этого льда, – подхватила Мэдисон. – Ты пустышка, которая бегает и думает, что может кому-то что-то доказать.

– Здесь не место для таких, как ты, – добавила Эшли. – Олимпиада? Серьёзно? Это даже звучит смешно.

Что-то внутри Эмили щелкнуло. Усталость, холод, слова тренера – всё слилось в одну точку.

– Знаешь что, – сказала она, делая шаг вперёд, – заткнись. Ты можешь сколько угодно болтать, но это не делает тебя лучше. Только громче.

Улыбка на лице Эшли медленно исчезла.

– Следи за языком, – холодно сказала она. – Ты ещё пожалеешь, что решила открыть рот.

Мэдисон наклонилась ближе и прошептала:

– Лёд не любит тех, кто лезет не на своё место.

Эмили посмотрела на них долгим, тяжёлым взглядом, затем развернулась и пошла прочь по коридору. Шаги отдавались эхом, сердце билось неровно, но где-то глубоко внутри, под разочарованием и злостью, начинало рождаться нечто другое – упрямое и опасное. То, что уже не собиралось останавливаться.

Коридор к раздевалкам был длинным и узким, с низким потолком и гулким эхом шагов. Здесь всегда пахло влажной формой, дезинфектором и чем-то металлическим – смесью пота и льда, которая въедается в стены. Эмили шла медленно, перекинув сумку через плечо. Коньки внутри глухо стукнулись друг о друга, будто напоминая о каждом падении, каждом слове, сказанном сегодня.

Она смотрела в пол, считая трещины на сером покрытии, стараясь не думать ни о тренере, ни о смехе за спиной, ни о слове «слаба», которое всё ещё звенело в голове. Мысли путались, тело ныло, и в какой-то момент она просто перестала следить за тем, что происходит вокруг.

Столкновение было резким.

Чья-то грудь оказалась прямо перед ней, твёрдая, неподвижная. Эмили машинально сделала шаг назад, едва не потеряв равновесие. Она подняла голову – и на секунду забыла вдохнуть.

Перед ней стоял высокий парень в хоккейной форме. Тёмно-синяя куртка с эмблемой клуба «Анриал» была расстёгнута, под ней – чёрная майка, влажная после тренировки. От него шёл холодный запах льда, смешанный с теплом разогретого тела. Его плечи заполняли пространство коридора так, будто он здесь и должен был стоять, а все остальные – просто проходить мимо.

Эмили упёрлась взглядом в его лицо.

Серые глаза – яркие, почти светлые – смотрели прямо на неё, без удивления, без смущения, словно он видел её насквозь и сразу решил, что она ему неинтересна. В левом ухе блеснула маленькая серебряная серьга – простая, без камней, но она почему-то сразу бросалась в глаза. Капля воды скатилась по его виску, исчезнув где-то у линии челюсти.

Это был Эдвард.

Даже если бы Эмили не знала его имени, она бы всё равно поняла, кто перед ней. Лучший нападающий хоккейного клуба «Анриал». Его знали все – по матчам, по плакатам в спортзале, по разговорам в столовой. Он был частью этого места так же, как лёд и шум трибун.

Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга.

Эмили поняла, что смотрит слишком долго, но отвести взгляд оказалось сложнее, чем она ожидала. В её голове всё ещё гудело от тренировки, от слов, от напряжения, и этот внезапный контакт будто выбил её из реальности.

Эдвард приподнял бровь.

– Ты долго собираешься на меня пялиться? – сказал он ровным, холодным тоном.

– Я… – Эмили моргнула и резко выдохнула. – Ты сам встал на дороге.

– Серьёзно? – он усмехнулся одним уголком губ, но в глазах не было веселья. – Тогда совет: смотри, куда идёшь.

– Я шла в раздевалку, – ответила она, сжимая ремень сумки.

– А я иду отсюда, – отрезал он. – Так что проваливай с дороги.

Он сделал шаг вперёд, вынуждая её отступить ещё на полшага. Пространства стало меньше, воздух – плотнее. Эмили почувствовала раздражение, которое вспыхнуло слишком быстро, слишком резко.

– Ты всегда так разговариваешь с людьми? – спросила она.

– Только с теми, кто мешает, – ответил Эдвард, глядя на нее сверху вниз. – И особенно с теми, кто думает, что имеет право стоять посреди коридора.

Она сжала челюсть.

– Ты мог бы сказать это нормально.

– Мог бы, – согласился он. – Но не обязан.

Он обошёл её сбоку, задел плечом – не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала толчок. Проходя мимо, он бросил через плечо:

– В следующий раз будь внимательнее.

Эмили обернулась. Его спина уже удалялась по коридору – уверенная, спокойная, будто эта сцена ничего для него не значила. Куртка с эмблемой «Анриал» исчезла за поворотом.

Она осталась стоять на месте ещё несколько секунд, чувствуя, как внутри медленно поднимается смесь злости и странного смущения. Сердце билось быстрее, чем должно было, и ей это не нравилось.

– Прекрасно, – пробормотала она себе под нос и направилась дальше.

Раздевалка фигуристов встретила её привычной тишиной. Металлические шкафчики, деревянные скамьи, тусклый свет ламп. Здесь было пусто – тренировка закончилась позже обычного, и все уже разошлись.

Эмили села на скамью, поставила сумку у ног и уставилась в стену. Образ серых глаз и холодного голоса почему-то не уходил из головы, накладываясь на слова тренера и насмешки девушек.

Она медленно выдохнула, опуская лицо в ладони.

Сегодняшний день явно ещё не закончил с ней.

Эмили уже почти вышла из здания. Куртка была накинута на плечи, сумка с формой тянула руку вниз, а в голове крутилось только одно – скорее домой. На улицу, под вечерний нью-йоркский холод, под шум машин и обычную жизнь, где нет льда, криков и чужих ожиданий.

Она толкнула тяжёлую дверь, но в этот момент из глубины здания донесся резкий голос. Громкий. Злой. Такой, что невозможно было не остановиться.

Крики шли со стороны катка.

Эмили замерла, рука всё ещё лежала на ручке двери. На секунду она хотела сделать вид, что ничего не слышит. Просто уйти. Но голос стал громче, отчетливее, и любопытство – или что-то другое – пересилило.

Она медленно развернулась и пошла обратно по коридору, стараясь ступать тихо. Свет в зале был включён, но двери на каток были почти закрыты. Между створками оставалась узкая щель.

Эмили остановилась и осторожно заглянула внутрь.

Каток выглядел иначе без тренировочной суеты. Пустые трибуны, неподвижный лед, холодный свет ламп. Посреди площадки стояла хоккейная команда. Парни в форме, шлемы в руках, кто-то тяжело дышал, кто-то опустил голову.

У борта стоял тренер. Невысокий, коренастый, с лицом, перекошенным от злости.

– Вы вообще понимаете, что вы сегодня показали?! – рявкнул он.

– Это был позор, а не игра!

– Вы носите эмблему «Анриал», а катаетесь, как будто вышли во двор!

Никто не отвечал. Лёд тихо скрипел под коньками, когда кто-то переносил вес с ноги на ногу.

– Если вы думаете, что вас будут тянуть за красивые глаза, вы ошибаетесь, – продолжал тренер. – Никто из вас не незаменим. Никто.

Эмили задержала дыхание. Она чувствовала себя лишней, будто подглядывает за чем-то, что не предназначено для неё. Но взгляд уже нашёл его.

Эдвард стоял ближе всех к центру. Без шлема. Волосы влажные, прилипшие ко лбу. Лицо – жесткое, закрытое. Он не смотрел на тренера, его взгляд был направлен куда-то в сторону, словно всё происходящее его раздражало больше, чем задевало.

– А ты, – тренер резко повернулся к одному из игроков, – Гарин, ты вообще зачем выходил на лёд?

– Я… – парень сделал шаг вперёд.

– Ты опаздывал, ты терял шайбу, ты не держал позицию! – голос сорвался на крик. – Ты был балластом!

Гарин сжал челюсти, но промолчал.

И тогда Эдвард двинулся.

Он сделал несколько быстрых шагов и резко толкнул Гарина плечом. Не настолько, чтобы тот упал, но достаточно, чтобы все напряглись.

– Ты реально дохляк, – сказал Эдвард спокойно, почти лениво.

– Если не тянешь, не выходи на лёд.

– Эдвард, – рявкнул тренер, – я не разрешал…

– А я не обязан смотреть, как он сливает игру, – перебил тот.

– Мы из-за таких и выглядим как клоуны.

Гарин поднял голову. В его глазах мелькнула злость.

– Остынь, – сказал он глухо.

– Или что? – Эдвард сделал шаг ближе. – Ты мне что-то покажешь?

На катке повисла тишина. Такая плотная, что казалось, её можно потрогать.

И в этот момент Эдвард поднял взгляд.

Прямо в сторону дверей.

Прямо туда, где в щели между створками стояла Эмили.

Их взгляды встретились.

Всего на секунду – но для Эмили этого оказалось достаточно, чтобы сердце резко ударило в грудь. Ладони вспотели, пальцы непроизвольно сжались. Ей показалось, что он смотрит слишком внимательно, слишком точно, будто сразу понял, что она подглядывает.

Она хотела отвести взгляд. Не смогла.

Эдвард смотрел прямо на неё. Спокойно. Без удивления. И вдруг его губы едва заметно изогнулись.

Усмехнулся.

Не широко, не вызывающе – коротко, почти лениво. Так улыбаются люди, которые привыкли видеть чужую слабость и не считают нужным её скрывать.

Эмили почувствовала, как по спине пробежал холод.

Тренер что-то продолжал говорить, Гарин что-то отвечал, но звуки будто ушли на задний план. Остались только серые глаза и это выражение – уверенное, насмешливое, слишком личное.

Она резко отпрянула от двери.

Сердце билось так громко, что казалось, его услышат. Эмили развернулась и почти побежала по коридору. Шаги отдавались эхом, сумка билась о бедро, дыхание сбилось.

Она не оглядывалась.

Дверь на улицу распахнулась, и холодный вечерний воздух ударил в лицо. Эмили выскочила наружу и остановилась только на ступенях, согнувшись и упираясь руками в колени.

– Чёрт… – прошептала она, пытаясь выровнять дыхание.

Ладони всё ещё были влажными, сердце – слишком быстрым. Она выпрямилась, глубоко вдохнула и пошла прочь от здания, не оглядываясь назад.

Но даже когда шум катка остался далеко позади, ощущение его взгляда никуда не делось.

Комната встретила Эмили тишиной. Настоящей, плотной, домашней – без эха катка, без криков тренеров и лязга коньков. Она захлопнула за собой дверь, щелкнула замком и только тогда позволила себе выдохнуть.

Сумка слетела с плеча и с глухим стуком улетела в угол. Эмили даже не посмотрела туда. Она прошла к кровати и упала на неё лицом вверх, не снимая куртку. Матрас мягко принял её вес, пружины тихо скрипнули. Потолок был знакомым до мелочей – маленькая трещина у лампы, наклейка со звёздами, которую она так и не сняла.

Сердце всё ещё билось слишком быстро.

Она закрыла глаза, но вместо темноты снова увидела каток. Серые глаза. Усмешку. Тот короткий момент тишины, когда весь мир будто сузился до одного взгляда.

– Соберись, – пробормотала она вслух и резко села.

Эмили стянула куртку, отбросила её на стул и потянулась к тумбочке. Нижний ящик открылся не сразу – он всегда заедал. Она дернула сильнее и достала тонкий темно-синий блокнот с потертыми углами. Личный дневник. То место, где она могла говорить честно, не фильтруя мысли.

Она легла на бок, подложив под спину подушку, открыла первую чистую страницу и несколько секунд просто держала ручку в пальцах. Чернила дрожали на кончике, будто сомневались вместе с ней.

Потом она начала писать.

Сегодняшний день был отвратительным.

Строки легли неровно, почерк стал резче, чем обычно.

Тренер сказал, что я слаба. Прямо так. Без пауз, без «но». Сказал, что Олимпиада – не для таких, как я. Что мне нужно больше тренироваться, будто я и так не отдаю этому всё.

Она на секунду остановилась, сжала губы, затем продолжила.

А потом был он.

Имя она написала не сразу. Рука зависла над страницей, и только после короткого вдоха появились буквы.

Эдвард Роули.

Эмили нахмурилась, будто имя могло её укусить.

Я врезалась в него в коридоре. Буквально. Он высокий. Слишком. Серые глаза – холодные, будто смотрят сквозь тебя. В ухе маленькая серебряная серьга. Почему я вообще это заметила?

Она перевела строку.

Он был грубым. Сказал, что я на него пялюсь, велел убраться с дороги. Как будто я – пустое место. И самое ужасное – меня это задело.

Ручка на секунду замерла, затем снова пошла по бумаге.

А потом я увидела его на катке. Он толкнул своего напарника и назвал его дохляком. И когда он посмотрел на меня…

Чернила слегка размазались – Эмили провела по строчке пальцем, не заметив.

Я не знаю, что это было. Он поймал мой взгляд и усмехнулся. Не зло. Не открыто. Просто так, будто знал, что мне не по себе. У меня вспотели ладони. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я убежала.

Она откинула голову на подушку и посмотрела в потолок. Несколько секунд в комнате было слышно только её дыхание.

Потом она дописала последнюю строку.

Я злюсь на него. И почему-то думаю о нём больше, чем должна. Мне это не нравится.

Эмили закрыла дневник, прижала его к груди и закрыла глаза. За окном проехала машина, где-то в доме хлопнула дверь, но всё это казалось далёким.

Сегодня лед остался позади.

А вот Эдвард Роули – нет.

Глава 2

Утро было серым и тихим, таким, какие бывают в Нью-Йорке поздней осенью. За окном медленно ползли машины, асфальт блестел после ночного дождя, и город казался усталым ещё до того, как окончательно проснулся.

Эмили сидела за кухонным столом, подтянув к себе колени. Перед ней стояла тарелка с овсянкой, уже остывшей и нетронутой. Рядом – кружка с чаем, от которого поднимался слабый пар. Она машинально помешивала ложкой, слушая, как металл тихо стучит о керамику. Мысли были далеко – где-то между вчерашним катком, словами тренера и взглядом, который она так и не смогла выбросить из головы.

Дверь в кухню открылась.

Её мать вошла без спешки, в строгом домашнем костюме, с аккуратно собранными волосами. На лице – привычное выражение сдержанности, почти холодной собранности. Она сразу бросила взгляд на часы на стене, потом – на тарелку Эмили.

– Ты опять не ешь, – сказала она ровно.

– Я не хочу, – ответила Эмили, не поднимая глаз.

– Хотеть – не обязательно, – отрезала мать. – Организм должен получать энергию. У тебя сегодня тренировка.

Эмили сжала ложку сильнее.

– У меня каждый день тренировка.

– И будет, – спокойно сказала мать, подходя к кофемашине. – Если ты собираешься чего-то добиться.

Кофе зашумел, заполняя кухню резким звуком. Эмили смотрела, как мать двигается уверенно, чётко, будто по заранее расписанному плану.

– Ты встала позже обычного, – продолжила мать. – Это недопустимо. Завтра будешь вставать на полчаса раньше.

– Зачем? – резко спросила Эмили.

– Затем, что тебе нужно больше работать. Ты отстаешь.

Эмили подняла голову.

– От кого?

– От всех, – ответила мать, не оборачиваясь. – От тех, кто действительно хочет победить.

Эти слова ударили больнее, чем Эмили ожидала.

– Я хочу, – сказала она.

– Если бы хотела по-настоящему, – мать наконец повернулась к ней, – ты бы не сидела сейчас с таким видом. Олимпиада не для слабых.

Тишина повисла между ними. Только кофе продолжал капать в кружку.

– Тренер тоже так считает? – спросила Эмили тихо.

– Тренер прав, – сказала мать без колебаний. – И ты должна его слушать. Тебе нужно больше льда, больше часов, больше боли. Иначе всё это не имеет смысла.

Эмили резко отодвинула тарелку. Овсянка дрогнула, ложка звякнула.

– Ты вообще слышишь себя? – её голос начал дрожать. – Ты когда-нибудь спрашивала, как я себя чувствую?

– Это неважно, – жестко ответила мать. – Чувства не приводят к медалям.

Что-то внутри Эмили надломилось.

– Знаешь, – сказала она, вставая из-за стола, – иногда мне кажется, что тебе вообще всё равно, кто я. Главное – чтобы я выигрывала.

– Не смей так говорить, – холодно сказала мать.

– Почему? – Эмили повысила голос. – Это правда. Я для тебя проект. Не дочь.

Мать медленно поставила кружку на стол.

– Я делаю для тебя всё, – сказала она. – Я жертвую своей жизнью, своим временем, чтобы ты не упустила шанс.

– Я тебя об этом не просила! – выкрикнула Эмили.

Они стояли друг напротив друга, разделенные столом, который вдруг стал слишком большим, слишком тяжёлым.

– Ты неблагодарна, – сказала мать. – Твой отец гордился бы тем, что ты идешь к цели.

– Не смей говорить о папе, – резко сказала Эмили.

Её грудь сжалась, дыхание стало рваным. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить.

– Зря папа умер, – выкрикнула она. – Он бы увидел, какая ты никчемная мать.

Тишина обрушилась мгновенно.

Мать побледнела. На секунду её лицо утратило привычную жёсткость, словно кто-то сорвал маску. Губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – сказала она глухо.

– Нет, понимаю, – голос Эмили был хриплым. – Папа видел во мне человека. А ты – только спортсменку. Только лёд и медали.

Мать сделала шаг вперёд.

– Я делаю это ради тебя, – сказала она тише, но от этого не мягче. – Чтобы ты не стала никем.

– Я уже чувствую себя никем рядом с тобой, – ответила Эмили.

Она схватила рюкзак со спинки стула и направилась к выходу.

– Вернись и доешь, – сказала мать ей в спину.

– Я не голодна, – бросила Эмили.

– Эмили.

– Отстань!

Дверь в коридор захлопнулась с громким стуком. Эмили остановилась на секунду, прислонившись к стене. Глаза жгло, горло сдавило, но она не заплакала. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла дальше, к выходу из квартиры.

На кухне мать осталась одна. Кофе остывал в кружке, овсянка так и осталась нетронутой. Она медленно опустилась на стул и закрыла глаза, впервые за утро позволив себе не быть сильной.

А Эмили уже спускалась по лестнице, чувствуя, как каждое сказанное слово навсегда изменило что-то между ними.

Школьный коридор гудел, как улей. Шкафчики хлопали, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил, перекрикивая звонок, который уже отзвенел, но его, как обычно, проигнорировали. Эмили шла рядом с Лили, сжимая в руках стопку листовок – расписание тренировок, школьные объявления, какие-то бланки, которые ей всучили у входа. Бумага была холодной и шершавой, пальцы всё ещё слегка дрожали после утренней сцены дома.

– Я больше не могу, – резко сказала Эмили, не глядя на подругу. – Серьёзно, Лил. Она меня просто достала.

– Что опять? – спросила Лили, подстраиваясь под её шаг.

– Всё, – Эмили выдохнула. – Абсолютно всё. Она меня не слышит. Вообще. Я говорю одно, она слышит другое. Или не слышит ничего, кроме своих ожиданий.

Лили кивнула, заправляя волосы за ухо.

– Она снова про тренировки?

– Конечно, – Эмили усмехнулась без радости. – «Больше льда, больше боли, меньше чувств». Как будто я не человек, а проект, который должен оправдать вложения.

– Эм… – Лили замялась. – Я понимаю, что это бесит. Правда. Но, может, она просто волнуется?

Эмили резко остановилась, развернулась к ней.

– Волнуется? – переспросила она. – Это не волнение, Лили. Это контроль. Постоянный. Она даже не спросила, как я. Ни разу.

– Но она же осталась одна после… – Лили осеклась.

– После смерти папы? – жёстко договорила Эмили. – Да. И знаешь что? Мне тоже было не легче. Только почему-то я должна быть сильной, а она – железной.

Они снова пошли. Эмили смотрела прямо перед собой, не разбирая лиц.

– Я устала доказывать, – продолжила она. – Я устала быть «недостаточно». Недостаточно быстрой. Недостаточно жёсткой. Недостаточно благодарной.

– Ты не недостаточная, – тихо сказала Лили. – Ты просто… в ловушке.

– Вот именно, – Эмили кивнула. – И самое страшное – я не знаю, как из неё выйти.

Она машинально сильнее прижала листовки к груди и сделала шаг вперёд, не заметив, как из бокового коридора кто-то вышел ей наперерез.

Столкновение произошло внезапно.

Эмили почувствовала, как её плечо резко дернуло в сторону, листовки вырвались из рук и разлетелись по полу, будто белые птицы. Нога соскользнула, равновесие исчезло, и мир на секунду перевернулся.

Она не успела вскрикнуть.

Чьи-то руки крепко обхватили её – одна под спиной, другая за талию. Движение было быстрым, уверенным, будто отработанным. Эмили почувствовала чужое тепло, резкий запах льда и металла, и её падение остановилось, так и не став падением.

Она подняла глаза.

Прямо над ней было лицо Эдварда.

Слишком близко. Так близко, что она видела мелкие капли воды на его ресницах, тонкую линию шрама у виска, ту самую серебряную серьгу, которая сейчас оказалась на уровне её глаз. Серые глаза смотрели на неё внимательно, сосредоточенно, без насмешки – впервые.

Несколько секунд они просто замерли.

Коридор вокруг будто отступил. Шум стал глухим, далёким. Эмили вдруг остро осознала, что лежит у него на руках, что её ладонь упирается в его грудь, что сердце бьется слишком быстро и слишком громко.

– Ты живая? – спросил Эдвард низким голосом.

Эмили моргнула.

– Я… да, – выдохнула она. – Кажется.

Он аккуратно поставил её на ноги, но руки убрал не сразу, будто проверяя, стоит ли она уверенно. Только убедившись, что она не падает, он отступил на шаг.

Лили стояла рядом с округленными глазами.

– Вау, – пробормотала она. – Это было… эффектно.

Эмили наконец опустила взгляд.

Пол был усеян листовками. Они лежали хаотично – под ногами, у стен, возле шкафчиков. Кто-то уже наступил на одну из них, оставив грязный след.

– Чёрт… – Эмили присела и начала поспешно собирать бумаги.

– Ты не смотрела, куда идёшь, – сказал Эдвард, но без резкости.

– Я была занята, – огрызнулась она, не поднимая головы.

Он тоже наклонился и поднял несколько листов.

– Это заметно.

– Спасибо, что поймал, – сказала Эмили сухо. – Но дальше я сама.

Эдвард протянул ей собранные листовки. Их пальцы на секунду соприкоснулись.

– В следующий раз смотри по сторонам, – сказал он.

– В следующий раз не выскакивай из ниоткуда, – парировала она.

Он усмехнулся – коротко, почти незаметно.

– Справедливо.

Эдвард выпрямился, бросил на неё быстрый взгляд и пошёл дальше по коридору, будто ничего особенного не произошло.

Эмили осталась стоять с листовками в руках, чувствуя, как щёки медленно нагреваются.

– Ты в порядке? – спросила Лили.

– Да, – ответила Эмили слишком быстро. – Просто… день такой.

Она посмотрела вслед Эдварду, который уже исчез за поворотом, и глубоко вдохнула.

Этот день явно не собирался её отпускать.

Они отошли подальше от места столкновения, свернув к ряду шкафчиков у окон. Шум коридора стал тише, свет ложился полосами на пол. Эмили всё ещё держала листовки, но мысли были явно не о них.

– Так, – Лили остановилась и повернулась к ней, прищурившись. – Давай по порядку. Это был он, да?

– Если ты про «ледяного короля» школы, – Эмили фыркнула, – то да.

– Эдвард Роули, – протянула Лили с театральным придыханием. – Человек-скандал, человек-хоккей, человек с вечным лицом «мне плевать на всё».

Эмили не сдержалась и усмехнулась.

– Он не такой уж… – она осеклась. – Ладно, он именно такой.

– Но! – Лили подняла палец. – Он держал тебя на руках.

– Не начинай, – Эмили закатила глаза, но уголки губ дрогнули.

– Эм, нет, я только начинаю, – Лили оживилась. – Ты видела своё лицо? Ты выглядела так, будто у тебя в голове зависла система.

– Я чуть не упала, Лили.

– И тебя поймал самый недосягаемый парень школы. Символично.

Эмили тихо рассмеялась, прикрывая лицо ладонью.

– Это было неловко. Он посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли вообще меня ловить.

– Но поймал же, – ухмыльнулась Лили. – Ледяной король оказался с рефлексами и совестью.

– Не уверена насчёт второго, – хмыкнула Эмили. – Но да… это было странно.

Она на секунду замолчала, затем добавила тише:

– И почему-то… не так ужасно, как должно было быть.

Лили хотела что-то ответить, но в этот момент перед ними возникла фигура, от которой у Эмили сразу сжались плечи.

К ним подошла Клэр.

Идеальная причёска, безупречный макияж, уверенная походка человека, который привык, что его замечают. Она остановилась слишком близко, скрестив руки на груди и смерив Эмили холодным взглядом.

– Смешно, – сказала она с ленивой усмешкой.

– Что именно? – спокойно спросила Лили.

– То, как некоторые думают, что одно удачное столкновение делает их кем-то, – Клэр посмотрела прямо на Эмили. – Ты ведь правда веришь, что у тебя есть будущее?

Эмили выпрямилась.

– А ты правда веришь, что тебя это касается?

– Меня – нет, – Клэр наклонила голову. – Но тебя – да. Ты же дура. Всё, что ты умеешь, – это стремиться. Бежать. Надеяться.

Она усмехнулась.

– Только знаешь, в итоге такие, как ты, ничего не добиваются.

Лили сделала шаг вперёд.

– Эй, остынь.

– Не вмешивайся, – резко бросила Клэр и снова посмотрела на Эмили. – Твой отец, видимо, знал это. Поэтому и умер. Чтобы не видеть этого позора.

Слова повисли в воздухе, как удар.

Коридор вдруг стал слишком тихим. Эмили почувствовала, как внутри всё обрывается, будто кто-то резко выдернул опору. Пальцы побелели, сжимая листовки.

Лили резко развернулась к Клэр.

– Ты вообще слышишь, что несёшь?!

– Я говорю правду, – пожала плечами Клэр. – Она слишком слаба для своей мечты. Всегда была.

Эмили медленно подняла взгляд. Голос её был тихим, но ровным.

– Уйди.

– Или что? – усмехнулась Клэр.

– Или ты сейчас узнаешь, как выглядит человек, которому больше нечего терять.

Клэр на секунду замерла, затем фыркнула.

– Как скажешь. Удачи на льду, пустышка.

Она развернулась и ушла, оставив после себя тяжёлую тишину.

Эмили стояла, не двигаясь. Лили осторожно коснулась её руки.

– Эм…

– Я в порядке, – сказала Эмили, хотя голос едва заметно дрогнул. – Правда.

Но в глубине её глаз что-то изменилось.

И это было уже не просто болью.

Глава 3

Каток был почти пустым. Вечерний свет ламп падал на лёд ровными холодными полосами, делая поверхность зеркальной и беспощадной – такой, на которой невозможно скрыть ни одну ошибку. Эмили вышла на лед медленно, будто проверяя его настроение, и остановилась у борта. Она опустила руки, глубоко вдохнула, задержала дыхание и выдохнула через сжатые зубы.

Слова Клэр всё ещё звенели в голове.

Слова матери.

Слова тренера.

Каждое – как гвоздь, вбитый в одно и то же место.

– Начинаем, – раздался голос Рейнольдса.

Он стоял у борта, с планшетом в руках, даже не глядя на неё. Его присутствие ощущалось сильнее, чем холод льда.

Эмили оттолкнулась и поехала по кругу. Сначала разминка: шаги, дуги, перекаты. Тело было напряжено, мышцы забиты, но она не позволяла себе замедляться. Коньки резали лёд резкими линиями, дыхание становилось глубже, тяжелее.

– Быстрее, – бросил тренер. – Ты опять экономишь себя.

Она ускорилась.

Первый прыжок – двойной тулуп – вышел неровным. Приземление смазалось, корпус повело в сторону.

– Соберись! – рявкнул Рейнольдс. – Ты прыгаешь, как будто заранее ждёшь падения!

Эмили сжала зубы и поехала дальше.

Следующим был тройной сальхов. Заход – слишком осторожный. В воздухе не хватило скорости, и приземление снова получилось грязным – лишний шаг, потеря баланса.

– Это что было?! – тренер резко хлопнул ладонью по борту. – Ты хочешь на Олимпиаду или на школьный показ?

– Я могу, – выдохнула Эмили.

– Ты должна, – отрезал он. – А сейчас ты просто тратишь моё время.

Она развернулась и поехала обратно на стартовую точку. В груди поднималась злость – горячая, давящая, такая, от которой дрожат руки. Она чувствовала, как напряжение скапливается в каждом мышечном волокне, как мысли становятся резкими, обрывистыми.

Никто.

Пустышка.

Слаба.

– Давай аксель, – сказал Рейнольдс холодно. – И не позорься.

Эмили остановилась. Лед под коньками был неподвижен. В зале повисла тишина.

Она знала, что тройной аксель – риск. А четверной – почти безумие. Она работала над ним месяцами, но ни разу не делала чисто на тренировке. Никогда. Слишком много мыслей, слишком много страха.

Но сейчас страха не было.

Была только злость.

Эмили отъехала назад, выровнялась. Плечи опустились, дыхание стало ровным. В голове – пусто. Ни матери. Ни Клэр. Ни слов. Только лёд и точка перед глазами.

Разбег.

Она ускорялась с каждым шагом, чувствуя, как скорость входит в тело, как коньки цепляются за поверхность. Заход был резким, почти агрессивным. Толчок – сильный, до боли в ноге.

Взлёт.

Мир на мгновение исчез. Только вращение – быстрое, чистое, выверенное до доли секунды. Тело слушалось идеально, словно всегда знало, как это должно быть.

Приземление.

Конёк уверенно врезался в лед. Колено мягко пружинило, корпус остался ровным. Ни шага в сторону. Ни дрожи. Ни ошибки.

Чисто.

Эмили проехала ещё несколько метров по инерции и только потом остановилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Она медленно выдохнула, всё ещё не веря.

В зале стояла тишина.

Рейнольдс опустил планшет.

– Ещё раз, – сказал он.

Она повторила элемент. Уже без злости – на адреналине. И снова – чисто.

Тренер кивнул.

– Наконец-то, – произнес он. – Вот так и надо.

– …Спасибо, – выдохнула Эмили.

– Не за что, – отрезал он. – Это твоя работа.

Он сделал паузу и добавил, уже чуть тише:

– Хвалить тебя часто нельзя. Расслабишься. А расслабленность – первый шаг к поражению.

Эмили кивнула.

Внутри всё ещё бушевал огонь, но теперь он был другим. Сфокусированным. Опасным.

Она снова оттолкнулась и поехала по кругу, чувствуя, как лёд наконец-то поддаётся ей.

И где-то глубоко внутри появилась мысль, от которой стало почти спокойно:

Пусть смотрят.

Я ещё не закончила.

Эмили почти физически ощущала, как внутри неё поднимается волна – не радость, не злость, а что-то среднее, опасное, щекочущее нервы. После чистого акселя в теле ещё звенело напряжение, мышцы дрожали, дыхание сбивалось, но в голове неожиданно стало тихо. Будто мир на секунду замолчал, давая ей шанс.

Каток жил своей жизнью. Где-то у борта щелкали коньки, кто-то из младших спортсменок тихо перешёптывался, лед потрескивал под резкими торможениями. Холод поднимался от поверхности, пробирался сквозь ботинки, но Эмили его почти не чувствовала. Она стояла в центре площадки, смотрела на отражение ламп во льду и понимала – если сейчас остановится, всё снова развалится.

Тренер не торопил. Он стоял у борта, сложив руки на груди, и смотрел на неё так, будто уже всё решил заранее.

Эмили медленно отъехала назад, выстраивая траекторию. Внутри всё кричало: «Рано. Не сейчас». Но что-то упрямое, почти злое, толкало вперёд. Она знала – четверной аксель был безумием. Даже попытка. Даже мысль. Но после того, что только что получилось, отступать казалось ещё страшнее.

Она сделала глубокий вдох.

Разгон начался неровно. Лезвие чуть зацепило лёд, плечо ушло в сторону, и Эмили тут же попыталась это исправить. Сердце стучало так громко, что заглушало все звуки вокруг. В момент захода на прыжок тело запомнило движение, но мысли вмешались – слишком резко, слишком поздно.

Отрыв.

В воздухе она поняла: что-то не так. Вращение сбилось, ось «поплыла», ноги разошлись на долю секунды – этого хватило. Приземления не было. Был удар.

Эмили рухнула на бок, лезвие скользнуло, и инерция швырнула её прямо в бортик. Глухой звук удара разрезал пространство катка. Боль вспыхнула ярко, резко – в плече, в спине, в рёбрах. Воздух выбило из легких, в глазах потемнело.

На секунду всё остановилось.

Кто-то ахнул. Кто-то выдохнул с облегчением, когда она не осталась лежать.

Эмили лежала на льду, глядя в потолок. Лампы расплывались, но сознание было ясным. Боль была, да. Но не та, что ломает. Та, что злит.

Она сжала зубы, уперлась ладонями в лёд и медленно села, потом поднялась на колени. Коньки скользнули, но она удержалась. Сердце колотилось, руки дрожали, но она встала.

Отряхнула колени, словно стереть можно было не только лёд, но и сам момент падения.

– Я в порядке, – сказала она вслух, скорее себе, чем кому-то ещё.

Тренер уже шёл к ней. Его шаги были резкими, недовольными. Он не спрашивал, не всё ли с ней нормально. Не смотрел, не ушиблась ли. Он смотрел так, будто видел только результат.

– Что это было? – холодно спросил он, останавливаясь у борта.

Эмили подъехала ближе, чувствуя, как ноет плечо.

– Я… – она запнулась, потом выпрямилась. – Я пошла на четверной.

– Я это видел, – перебил он. – И видел, чем это закончилось.

Он резко махнул рукой в сторону борта.

– Это просто ужасно, Эмили. Ужасно.

Слова ударили сильнее, чем лёд.

– Вы же видели аксель до этого, – сказала она тише, чем хотела. – Он был чистый.

– Один прыжок ничего не значит, – отрезал тренер. – Особенно когда следующий – провал.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос, но от этого он стал только жёстче.

– Если ты на отборочных сделаешь так же, можешь сразу уходить со льда. Это будет конец. Судьи не прощают таких ошибок. Никто не прощает.

Эмили сжала пальцы в перчатках.

– Я стараюсь, – сказала она. – Я выкладываюсь.

– Стараться недостаточно, – холодно ответил он. – Олимпиада – не место для «почти получилось».

Он выпрямился и отвернулся.

– Отработай заход. Без фантазий. Без геройства. И постарайся больше не падать, как новичок.

Тренер ушел, оставив после себя тишину и ощущение пустоты.

Эмили осталась одна в центре катка. В ушах звенело. Боль в плече напоминала о себе каждым движением, но она стояла прямо, глядя на лёд под ногами. Там, в отражении ламп, всё выглядело идеально – ровно, чисто, спокойно. Совсем не так, как внутри.

Она медленно поехала к стартовой точке. Не для прыжка. Просто чтобы ехать. Лёд принимал её, как всегда. Скользил, поддерживал, не обвинял.

Эмили сглотнула.

Она упала – и встала. Сделала невозможное – и услышала, что этого мало. Но где-то глубоко внутри, под усталостью и болью, тлело упрямое чувство: она всё ещё здесь. На льду. И это ещё не конец.

Глава 4

Дождь обрушился на город внезапно, без предупреждения, как это часто бывало в Нью-Йорке. Тяжёлые капли били по асфальту, разлетались брызгами, стекали по витринам и машинам, превращая улицы в тёмные блестящие ленты. Воздух стал плотным, холодным, пропитанным запахом мокрого бетона и железа.

Эмили вышла из ледового комплекса последней. Раздевалки уже опустели, свет в окнах погас, и только охранник у входа лениво кивнул ей, не задавая вопросов. Она натянула капюшон толстовки почти машинально, даже не пытаясь прикрыться как следует. Зонт остался дома – как и желание заботиться о себе.

Коньки тяжело били по ноге в спортивной сумке. Плечо всё ещё ныло после удара о борт, но эта боль была глухой, привычной. Настоящая тяжесть сидела глубже – где-то под рёбрами, сдавливая дыхание.

Она шла быстро, почти убегая от катка, от слов тренера, от льда, который сегодня был слишком честным. Кроссовки скользили по мокрой плитке, джинсы мгновенно промокли до колен, но Эмили не замедлялась. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с потом, и было невозможно понять, что именно щиплет глаза.

Она уже свернула с основной улицы, когда вдруг заметила движение впереди.

Сначала это была просто тень.

Высокий силуэт, выделяющийся на фоне фонарного света. Черная куртка, капюшон накинут, плечи напряжены. Он шёл не спеша, будто дождь его не касался, будто ему было всё равно, промокнет он или нет.

Эмили замедлилась.

Что-то в этой фигуре показалось знакомым. Походка – уверенная, чуть тяжёлая. Широкие плечи. И когда человек на мгновение вышел под свет фонаря, она увидела профиль.

Эдвард.

Сердце дернулось, будто споткнулось о собственный ритм.

Он был без хоккейной формы, но даже в обычной одежде его невозможно было не узнать. Высокий, собранный, словно всегда готовый к столкновению. Капюшон скрывал часть лица, но линия челюсти и короткие светлые пряди, выбившиеся наружу, не оставляли сомнений.

Эмили остановилась под козырьком закрытого магазина.

– Что он здесь делает?.. – почти неслышно выдохнула она.

Это был не его район. И уж точно не дорога домой для звезды школьного хоккея. Он шёл в сторону, где город постепенно редел – меньше машин, меньше света, больше старых зданий и оград.

В сторону кладбища.

Эмили знала это место. Старое, почти забытое, зажатое между жилыми кварталами и линией метро. Туда редко заходили – разве что днём, да и то немногие. Вечером оно выглядело мрачно даже без дождя.

Она могла развернуться.

Могла пойти домой, принять горячий душ, лечь в кровать и попытаться забыть этот день. Всё внутри говорило, что так будет правильнее. Но ноги не двигались. Любопытство – острое, тревожное – пересилило усталость.

Эдвард уже ушёл дальше, его силуэт начал растворяться в дожде.

Эмили сделала шаг.

Потом ещё один.

Она держалась на расстоянии, стараясь не выходить под прямой свет фонарей. Сердце колотилось сильнее, чем на заходе в прыжок. Каждый всплеск воды под её ногами казался слишком громким.

Эдвард не оборачивался. Он шёл прямо, уверенно, словно точно знал, куда идёт. Его шаги были ровными, почти размеренными, и в этом было что-то странное. Не злость. Не спешка. Скорее… необходимость.

Когда они подошли к высокой чугунной ограде кладбища, дождь усилился. Ветер бросал капли в лицо, холод пробирался под одежду. Ворота были приоткрыты – старые, скрипучие, будто давно не видели заботы.

Эдвард толкнул калитку и вошёл внутрь.

Эмили остановилась.

В этот момент разум наконец попытался взять верх.

– Ты с ума сошла, – прошептала она себе. – Это не твоё дело.

Но она уже была слишком близко, слишком втянута. В голове всплыли его серые глаза, холодная усмешка, грубые слова на катке. И вдруг – вопрос, который не давал покоя: почему он здесь?

Через несколько секунд она тоже вошла.

Внутри было тише. Дождь будто глох, падая на мокрую траву и каменные плиты. Фонари освещали лишь отдельные участки, оставляя остальное в тени. Надгробия тянулись ровными рядами, серыми и одинаковыми, как безмолвные свидетели.

Эмили шла осторожно, стараясь ступать мягко. Холод пробирал до костей, но сейчас она ощущала только напряжение. Эдвард был впереди – в нескольких рядах от неё. Он остановился у одного из памятников.

Она замерла за старым деревом, сжала лямку сумки.

Эдвард стоял неподвижно. Дождь стекал по его куртке, по волосам, по лицу. Он не вытирался, не оглядывался. Просто смотрел вниз.

Эмили не могла видеть, на какую именно могилу. Но почему-то была уверена: это место что-то значило для него. Очень многое.

В этот момент он был совсем другим. Не тем самоуверенным нападающим. Не тем грубым парнем, который смотрел на всех сверху вниз. Его плечи были напряжены, но не от злости – от сдерживаемых чувств.

Эмили затаила дыхание.

Она не знала, зачем пошла за ним. Не знала, что будет делать дальше. Но понимала одно: она увидела часть Эдварда, которую он не показывал никому.

И почему-то это пугало её сильнее, чем дождь, темнота и холод вокруг.

Эмили двигалась медленно, почти на ощупь, объясняя себе каждое следующее движение. Лужи растянулись между могилами, отражая рваный свет фонарей. Вода была темной, мутной, и каждый шаг грозил громким всплеском. Она старалась ставить ногу на край, на траву, туда, где можно было пройти тише, пусть даже холод сразу пробирался сквозь кроссовки.

Ветки кустарников цеплялись за рукава толстовки, царапали запястья, кожу на шее, когда она наклонилась. Эмили морщилась, но не останавливалась. Боль была мелкой, незначительной по сравнению с тем напряжением, которое сжимало грудь. Сердце билось слишком быстро, будто боялось выдать её присутствие.

Эдвард шёл впереди.

Иногда он замедлялся, и тогда Эмили замирала, почти переставая дышать. Один раз он резко обернулся, и она едва успела прижаться к старому каменному памятнику, холодному и мокрому. Дождь стекал по её лицу, по капюшону, и казалось, что звук капель сейчас выдаст её сильнее, чем дыхание.

Эдвард смотрел в сторону, откуда она пришла.

Его лицо было напряженным, взгляд – острым, будто он чувствовал что-то неладное. Серые глаза скользнули по рядам могил, по деревьям, по теням. Эмили стояла неподвижно, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Мгновение тянулось мучительно долго.

Потом он отвернулся и пошёл дальше.

Эмили выдохнула – осторожно, через сжатые губы. Колени слегка дрожали, но она заставила себя идти дальше. Теперь она держалась ещё аккуратнее, считая шаги, выбирая путь между памятниками. Лужи доходили почти до щиколоток, грязь липла к подошвам, но она не думала об этом.

Она думала только о нём.

О том, каким он был на льду – резким, грубым, самоуверенным. И о том, каким он был сейчас – молчаливым, сосредоточенным, словно несущим на плечах что-то слишком тяжёлое.

Эдвард снова остановился.

Эмили увидела это сразу – его силуэт замер под фонарём. Свет падал сверху, делая его лицо резким, почти чужим. Он стоял у одной из могил, чуть наклонив голову. Его плечи опустились, будто напряжение, с которым он шёл, наконец нашло выход.

Эмили замедлилась и спряталась за невысокий памятник с потемневшей от времени плитой. Она не подходила слишком близко – сначала. Просто смотрела.

Дождь продолжал идти, но здесь, среди деревьев и камня, он звучал тише. Словно мир уважал это место и не смел шуметь.

Эдвард стоял неподвижно. Руки были в карманах куртки, пальцы сжаты. Он не говорил ничего. Не делал жестов. Просто смотрел вниз.

Эмили почувствовала странное, почти неловкое ощущение – будто она стала свидетелем чего-то слишком личного. Её первым порывом было уйти. Развернуться. Оставить его одного.

Но она осталась.

Медленно, шаг за шагом, она подошла ближе, стараясь держаться в тени. Когда между ними осталось всего несколько метров, она наконец смогла разглядеть надгробие, у которого он стоял.

Камень был светлым, аккуратным, без излишней вычурности. Имя было выбито чётко, словно за ним ухаживали.

Женское имя.

Фамилия – та же самая.

Роули.

Эмили сглотнула.

Она не знала, кто именно это был – мать, тетя, сестра. Но это уже не имело значения. Внутри всё сложилось в одну ясную, болезненную картину. Эдвард стоял не просто у могилы. Он стоял у части своей жизни.

Она сделала ещё один шаг, не заметив, как хрустнула под ногой ветка.

Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал громко.

Эдвард резко обернулся.

Их взгляды встретились.

На мгновение мир словно остановился. Дождь, ветер, холод – всё отступило. Эмили стояла, пойманная с поличным, не зная, бежать или извиняться, или просто исчезнуть.

Серые глаза Эдварда смотрели прямо на неё – без злости, без насмешки. В них было удивление. И что-то ещё. Что-то тёмное и уставшее.

– Ты… – начал он и замолчал.

Эмили почувствовала, как ладони снова вспотели, как сердце ударилось о ребра.

Она сделала шаг вперёд – теперь уже осознанно.

– Прости, – тихо сказала она. – Я… я не хотела. Я просто… увидела тебя.

Она замолчала, не зная, что добавить.

Эдвард посмотрел на неё, потом снова на могилу. Его челюсть напряглась.

– Давно ты здесь? – спросил он низко.

– Недолго, – ответила Эмили честно.

Она подошла чуть ближе, остановившись сбоку, не вторгаясь в его пространство. Теперь имя на камне было видно чётко. Дата. Слишком ранняя.

Эмили почувствовала, как в горле сжалось.

Она не сказала больше ни слова. И, впервые за весь вечер, тишина между ними была не враждебной. Она была тяжёлой, но настоящей.

Эдвард на мгновение задержал взгляд на её губах, будто проверяя, дышит ли она вообще. Дождь стекал по его лицу, по линии челюсти, капал с ресниц, но он не отводил глаз.

– Моей матери было тридцать восемь, – сказал он внезапно. – Красивая, умная. Все говорили, что у неё «потенциал». Забавное слово, да?

Он усмехнулся, но эта усмешка была пустой, как эхо.

– Она решила уйти именно тогда, когда я был ей нужен больше всего. Не авария. Не болезнь. Она выбрала.

Эмили почувствовала, как холод от камня за спиной пробирается сквозь одежду. Она не могла отступить. Не могла отвернуться. Всё внутри было натянуто, как струна.

– Сначала я думал, что это моя вина, – продолжил он. – Потом – что это просто слабость. А потом понял: людям всегда проще сбежать, чем остаться.

Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними не осталось воздуха.

Эмили уперлась ладонями в камень за спиной. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он должен был это слышать.

Эдвард поднял руку.

Коснулся её лица – медленно, почти осторожно, словно проверяя реальность происходящего. Его пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. Он провёл большим пальцем по её щеке, задержался у уголка губ.

Эмили вздрогнула, но не отстранилась.

– И вот ты здесь, – тихо сказал он. – Стоишь. Смотришь на меня так, будто видишь что-то большее, чем все остальные.

Его взгляд стал острым.

– Зачем ты пошла за мной, Эмили?

Он наклонился ближе. Его голос стал ниже.

– Чего ты хочешь?

Пауза растянулась. Дождь продолжал падать, но для Эмили мир сузился до его глаз, его дыхания, его руки у её лица.

– Денег? – спросил он, почти лениво.

– Сочувствия?

– Или тебе просто захотелось посмотреть, как ломаются такие, как я?

Он убрал руку с её щеки, но тут же поставил ладонь рядом с её головой, упираясь в камень. Она оказалась зажата между ним и холодной статуей.

– Может, тебе нужен поцелуй, – сказал он насмешливо, но в голосе проскальзывало что-то тёмное. – Или автограф от «ледяного короля»?

Он склонил голову набок, изучая её реакцию.

– Или ты думаешь, что можешь что-то доказать? Себе? Мне?

Эмили наконец выдохнула. Голос дрожал, но она заставила себя смотреть ему прямо в глаза.

– Может секс?

– Я ничего от тебя не хочу, – сказала она. – И уж точно не этого.

Эдвард прищурился.

– Тогда зачем ты здесь?

– Потому что ты не тот, кем пытаешься казаться, – ответила она, сама удивляясь своей смелости. – И ты это знаешь.

Молчание между ними стало плотным, почти физическим.

Эдвард медленно отступил на шаг. Его рука опустилась. Взгляд изменился – стал холоднее, жёстче, будто он снова надел броню.

– Убирайся, Эмили, – сказал он тихо. – Пока тебе не стало жаль, что ты решила быть смелой.

Он отвернулся к могиле, снова становясь спиной к ней.

Эмили постояла ещё секунду. Сердце всё ещё билось бешено, ладони дрожали, но внутри было странное чувство – не страха.

Осознания.

Она увидела Эдварда настоящего. И это было куда опаснее, чем его грубость или холод.

Она развернулась и пошла прочь, стараясь не оглядываться.

А Эдвард остался у могилы – с дождём, тишиной и словами, которые так и не смогли быть сказаны вслух.

Глава 5

Дверь дома закрылась за Эмили с глухим щелчком. Внутри было тепло и слишком светло – резкий контраст после холодного дождя и темноты. С её одежды капала вода, кроссовки оставляли мокрые следы на полу прихожей. Она не успела сделать и двух шагов, как из кухни раздался резкий голос.

– Ты вообще понимаешь, который час?!

Мать стояла у стола, скрестив руки на груди. На ней был строгий домашний костюм, волосы аккуратно убраны, лицо напряжено. Она смотрела на Эмили так, будто та совершила не просто опоздание, а предательство.

– Ты должна была быть дома час назад, – продолжила она, не давая Эмили ответить. – Я тебе звонила. Где ты была?

Эмили медленно сняла капюшон. Мокрые пряди прилипли к щекам, плечо ныло, голова гудела. Она была слишком уставшей для объяснений.

– На тренировке, – глухо сказала она. – Потом шла домой.

– Врёшь, – резко ответила мать. – Тренировки заканчиваются раньше. Ты думаешь, я не знаю расписание?

Эмили сжала лямку сумки.

– Я задержалась.

– Ты всегда «задерживаешься», – мать повысила голос. – Потому что тебе плевать на правила. Плевать на дисциплину. Плевать на всё, чему я тебя учу.

Эмили почувствовала, как внутри снова поднимается злость – горячая, неконтролируемая.

– А может, тебе просто плевать на меня? – вырвалось у неё.

Мать сделала шаг вперёд.

– Не смей со мной так разговаривать.

– А как мне с тобой говорить?! – Эмили сорвалась. – Ты слышишь только себя! Ты никогда не спрашиваешь, как мне. Что со мной. Тебе важны только тренировки, лёд, результаты!

– Потому что это твоё будущее! – крикнула мать. – Я делаю это ради тебя!

Эмили горько усмехнулась.

– Нет. Ты делаешь это ради себя.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и острые.

– Ты понятия не имеешь, чем я пожертвовала, – сказала мать, сжав губы. – После смерти отца—

– Не смей, – перебила Эмили, голос дрожал. – Не смей прикрываться им.

Мать замерла.

Эмили чувствовала, что зашла слишком далеко, но остановиться уже не могла. Вся боль, страх, унижение за сегодняшний день прорвались наружу.

– Знаешь что? – сказала она сквозь слезы и злость. – Иногда мне кажется, что лучше бы умерла ты, а не он.

Тишина рухнула резко, как удар.

Мать побледнела.

В следующую секунду раздался звонкий хлопок.

Пощёчина.

Голова Эмили дёрнулась в сторону, щёку обожгло. На мгновение всё поплыло. Она почувствовала вкус металла во рту и резко вдохнула, не веря в произошедшее.

Мать тяжело дышала, рука всё ещё была поднята.

– Никогда, – тихо сказала она. – Никогда больше не говори такое.

Эмили смотрела на нее широко раскрытыми глазами. В них не было крика – только шок и пустота.

Не сказав ни слова, она развернулась и побежала вверх по лестнице. Шаги гулко отдавались в доме. Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

Колени подкосились, и она медленно сползла на пол.

Тишина в комнате была оглушающей.

Эмили прижала ладонь к пылающей щеке и закрыла глаза, пытаясь не расплакаться вслух. В этот момент ей казалось, что весь мир – лёд, дом, слова взрослых – давит на неё сразу.

И спрятаться было негде.

Эмили долго сидела на полу, прижавшись спиной к двери. Дом по ту сторону был непривычно тихим – ни шагов, ни голоса матери. Только далекий гул города за окном и собственное дыхание, сбивчивое, рваное, словно после падения на лёд.

Она медленно поднялась, будто тело стало тяжелее вдвое. Сняла мокрую толстовку, небрежно бросила её на стул. Щека всё ещё горела, кожа пульсировала, но Эмили почти не обращала на это внимания. Боль была где-то глубже.

Она подошла к комоду и выдвинула нижний ящик. Там, под старыми тетрадями и аккуратно сложенными лентами с соревнований, лежала фотография. Немного потрёпанная по краям, выцветшая, но всё ещё живая.

Эмили взяла её дрожащими пальцами.

Горы.

Высокие, величественные, залитые солнечным светом. Синее небо, чистое, без единого облака. И они вдвоем – она и отец. Совсем маленькая Эмили, в огромной куртке и смешной вязаной шапке, которая сползла ей на глаза. Она смеётся, прижимаясь к его боку, а он держит её одной рукой, уверенно, спокойно, словно весь мир был под контролем, пока она рядом.

Отец улыбается на фото. Не широко, а так, как улыбаются только по-настоящему спокойные люди. Его глаза смотрят не в камеру – на неё. Всегда на нее.

Эмили опустилась на кровать, сжимая фотографию обеими руками. Грудь сжало так сильно, что стало трудно дышать. Слёзы выступили мгновенно, без предупреждения, потекли по щекам, капая на снимок.

– Пап… – прошептала она, и голос сорвался.

Она прижала фотографию к груди, словно это могло вернуть тепло его рук, его запах, его присутствие. Словно бумага могла заменить человека.

Воспоминания накрыли её волной.

Как он учил её стоять на коньках, держась за бортик, смеясь, когда она падала.

Как приносил горячий шоколад после тренировок, даже если сам мерз.

Как говорил: «Не бойся падать, Эм. Бояться нужно только не вставать».

Эмили сжала зубы, чтобы не разрыдаться слишком громко, но не смогла. Рыдания вырвались наружу, сотрясая всё тело. Она согнулась, прижимая колени к груди, фотографию – к сердцу, будто боялась потерять и её тоже.

– Почему ты ушёл… – сквозь слёзы прошептала она. – Почему не ты остался?

Эти слова были страшными, неправильными, но они жили в ней давно. Она ненавидела себя за них, но в такие моменты они возвращались, острые и беспощадные.

Без него дом стал холодным.

Без него лёд стал жестче.

Без него каждый день превратился в бесконечное доказательство того, что она должна быть сильной. Всегда. Даже когда не может.

Эмили вытерла лицо рукавом и снова посмотрела на фотографию. На секунду ей показалось, что отец вот-вот заговорит. Скажет что-то простое. Успокоит. Скажет, что она справится.

– Я стараюсь, – прошептала она, словно он мог услышать. – Честно. Я правда стараюсь.

Слёзы капали на изображение гор, и она поспешно вытерла их пальцами, боясь испортить снимок.

– Мне так тяжело без тебя…

Она легла на бок, прижимая фотографию к щеке. Бумага была холодной, но это было лучше, чем пустота. Лучше, чем тишина по ту сторону двери. Лучше, чем голос матери, который она всё ещё слышала в голове.

За окном дождь постепенно стихал. Капли редели, оставляя после себя лишь редкие удары по стеклу. Ночь опускалась на город медленно, осторожно.

Эмили лежала, глядя в темноту, и плакала – тихо, выматывающе, пока слезы не закончились сами собой. Пока внутри не осталось только тупое, тяжёлое спокойствие.

Фотография всё ещё была у её сердца.

И где-то глубоко внутри, под болью и усталостью, жила тонкая, упрямая мысль:

если она всё ещё чувствует – значит, она ещё жива.

А значит… она ещё может встать.

Глава 6

Дом Эдварда встретил его тишиной, в которой было слишком много прост