Сумрачный ворон

Глава 1 Эллана

– Сигнал… отход! – прорычала я сквозь зубы, каждое слово выплевывая с яростью. – Слышишь, Сокол? Сигналь чертов отход!

– Но, генерал… – робко попытался возразить адъютант.

– Делай, что приказано, или здесь все станут кормом для мертвецов! Живо! Это – приказ! – ответила я, усиливая поток пламени, рвущегося из моих ладоней. Огненный шторм, вырвавшись на свободу, расходился широкой дугой, пожирая нежить вплоть до самого горизонта.

– А вы? – в его голосе звучало беспокойство.

– Под… трибунал… пойдешь… – прошипела я, с трудом разлепляя пересохшие губы.

– Есть под трибунал! – браво отрапортовал Сокол. – Но вас не брошу!

– Сигналь… отход… сволочь. Шкуру… спущу… – прорычала я, чувствуя, как жар опаляет лицо. Кожа горела, пот заливал глаза, но не успевал коснуться бровей, мгновенно испаряясь в адском пекле.

Спустя пару ударов сердца я услышала долгожданный трубный вой – сигнал к отступлению. Так уж распорядилась слепая Фортуна, что массированное вторжение нежити обрушилось именно на мой фланг. Из всех боевых магов, способных хоть что-то противопоставить этой мерзости, остались лишь мы: я – боевой генерал с позывным Сумрак, и мой верный адъютант Сокол. Остальные сильные маги были переброшены на правый фланг, а наш левый, вопреки всякой логике, остался практически без прикрытия. Вот закончится эта бойня… лично найду Ворона и собственноручно выдавлю из него всю дурь. Аналитик хренов… Пусть своей аналитикой себе жопу подтирает.

Да… Не повезло мальчишке. Едва разменяв пятый десяток, угодил в настоящую мясорубку. Мне же, отмерившей восемь сотен лет, к таким "сюрпризам" не привыкать. Дважды имперские целители вытаскивали меня из-за Грани. Я уже пожила свое.

Мои внуки гордятся своей боевой бабкой. Причем "боевой" – в самом прямом смысле этого слова. Нас таких в Империи всего двое: я – леди Эллана, дослужившаяся до генеральского звания, и леди Юонна, та недавно маршала получила. Хотя она и старше меня, тысячу лет разменяла недавно. Именно под ее началом когда-то и начиналась моя карьера.

– Отходят! – выдохнул парнишка, и лицо его стало белее полотна.

Я нарастила напор огня, вкладывая в него всю свою ярость. Резерв иссяк почти наполовину, но и нежить, надвигавшаяся черной лавиной, дрогнула.

Рядом с моим плечом встал Сокол. Он простер вперед руки и добавил огоньку.

– Уходи, Сокол, – прорычала я сквозь зубы.

– Нет… хоть шкуру сдирайте… на кресло любимое… пустите… потом, – выдохнул он, каждое слово давалось с трудом.

Клубы черного дыма от сгорающей нежити взмывали в небо. Сколько битв за плечами, а к тошнотворному запаху гари так и не привыкла. В горле застрял ком.

– Генерал, – прохрипел парень, – для меня… была… великая честь… служить… под вашим… командованием!

– Рано… – усилила я огненный напор, – ты… нас… хоронить… собрался… – Мой резерв опасно истощался. Кисти рук онемели от боли. Чувствую ли я их еще вообще?

– Я… почти пуст, – донесся голос Сокола, еле слышно.

– Отойти! – приказала я.

– Но… – он стиснул зубы.

– Встань… за спиной… и поддержи. – тяжелый вздох сорвался с губ. Отдышка душила, предвещая скорое истощение резерва до критической отметки. – В правом кармане флакон… Открой… и влей мне в рот!

Сокол безмолвно повиновался приказу. До дна осушив пузырек, я ощутила, как живительная волна на четверть восполнила мои иссякшие силы. Эликсир-накопитель… Два года я вымаливала его у императорского лекаря и по капле наполняла собственной энергией, зная, что наступит день, когда он станет моей последней надеждой.

-А теперь поддержи… бабушку под рученьки, – съязвила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Так мы и стояли, связанные невидимыми нитями усталости и долга. Ноги отказывались держать, и без Сокола я бы давно превратилась в бесформенную груду пепла. Он, моя скала, мой адъютант, держал меня в своих огромных, натруженных руках. День уступил место ночи, но тьма не принесла облегчения. Адское зарево пожара превращало ночь в подобие дня, освещая поле брани, усеянное поверженной нежитью. Твари наступали уже не с прежним остервенением, лишь изредка пытаясь прорвать огненную завесу, которую я продолжала исторгать из себя. Резерв маны давно перешел критическую черту, грозящую неминуемой расплатой. Но прекратить атаку сейчас – означало отдать победу в лапы тварям, позволить им вновь восстать из пепла.

С первыми лучами солнца мой резерв иссяк до дна. Я, словно сломанная кукла, безвольно повисла на руках Сокола, ощущая, как жизнь медленно покидает меня.

– Вы всех выжгли, генерал! – донесся до меня радостный, словно колокольный звон, крик Сокола. Усталость запеленала сознание, и я провалилась в спасительную тьму.

– … ете будет жить? – Чей-то приглушенный голос пробивался сквозь пелену беспамятства.

– Нет никаких сомнений! – отвечал другой, с оттенком подобострастия. – Ваша светлость.

Интересно, кто это меня уже собрался списывать со счетов? С усилием разомкнув веки, я увидела размытые очертания склонившихся надо мной фигур.

– Ворон… сх… хме… сволочь! – прохрипела я, чувствуя, как горло саднит от каждого слова. – Я встану только ради того, чтобы удавить тебя… кх… кх… – меня скрутил приступ кашля, и я почувствовала, как теплая кровь наполняет рот.

– Вам нельзя говорить! – затараторил армейский лекарь, возникший словно из ниоткуда. – Опасность миновала. Внутреннее кровотечение после стопроцентного выгорания дара удалось остановить чудом…

Дальше я его не слушала. Выгорание дара. Что ж, это означало пару лет тихого увядания в отставке, вдали от поля боя и политических интриг. Но хотя бы так… Я повернула голову направо и увидела Сокола, лежащего на соседней койке.

– Спит. Слишком сильно истощен. Почти полностью выгорел. Но дар восстановится, – ответил лекарь на мой немой вопрос.

Дни тянулись медленно, словно патока. Я постепенно приходила в себя, окрепла настолько, что могла самостоятельно садиться на кровати. В рамках подготовки к выписке меня перевели в отдельную палату, где я могла наслаждаться тишиной и покоем.

Услышав какой-то шум за дверью, я отложила "Имперский вестник" трехнедельной давности. К сожалению, прессу доставляли с большими перебоями. Потерев переносицу, я с досадой отметила, что зрение стало катастрофически падать в последние дни. Вскоре дверь отворилась, и в палату вошел адъютант Императора. Прочистив горло, он торжественно произнес:

– Приказом Его Величества от двадцать пятого летня второго месяца года восьмого от начала его правления, вам присваивается звание генерал-полковника!

Эвона как. Перепрыгнула через генерал-лейтенанта, – мелькнула мысль в моей голове.

– Прошу. Распишитесь, – он протянул мне три экземпляра приказа. – Вот здесь, здесь и здесь.

Я взяла перо и поставила свою подпись, стараясь не обращать внимания на дрожь в руке.

Снова шум у двери. На этот раз дверь распахнулась, и в палату ворвался ликующий Сокол.

– Победа! – радостно кричал он. – Мы победили, генерал!

– Заходи, неугомонный. Сегодня можно не по уставу. Я уже неделю как в отставке, – улыбнулась я парню, стараясь скрыть горечь разочарования.

Вдруг за спиной Сокола появилась еще одна фигура. Моя улыбка тут же угасла.

– Хочу поздравить вас с Победой! – пробасил Ворон.

"Удавлю", – невольно пронеслось в голове.

В этот миг острая, нестерпимая боль пронзила мою грудь. Я судорожно схватилась за горло, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но мир вокруг померк, погружая меня в вечную тьму.

Боль накатывала волнами, исподволь, как прилив. Каждая клеточка тела отзывалась мучительной дрожью. В висках пульсировала раскаленная лава, а под щекой, прильнувшей к чему-то ледяному, растекалось теплое пятно с тошнотворным, но до боли знакомым запахом. Кровь. Бессильный стон вырвался из груди, когда я попыталась пошевелиться.

– Брбрврбврбррббрр… – донесся чужой, гортанный голос, режущий слух незнакомыми звуками.

"Где я? Кто меня пленил?" Совсем не помню ничего. Последнее, что помнила – тревожные лица Сокола и Ворона. Может, на лазарет напали? Но… кто?

Лающие звуки не стихали, сплетаясь в неразборчивый клубок. Собрав волю в кулак, я попыталась вычленить хоть одно слово, но острая, нестерпимая боль пронзила голову. Стон сорвался с моих губ.

– …чая как кошка. – услышала я слова незнакомого мужчины и почувствовала пинок в живот. Тупая боль появилась в месте удара и распозлась по телу. В тот же миг чья-то грубая рука вцепилась в волосы, намотала косу на кулак и резко дернула вверх.

– Будешь знать, тварь ничтожная, как отказывать мужу в его праве! – выплюнул мужчина слова, полные злобы и омерзения.

Глава 2 Елена

– Будешь знать, тварь ничтожная, как отказывать мужу в его праве! – выплюнул мужчина слова, полные злобы и омерзения.

Кулак разжался, и мой череп встретился с безжалостной твердостью каменного пола. Кажется, я снова потеряла сознание. И вновь, когда я пришла в себя, помимо боли добавился еще и холод. Вот только я не могла понять, толи меня знобило, толи я действительно замерзла.

Попыталась открыть глаза. Не получилось. Собрав последние силы, подтянула колени к груди и перевернулась на живот. Опираясь на дрожащие руки, сдавленно застонала, поднимаясь. Выпрямилась. Меня повело, темнота окутывала меня. Судя по всему, за окном давно ночь. Странно, что меня не связали. Хмыкнула. Неужели меня выкупили? Слишком неправдоподобно.

Глаза постепенно привыкали к окружающей темноте, позволяя различить смутные контуры двери. Хромая, я направилась к выходу. Осторожно приоткрыв дверь, замерла, вслушиваясь в тишину. Ни звука. Прикрыв глаза, я машинально попыталась воззвать к своему дару. Напряглась… ничего. Снова напряглась… и снова пустота. С запоздалым осознанием пришло понимание: мой дар выгорел. Теперь я обычный человек. Хм. Имея в наличии внуков – бабка в отставке…

Ну что ж, пойдем налево, как говорится, авось куда-нибудь да выйду. Стражи нигде не видно. Видимо, замок на этом этаже и в этой части пуст. Мой поход на лево закончился фиаско. Один поворот, и я увидела закрытую дверь. Все попытки открыть ее не увенчались успехом. Вздохнув, развернулась и побрела обратно. Коридор, словно насмехаясь, вывел меня к еще одной двери, и, о чудо, она поддалась!

Осторожно приоткрыв ее, я заглянула внутрь. Комната была залита тусклым, мерцающим светом, пляшущим тенями на стенах от древних, едва живых светильников. Я такие видела в хранилище моего отца, когда играла там в детстве. Мда. Потихоньку, превозмогая боль и держась за стену, побрела вперед. Два поворота по коридору – и вот она, очередная дверь. За ней оказался просторный холл, где приглушенный свет не так больно бил по глазам, позволяя не думать о том, как бы снова не споткнуться и не упасть.

В центре холла величественно возвышалась деревянная лестница с резными перилами. Опершись на них, я начала подъем. В этот момент мой взгляд упал на правую ладонь.

Что это? Не может быть? Кожа на ладони из старой морщинистой превратилась в гладкую. Я поднесла обе ладони к глазам, пытаясь сквозь набухшие веки рассмотреть эту метаморфозу. Да, это не обман.

Кожа на руках стала гладкой и нежной, пальцы – тонкими и изящными, совсем не похожими на мои узловатые, покрытые мозолями руки воина. Я потерла подушечками пальцев друг о друга, ощущая отсутствие привычной шершавости. Исчезли даже характерные пупырышки, знак принадлежности к боевым магам. Не может быть!

Осторожно провела ладонями по телу. Под пальцами почти не ощущалось мышц. Стройные, но не натренированные бедра, чуть выпирающий животик, мягкие очертания ягодиц, совсем не те твердые, жилистые формы, к которым я привыкла. Хм…

Подняла руки выше. Грудь. У меня… есть… грудь… С одной стороны – восторг! Всю жизнь проведя в сражениях, я почти забыла о ее существовании, если не считать коротких периодов беременности и кормления. А теперь у меня полноценная, пусть и скромная, но женственная грудь!

Коснулась лица. Гладкая, нежная кожа, если не считать ссадин и кровоподтеков. А вот с травмами все плохо.

Веки горели, распухшие после удара, но, слава богам, зрение не пострадало. На скуле слева багровел наливающийся кровоподтек, предвещая уродливый цветок синяка. Справа – лишь ссадина, да губы расквашены в кровь. Повезло еще, зубы целы. На затылке набухала большая шишка. Левый бок ныл оглушительной болью. Прислушавшись к ощущениям, констатировала: ребра целы, но ушиб зверский, особенно слева. Живот изнывал от удара, тянущая боль пульсировала и отдавала в поясницу.

Но если я – это не я, то кто я? Кто та несчастная, в чьем теле я оказалась? Внезапно голову пронзила острая, нестерпимая боль, словно раскаленный стержень вонзился в мозг. Я присела на ступеньки, пытаясь удержать равновесие. Перед глазами замелькали обрывки чужих воспоминаний.

– Елена, дочка, – произнес отец, откладывая газету.

Он сидел за столом в своем кабинете и пил утренний кофе.

– Слушаю, папенька, – ответила я, благоговейно внимая его словам.

Мой отец, герцог Корвус, внимательно меня оглядел.

– Через две недели состоится твоя официальная помолвка с Маркусом, сыном герцога Рейпса.

– Но… я его совсем не знаю… – пролепетала Елена.

– Пустяки. Мы с его отцом договорились и подписали все соответствующие документы, когда тебе исполнилось три года, – пресек все возражения отец.

Настоящая Елена сглотнула ком в горле. Ее обуревали противоречивые чувства. С одной стороны – предвкушение: она выйдет замуж, у нее будут дети! С другой – страх. Редко договорные браки бывают счастливыми. Исключением из правил были ее родители.

На помолвке вместо жениха присутствовал лишь его отец, что, впрочем, не вызывало удивления, ведь брак был скреплен не любовью, а договором. До свадьбы оставалось полгода – шесть долгих месяцев неизвестности.

Елена не посещала балы. Их жизнь текла тихо и уединенно в поместье. Отец пару раз в месяц на несколько дней отлучался в Убрслабс – третий по величине город империи, где решал какие-то свои дела.

Вот Елена идет к алтарю и держит под руку своего отца. Вот она видит будущего мужа у алтаря....

Ужас. Паника. Шок.

И когда отец передал руку дочери этому человеку, до меня дошла причина ее отчаяния.

Жених едва доставал ей макушкой до груди. Она впервые увидела его лицо только сейчас: худощавый, с тонкими чертами лица, по-своему даже красивый. Возможно, она смогла бы смириться с его внешностью, но взгляд… В глазах его плескалась жестокость и злость, от которой кровь стыла в жилах.

Словно в густом тумане Елена стояла у алтаря, не слыша ни слов священника, ни шепота гостей.

Наступил решающий момент, от нее ждали заветного "да", она замолчала. И тогда, словно приговор, прозвучало согласие ее отца.

Обрывки воспоминаний о первой брачной ночи – словно осколки разбитого зеркала. В питье девушки что-то подмешали. Она превратилась в безвольную куклу, не способную сопротивляться. То ли доза оказалась слишком велика, то ли потрясение было настолько сильным, что Елена не сопротивлялась, когда новоиспечённый муж избивал ее, а потом изнасиловал. Елена отстранилась, спрятавшись в глубинах сознания, пока длился этот кошмар, надеясь, что скоро он закончится, и она сможет вернуться к себе прежней.

– ..... в ...... об спину,– выплюнула я с горечью.

О боги! Бедная, сломленная девочка! Память услужливо подбрасывала все новые и новые болезненные осколки прошлого.

Тем временем в груди разлилась знакомая, тягучая тяжесть. "Не может быть! Проклятый ублюдок!" – шептала я, осторожно ощупывая грудь, проклиная недомужа всеми известными и неизвестными словами.

Ад кромешный, длящийся неделю, повторялся каждый месяц, сменялся кратким затишьем, когда он уезжал в свой Убрслабс, чтобы явиться вновь лишь спустя месяц и "взять свое".

Елена могла бы выстоять, могла бы дать отпор, но ее сломили в первые же дни брака.

Она пыталась найти защиту у отца, но тот лишь отмахнулся, не желая верить в злодеяния зятя, оправдывая все тяготами брачного долга, неизбежными для девиц, связанных узами договорного брака ради продолжения рода.

"Козлина!" – прошипела я, захлебываясь то ли гневом на отца настоящей Елены, то ли ненавистью к ее мучителю.

А потом Елене стало дурно, и лекарь объявил радостную весть: она носит под сердцем новую жизнь.

Избиения и насилие прекратились, Маркус, казалось, забыл о своей жене. Приезжал в свое поместье изредка. Толи он решил ее не трогать, пока она не разрешится от бремени, толи сыграла трагедия в его семье.

На охоте погиб старый герцог, отец Маркуса. И титул, как и все состояние, перешли к мужу Елены, как к единственному наследнику мужского пола.

Елена подозревала, что ее муженек приложил руку к этому несчастному случаю и боялась, что Маркус избавится и от нее сразу после рождения сына. Все почему-то твердили, что родится мальчик.

И вот наступил долгожданный день. Муженек несколько дней пропадал у кого-то из друзей. Роды начались незадолго до обеда. В вечерних сумерках на свет появилась очаровательная малышка Энни, так назвала ее счастливая мать.

Судьба улыбнулась Елене – в этот вечер мать приехала погостить. Разъяренный супруг объявился лишь к полуночи. Ограничился всего одной пощечиной.

Одно дело избивать жену при слугах, и совсем другое – при свидетелях. Слуги молчат. Герцогиня Корвус хранить молчание не станет!

Энни. Грудь болела, налившись молоком.

Порывшись в воспоминаниях Елены выяснила: дочке было всего две недели. Теперь понятно, чего требовал супруг и почему Елена воспротивилась исполнять супружеский долг. Маркус вновь избил ее и изнасиловал. И напоследок ударил так, что Елена потеряла сознание, ударившись затылком о ледяной каменный пол… и, видимо, умерла. А её место заняла моя душа.

Схватившись руками за виски, я легонько их помассировала. На данный момент нужно было найти комнаты Елены. Там, в кроватке, спала Энни.

А после… кулаки мои сжались до хруста. После я тебе устрою "Багровый рассвет", муженек! Ты познаешь, что значит месть генерала Сумрака!

*Багровый рассвет – В мире Элланы одно из многочисленных сражений, в котором она участвовала. Войска Элланы сокрушили вторгнувшегося воинственного соседа. И дабы навсегда отбить у него охоту терзать приграничье, обагряя его кровью, пленных не брали.

Глава 3 Первая ночь в новом теле

Сосчитав про себя до десяти, я резко поднялась. Голова слегка закружилась, но я удержала равновесие. Развернувшись, направилась наверх. Снова коридор. Воспоминания услужливо подсказали, что это боковой коридор для слуг. Кажется, Елена как раз искала здесь экономку, чтобы отдать ей какие-то распоряжения, когда ее сначала толкнули с лестницы. Но девушка удержалась, избежав падения, вцепилась в перила, а затем…

Ладно. С меня достаточно информации о бывшей хозяйке этого тела. Хм. Напрягла память и вспомнила путь до покоев Елены.

Стараясь ступать бесшумно, я двигалась с возросшей уверенностью. Полумрак отступал под натиском мягкого света, льющегося из светильников. Два поворота – и вот она, лестница. Поднявшись на этаж, оказавшись в коридоре господ, я свернула налево и, отсчитав четыре двери, замерла у своей.

Едва переступив порог, я услышала надрывный крик младенца, разрывающий тишину. Неужели у девочки нет няньки? Бесшумно скользнув, я пересекла, видимо, какую-то общую комнату. Разглядывать ее не стала. Завтра осмотрюсь как следует. В спальне, в кресле, погруженная в чтение, сидела нянька. А в колыбели, задыхаясь от плача, билась дочка Елены. Не раздумывая, я схватила нерадивую девицу сзади за шею и, сдавив, прошипела:

– Вот как ты смотришь за ребенком! – мой голос, не повышенный, звенел зловещей угрозой.

Девица попыталась встать.

– Только дернись еще, я тебе мигом шею сверну, – чтобы слова не казались пустыми, я сжала пальцы, но хватка вышла цепкой, но неуклюжей. Нежные пальцы, не привыкшие к подобному, заныли от боли.

– Почему ты здесь, а моя дочь надрывается там? – прорычала я, с трудом сдерживая гнев.

– По-о-ре-ве-т и у-с-п-о-к-о-и-т-ся… – пролепетала девица, заикаясь от страха. Но надо отдать ей должное, она очень быстро пришла в себя. Видимо, изначально приняла Елену, в теле которой находилась я, за кого-то другого.

– Сейчас ты у меня успокоишься, – собрав всю свою ярость в кулак, я рывком подняла девицу и поволокла ее к выходу из покоев.

– Я пожалуюсь его светлости! – взвизгнула она, пытаясь вырваться. – Я действую с его позволения!

– Давай! – просипела я, чувствуя, как в пересохшем горле скребет песок. – Рискни. Думаю, он доходчиво объяснит тебе, что по таким пустякам его лучше не беспокоить.

Судя по тому, как поубавилось спеси у няньки, я попала в точку. Вышвырнув ее за дверь, я захлопнула створки и, окинув взглядом гостиную, подбежала к камину и схватила кочергу, скромно лежавшую рядом с ним. Ею-то и зафиксировала тяжелые дубовые двери. Мне нужна передышка. Я понимала, что навряд ли кто-то сунется ко мне ночью, но во избежание ночных сюрпризов перестраховалась. Ребенок продолжал плакать.

Взгляд скользнул по комнате, выискивая предательские проходы. Больше дверей нет. Уже легче. Рывком метнулась в спальню. Распахнула неприметную дверцу – слава богам, ванная комната.

Бросилась к малышке. Осторожно извлекла ее из колыбели и сразу почувствовала резкий запах грязных пеленок. Быстро распеленав, закутала Энни в первое, что попало под руку – в теперь уже свой халат, лежавший у изножья кровати. Рухнув в кресло, с яростью рванула завязки на платье – развязать их сейчас у меня просто не хватило бы сил и терпения. Приложила малышку к груди. Энни тут же, урча, прильнула, жадно зачмокав. Острая боль пронзила еще непривыкшую к кормлению грудь. Пока малышка ела, я лихорадочно прикидывала варианты, как пережить завтрашний день.

На столике у кровати поблескивал гранями графин с водой. Уже хорошо. Память Елены подсказала, что девушка делала запасы сухарей и хлеба, когда муженек находился в замке, дабы не попадаться ему на глаза. Но и это, увы, не помогало. В итоге Елена перестала прятать еду.

Но, видно, слуги оказались беспечны. В недрах шкафа, на самой верхней полке, хранился заветный мешок с сухарями. Улыбка коснулась моих губ. Малышка, утомленная истерикой, уснула на груди, так и не утолив голод. Легонько потревожив ее дрему, я предложила вторую грудь и услышала уже не столь жадное, притихшее почмокивание.

Энни заснула, и я бережно перенесла её в самое сердце своей кровати, окружив подушками во избежание падения.

Выудив мокрые пелёнки из колыбели, я поспешила в ванную, где меня ждало настоящее чудо – водопровод. Почти, как в моем мире.

Вода текла едва тёплая, но и это казалось несказанной роскошью.

– Ну что, Сумрак, – прошептала я сама себе, – вспомним походную юность, когда приходилось самой стирать свои немудрёные пожитки.

С этими словами я скинула неудобное платье и, оставшись в одной исподнице, принялась, тихо постанывая, за стирку. Откуда только брались силы? После пережитых побоев тело молило об отдыхе, но мысль о спящей в соседней комнате крохе, чья жизнь всецело зависела от меня, словно вливала новую энергию в каждую клеточку. Это слабое тело, казалось, обрело второе дыхание.

Сполоснув наружные пеленки, я развесила их где только смогла, а вот с той, что была запачкана всерьёз, пришлось повозиться. Хм… Почему этой малышке не делали тряпичные подгузники? Неужели служанок и здесь не считают за людей? Была в моем мире такая прискорбная деталь. Или, может, существовали какие-то артефакты, облегчающие стирку белья?

Закончив с пеленками, я бросила взгляд на платье, валявшееся у ног. Унылая тряпка. Подол изорван в клочья, темные пятна крови расползлись по ткани.

Лишь сейчас я почувствовала, как по ногам струится тепло. В спешке залезла в ванну, кое-как обмылась и, не найдя ничего другого, промокнула тело все тем же многострадальным платьем. Оставив его бесформенной кучей на полу, нагая, зябко поеживаясь, побрела в комнату.

У шкафа, перебирая многочисленные нижние сорочки, я наткнулась на панталоны. Не припомнив ничего более подходящего и не желая утруждать память Елены, скрутила вторую пару в плотный валик и проложила между ног. Хотя бы простыни не испорчу. Накинув свежую ночную рубашку, я осторожно прилегла рядом с Энни. Истерзанное тело мгновенно утонуло в спасительной бездне сна.

Проснулась от еле слышного шороха рядом и тихого похныкивания, пробивающегося сквозь пелену головной боли. Череп словно раскалывался на части. Неужели вчера в честь победы закатили грандиозный пир? Совершенно не помню, с кем пила. И что это за дите хнычет под боком? Сейчас придет мой адъютант, спрошу, что за… хр… хр…

Внезапно обрывки минувшего вечера обрушились водопадом воспоминаний. Краем глаза увидела крошечное личико, сморщенное от кряхтения и всхлипов. Протянула руку и нащупала мокрые, но еще теплые пеленки. Повернулась на бок, подставляя малышке грудь и бережно придерживая ее.

М-да, Сумрак… Если бы мне сказали, что, разменяв девятую сотню лет, я вновь стану матерью, ни за что бы не поверила.

Когда я перепеленала Энни и держала ее на руках, нашу идиллию нарушил стук в дверь.

Осторожно положив спящую малышку в высохшую люльку, я поспешила на звук.

– Кто? – решилась я все же подать голос. Голова кружилась, а к горлу подкатывала тошнота.

– Это Мия, ваша светлость, – прозвучал приглушенный ответ из-за двери.

Память услужливо подсказала, что этой девушке можно доверять. Она единственная в замке, кто проявлял сочувствие к Елене.

– Ты одна? – уточнила я, вслушиваясь в каждый шорох.

– Да, – ответила служанка. – Я принесла пеленки для маленькой леди.

– Оставь их под дверью и иди. – приказала я.

– Как скажете, – пробормотала девушка.

Я не доверяла никому в этом замке, нужно бежать. Оглядела свое новое, хилое тело. Сейчас мне не выстоять против Маркуса! Нужно привести себя в порядок, и малышка… Боги, Елена! Что ж ты за овощ такой была? Почему не дала отпор этому уроду? Почему не вернулась к родителям? Вопросы… вопросы…

Память услужливо напомнила: Елену держали в этом поместье до тех пор, пока позорные следы побоев не сойдут с её нежной кожи. О верховой езде, как мужчина, она и помыслить не могла. Женское седло, хоть и без особого смысла, предусмотрительно спрятали – Елена была наездницей никудышной. Лошадей боялась, как огня. Я же, в отличие от неё, восемь веков провела в седле, с редкими передышками. Будем надеяться, здешние зверюги не сильно отличаются от животины в моём мире.

Выждав длительное время, я осторожно подкралась к двери и уже собиралась вынуть кочергу и открыть створки, как услышала тяжкий вздох и удаляющиеся шаги. Должно быть, лакей супруга утомился нести свою вахту у моей двери.

Выждав еще немного, я бесшумно извлекла кочергу и приотворила створку. Ни души. Пустота. Мой взгляд упал на пол, где в недрах плетеного короба покоилась аккуратная стопка пеленок. Быстро затянув его в комнату, захлопнула дверь и зафиксировала ручки кочергой.

Свои вещи брать я не стану – заподозрят неладное сразу. А вот взять корзинку с продуктами, немного пеленок, плед и малышку – это может сойти за невинную прогулку. Лишь бы хватило времени и удачи. Тем более никто не подумает, что я уеду верхом. Да, это риск в моем положении, но иначе муженек прибьет уже вновь меня… или я его…

Я подошла к большому ростовому зеркалу с красивой старинной резной рамой. Ночная рубашка упала к ногам, и в холодном стекле отразилась высокая, изможденная фигура. Заплывшие веки налились фиолетово синим цветом. Никаких сомнений не возникало об истинности их происхождения. Темные отметины на боках, бедрах, руках, на груди – свидетели ада, который пережила Елена. И шишка на макушке…

Судя по угадывающемуся овалу лица, Елена была настоящей красавицей. Теперь же пухлые губы разбиты в кровь на скуле ссадина с кровоподтеком, возможно, останется шрам.

Мои размышления прервал шум за окном. Я осторожно подошла и, отодвинув портьеру в сторону, выглянула.

Прямо напротив, к парадному крыльцу подъехала карета, в которую были запряжены четыре симпатичные и необычные зверушки. Насколько я смогла разглядеть из окна, замок окружал парк, который переходил постепенно в лес. Высокой крепостной стены, столь необходимой для защиты, не было, что невольно вызывало вопрос: неужели в этом мире не знают ужаса нежити?

Я уже собиралась вернуться к Энни, как вдруг заметила Маркуса, восседающего внутри экипажа. Миры могут быть сколь угодно разными, но тяга господ к комфорту, похоже, остаётся неизменной, как и придумки для этого.

Вновь память Елены подсказала, что эти милые создания без устрашающих рогов и шипов на спине и есть здешние лошади. На вид – само миролюбие. Интересно, скрываются ли за этой безобидной внешностью острые клыки и пристрастие к мясу, подобно их собратьям из моего мира? Ладно, разберусь на месте.

И снова мне на помощь пришла память Елены. Маркуса не будет до утра. Так что, если не мешкать…

Глава 4 Побег

Как же не выдать себя? Я закусила нижнюю губу и хмыкнула. Рефлекс тела бывшей хозяйки на мыслительный процесс сохранился. Надеюсь, в конюшне инстинкт самосохранения не заставит меня с визгом удирать от лошадей, иначе мои планы вырваться от сюда рухнут в одно мгновение.

Как же вызвать служанку? Думай, Сумрак, думай! Окинув спальню быстрым взглядом, я прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Здесь непременно должен быть какой-то способ оповестить прислугу. Но где же он? По логике вещей, устройство должно быть в удобном и доступном месте. Еще раз просканировав комнату, я остановила взгляд на изящной вертикальной ленте с колечком на конце, свисающей у стены. Кажется, это то, что нужно! Подойдя к ленте, я несколько раз дернула за нее и затаила дыхание, ожидая. Вскоре в дверь моей гостиной раздался тихий стук.

Я неслышно подошла к двери и, прижавшись ухом к холодной створке, прошептала:

– Кто?

– Мия, ваша светлость.

– Ты одна? – на всякий случай уточнила я, прекрасно понимая, что правда вряд ли прозвучит.

– Да, ваша светлость, – ответила девушка.

В этот раз в ее голосе не было ни тени напряжения. Вынув кочергу, служившую задвижкой, я осторожно приоткрыла дверь.

Девушка стояла на пороге, смиренно сжав руки по бокам белоснежного накрахмаленного передника. Глаза ее были устремлены в пол.

– Входи, – наконец сообразила я, почему она мнется на пороге. – Я хочу прогуляться с дочерью. Думаю, длительная прогулка на свежем воздухе нам пойдет на пользу. Распорядись приготовить мне корзинку, как обычно.

Я не стала вдаваться в подробности, хотя память услужливо напомнила, что корзинка была невелика и наполнялась лишь скудным количеством фруктов.

– Я не буду завтракать. Сама понимаешь, – на всякий случай сделала акцент, бросив взгляд на служанку. Боялась, что по приказу мужа в еду или питье подмешают что-нибудь дурманящее.

Служанка кивнула, а я продолжила:

– Еще мне необходим плед и несколько пеленок. Не хочу возвращаться с полпути, если дочка их испачкает.

Если Мия и удивилась, то виду не подала. Чтобы развеять ее настороженность, я добавила:

– Помоги мне одеться.

Звать служанку с собой на прогулку я не посчитала нужным. Наверняка найдется кто-нибудь, кто последует за мной в качестве сопровождения.

Подойдя к шкафу, Мия принялась перебирать мои наряды. Я выбрала относительно просторное платье. Широкая юбка позволит без стеснения сидеть в мужском седле.

– Корсет сегодня не надену, – посетовала я, морщась, когда Мия взяла в руки этот женский атрибут.

Название элемента гардероба само сорвалось с моих губ, прежде чем я сообразила.

– И подъюбник не затягивай туго, – велела я служанке, – тело ноет после вчерашнего, – и для убедительности добавила жалобный стон, хотя могла бы и обойтись без этой дешевой театральности.

– Ступай. Малышку запеленаю сама.

Служанка слегка присела в поклоне и, бесшумно прикрыв дверь, исчезла. Я же, словно подгоняемая невидимой пружиной, метнулась к шкафу и, выудив из недр бельевого ящика длинные зимние панталончики, мигом натянула их на себя.

Затем достала мешок с сухарями и, осторожно распихав несколько штук по потайным карманам подъюбника, с удовлетворением отметила, что его объем вполне позволяет скрыть мою контрабанду. Несколько пеленок заткнула за пояс.

Просторное платье Елены и чрезмерная болезненная худоба нового тела сыграли мне на руку. Сделав подобие тряпичного треугольника из пеленок, обмотала им попку Энни и, запеленав ее, осторожно взяла на руки. Осушила графин несколькими жадными глотками.

В дверь вновь постучали. Подойдя, распахнула створку. На пороге стояла Мия.

Накинула на плечи платок, подаренный Елене матушкой на прошлые именины, и молча шагнула за порог, осторожно передала малышку девушке.

Всю дорогу до холла меня грызла тревога: не сбежит ли моя личная служанка с дочерью по приказу Маркуса? Но, видимо, или он не подумал об этом из-за моего вчерашнего состояния и характера истинной хозяйки этого тела, или он не на столько сволочь. Но, скорее всего, был первый вариант.

В просторном холле нас уже ждала служанка с корзинкой и пледом. Спустившись, я забрала Энни у Мии и направилась к выходу, расположенному в противоположной стороне холла. Бросив мимолетный взгляд на убранство, я отметила про себя, что лепнина и декор на стенах, хоть и излишне вычурные на мой вкус, выполнены изящно и со вкусом. То же касалось и узорчатой тканевой обивки стен.

Служанка с неприметной внешностью скользила за мной, словно тень.

Я в который раз мысленно поблагодарила Елену и ее отменную память, выручившую меня снова. Спускаясь с крыльца, я лихорадочно перебирала воспоминания, пытаясь отыскать поблизости от конюшен хоть какой-нибудь укромный пруд или живописную лужайку, чтобы не вызвать подозрений у служанки. И о чудо, такое место нашлось!

Елена частенько уединялась там после побоев от мужа. Видимо, мечтала вырваться, но не решалась. Однако знание распорядка и привычек конюхов, добытое ею, стало для меня бесценным даром.

Не замедляя шага, я направилась к излюбленному месту герцогини. Взору открылся тихий небольшой пруд, а неподалеку – увитая плющом и кустарниками с бордовой листвой закрытая беседка.

Кивнув служанке, я проследовала к беседке. Та что-то недовольно пробормотала себе под нос и шмякнула на траву корзинку с фруктами, даже не взглянув, как та опрокинулась, и яблоки рассыпались по траве. Девица, причитая, принялась расстилать плед. Я едва сдержалась, чтобы не отчитать нахалку, но вовремя вспомнила характер Елены.

– Тимми, Тимми, – услышали мы детский крик, и вскоре к нам подбежала девочка лет десяти. – Тебя госпожа Артемиса зовет, – обратилась девочка к служанке.

– Сейчас, – ответила Тимми девочке, и когда та убежала, обратилась уже ко мне: – Вот, вашество, – буркнула девица, – сидите себе здесь. Вечером за вами приду. Раньше не получится, я ведь приставлена к леди Артемисе лично его светлостью, – после она сунула руку в карман своего объемного платья, достала небольшой бутыль с молоком и сверток, завернутый в тряпицу, и положила на плед. – Это вам повар велел положить. Дитенка ведь травой нельзя пичкать. А откуда у вас в грудях молоко-то с травы будет! И молочко вам надо. А то ведь с утра и крошки не ели.

Я замерла в нерешительности, терзаясь сомнениями: принять ли предложенное угощение или оно тоже может быть с добавками.

– Да не бойтесь вы, что ж мы, звери какие, чтобы младенца да мать травить?! Это лакей его светлости гадство творит. А мы тут все за вас слезы льем, – выпалила Тимми и, круто развернувшись, направилась к замку.

Я проводила ее задумчивым взглядом. Малышка на руках зашевелилась, и я, подойдя к пледу, опустилась на него. Одной рукой развернула тряпичный сверток и жадно принюхалась.

Хлеб источал давно забытый аромат домашнего очага. Воспоминания нахлынули вихрем: мое детство, мой мир, где мы с братьями завороженно наблюдали за колдовством повара, и первую, еще дымящуюся хрустящую буханку торжественно вручали нам. Я вдыхала этот умопомрачительный аромат, и мир казался совершенным.

На хлебе, оставленным Тимми, лежал внушительный кусок копченого мяса. Слюна наполнила рот. Я вцепилась в еду, с остервенением отрывая кусок, и, зажмурившись, с наслаждением принялась жевать.

Артемиса… Имя ворочалось в сознании, как ядовитый корень. Артемиса. Вспышка воспоминаний опалила, словно кислотой. Тетка Маркуса. Та же мерзкая порода, что и ее гнусный племянник. Еще и его любовница в добавок.

Завершив трапезу, перепеленав и убаюкав крошку, я вновь нырнула в омут воспоминаний Елены. Память услужливо подсказала тайные тропы, ведущие к конюшне. Оказывается, и сама Елена планировала побег, но весть о беременности заставила ее отступить.

– Ну что, Сумрак, тряхнем стариной? – прошептала я, и губы мои растянулись в волчьем оскале.

Положив малышку на плед, я ловко завязала концы платка, превратив его в подобие колыбели, и бережно уложила туда дочь Елены. Плед и корзинку оставила на видном месте, создавая иллюзию безмятежного отдыха в беседке. Бутыль с молоком и половину бутерброда спрятала в глубоком кармане подъюбника. Сначала хотела избавиться от него, но, поразмыслив, решила оставить: лишняя ткань не помешает.

Ступая осторожно, стараясь не хрустнуть ни единой веточкой, я незаметно добралась до конюшен. Конюхов нигде не было видно, словно растворились в полуденном зное.

Подойдя к одному из стойл, увидела знакомую грациозную кобылу вороной масти, подарок отца Елене на пятнадцатилетие. Он надеялся, что этот дар поможет дочери преодолеть давнюю боязнь лошадей. Но чуда не случилось.

Седла оказались намного легче и проще в креплении, чем в моем мире. Выведя кобылу из конюшни, я мягко повела ее к щербатой лавке, примостившейся неподалеку. Грациозности во мне сейчас было не больше, чем в мешке с дерьмом, но я аккуратно вскарабкалась на лавку, а оттуда, с тихим вздохом, перевалилась в седло. В своем прежнем теле я бы взлетела в седло одним махом, не касаясь земли. Теперь же я хозяйка чужого тела, и это тело совсем не приучено к физическим нагрузкам. Пришлось кряхтеть и карабкаться, как улитке на гору.

Малышка тихонько посапывала. Дивное время первых месяцев: если дитя сыто, пеленки сухи и нет никакой хвори, сон – его верный спутник.

Сначала кобыла неспешно ступала по аллее, где сплетение ветвей роняло тени на землю, пряча тех, кто по ней гуляет, от посторонних глаз, а затем тропа нырнула в прохладный сосновый бор. Там я пустила ее плавной рысью. Сжав зубы, я заставляла свое непривычное к верховой езде тело подстраиваться под ритм бега. Мгновение – пружинистый взлет в стременах, и вот уже снова мягкое касание седла. "Ох, и намучаюсь же я потом от этой непривычки," – промелькнуло в голове. Но сейчас главное – ускакать как можно дальше от ненавистного замка, в сторону родительского дома. В запасе всего несколько часов. Пока меня хватятся, пока поймут, что я сбежала, пока соберут погоню…

Удача, словно верный компас, указала мне путь. Не давая передышки, я неслась к родительскому дому. Там, где чаща становилась непроходимой, я смиряла бег кобылы, переходя на шаг. В лесной глуши без троп скакать рысью или галопом – безумие, чреватое переломанными ногами. Наконец вырвавшись на утоптанную тропу, я дала волю кобыле, послав ее в галоп, затем перешла на рысь, а после – на шаг, давая ей передохнуть.

Судьба была ко мне благосклонна: замок, где я жила, располагался на границе владений Маркуса и моих родителей. Я молила небеса, чтобы отец с матерью не изменили своим привычкам и находились в это время года в своем приграничном поместье, иначе мне не избежать беды.

Лишь под утро я добралась до родительского дома. Половину дня и всю ночь провела в седле. Благо, знания и прошлый опыт позволяли мне кормить и пеленать Энни, пока лошадь мерно шагала. Останавливалась я лишь для того, чтобы заткнуть грязные пеленки за пояс платья. Выбросить их я не решалась.

Мне жаль было слуг мужа, но моя новая жизнь и жизнь маленькой Энни были для меня важнее.

Когда утро вовсю вступило в свои права, я увидела родительский дом. Издали, на лужайке, заметила завтракающих отца и мать. Они всегда любили встречать рассвет за трапезой на свежем воздухе. Направив кобылу в их сторону, я досадливо скривилась.

Помимо родителей, рядом с ними сидел какой-то мужчина. Осознав, что это не Маркус, я облегченно перевела дух.

Отец, узнав кобылу и меня на ней, сорвался с места и бросился навстречу. Видимо, вид собственной дочери, сидящей в седле по-мужски, говорил о случившемся из ряда вон событии, раз Елена добралась до них таким образом. Вслед за отцом побежал и его гость. Мама, насколько позволяли ей пышные юбки и сдавливающий корсет, спешила к нам, тревожно теребя удушающий воротник.

Когда отец подбежал, я, цепляясь за ускользающие силы, вложила дочь в его руки и рухнула с седла на землю, как подрубленное дерево. В глазах плясала темнота. Чьи-то сильные руки подхватили меня, бережно прижали к груди и куда-то понесли. Я уловила тонкий, терпкий аромат вереска, пробивающийся сквозь пелену беспамятства. Открыла глаза, и мой взгляд утонул во внимательном, пронизывающем до самой души карем взгляде незнакомца. Это было последнее, что я увидела, прежде чем беспамятство поглотило меня целиком.

Глава 5 Ворон

Я возгордился и допустил фатальную ошибку. Расслабился. Самоуверенно положившись на безупречную работу имперской разведки и никогда не подводившую меня шпионскую сеть, я теперь не могу понять, что за помрачение нашло на меня? Почему я, один из лучших аналитиков и по совместительству генерал имперской армии, не перепроверил, не проанализировал, как обычно, входящие донесения?

Согласно сведениям, полученным от нескольких независимых источников, основной удар нежити должен был обрушиться на правый фланг. Туда-то я и стянул все наши силы, цвет нашей армии, самых могущественных боевых магов.

Накануне наступления разразилась ссора с Сумраком. Эта упрямая старуха твердила, что не верит донесениям, что её "чуйка" подсказывает: основной удар нежити придётся на левый фланг, а не на правый! Как же она меня раздражала! Гордая! Надменная! Хотя, отдать ей должное, звание своё она заслужила не просто так – боевыми подвигами.

Как сейчас вижу её: фиалковые глаза метали яростные молнии. Пухлые губы плотно сжаты в тонкую линию. Изящные брови взметнулись в резком изломе. На высоком лбу пролегла глубокая морщина. Чётко очерченные скулы. Сеточка морщинок в уголках глаз – свидетельство прожитых лет. Короткий ежик серебристых волос растрепался. Выбритые виски уже успели немного отрасти. Фигура, несмотря на преклонный возраст, всё ещё сохраняет подтянутость.

Облаченная в боевой доспех из черной кожи василиска, унизанный серебряными шипами на предплечьях и наплечниками из того же материала, она стояла передо мной, сжав кулаки до побелевших костяшек и готовая, судя по ее виду, двинуть мне в челюсть. Но я по званию был выше ее, и поэтому она сдержалась.

Темно-серый плащ взметнулся демоническим крылом, когда она резко развернулась и, чеканя шаг, покинула мой походный шатер.

Какая женщина! Если бы не её возраст, и будь она лет на четыреста моложе, возможно, я бы не устоял перед её обаянием. В далёкой юности, говорят, мужчины толпами преследовали её.

Мда… В отместку я оставил её, как мне казалось, в безопасном тылу. По моим расчётам, старушке давно пора было на покой, к детям и внукам, а не в окопы, против нежити!

Так она осталась на левом фланге, и приняла бой. Она… и её вечный смазливый адъютант Сокол. Парень, как оказалось, с яйцами из стали. Не бросил своего генерала, когда прозвучал сигнал к отступлению!

Именно этот звук расставил все по своим местам. На правом фланге – активность нежити, но не тот ужасающий масштаб, что на левом!

Пока разобрались в обстановке, пока я отправлял подкрепление на левый фланг, пока они добирались… Сумрак держала оборону… Выжигала все впереди и по сторонам. Всю… всю нежить, что надвигалась чёрной лавиной. Ценой моей ошибки стал её уничтоженный резерв и отставка по состоянию здоровья, досрочное присвоение звания генерал-полковника и… по факту, отправка умирать в тишине родного дома, в окружении близких.

Но Сумрак всегда останется Сумраком!

В Великий день нашей победы, ценой ее жизни, я спешил поздравить ее в и извиниться, что усомнился в многовековом опыте теперь уже генерал-полковника с позывным Сумрак! Сверкнув на меня зло фиалковыми глазами, она вдруг побледнела и замерла, а ее взгляд погас на всегда.

Гнев императора был молниеносен. Только благодаря моим прежним боевым заслугам меня не отдали под трибунал. Я, Дан, действующий генерал армии имперских войск, с позывным Ворон, сложил с себя полномочия и ушел в досрочную отставку с позорной для меня пометкой "по состоянию здоровья".

Вот так завершилась моя карьера, стремительно взлетевшая под самые небеса и разбившаяся из-за моей гордыни. Вина за смерть Сумрака съедала меня. Если б можно было вернуть все назад! Но… нет…

Вернувшись домой, я завершил все свои дела: составил завещание, скрупулезно распределив имущество между родными. Затем, взойдя на самую высокую точку утеса, я бросился вниз.

Помню лишь мимолетную мысль о Сумраке, скользнувшую в сознании во время падения. Затем – чудовищный удар, вспышка дикой боли… и небытие.

Очнулся я, как показалось, почти мгновенно. Сперва решил, что падение повредило мозг и меня разбил паралич. Тело не слушалось, перед глазами плясали неясные тени, слова звучали как бессвязный гул. Вдобавок ко всему я обмочился. Какой позор!

Внезапно чьи-то огромные руки бережно подняли меня. Ужас сковал при мысли, что я попал в лапы великанов из детских кошмаров. Я решил, что сейчас меня сожрут.

Но вместо этого меня завернули в теплую, сухую ткань, а в рот сунули что-то большое, мягкое и нежное. В ярости, перемешанной со страхом, я вцепился деснами в этот предмет. Видимо, при падении выбил себе зубы.

Я неосознанно сделал сосущее движение. В горло хлынула сладкая, восхитительная жидкость. Я жадно глотал ее, пока до меня не дошло. И когда осознание обрушилось на меня, я заорал. Громко, пронзительно, отчаянно. К своему ужасу, я обнаружил себя в теле младенца, припавшим к материнской груди.

Боги решили меня наказать. Я очнулся младенцем, узником крохотного тела, сохранив при этом всю полноту сознания и памяти прежней жизни. Сперва я воспринял это как изощренную пытку, но вскоре осознал: милость в гневе богов все же была. Мне даровано было мужское тело.

И началось мое затяжное заточение в теле ребенка. Опираясь на опыт прошлой жизни, я без особых усилий закончил военную академию и, отринув предложенную родителем протекцию, начал свой путь с лейтенантских погон в королевской службе дознания.

Мой теперешний отец гордился моим поступком.

К тридцати годам я стал заместителем королевского дознавателя. А в тридцать два мне пришлось стать и самим главным королевским дознавателем, так как Мой непосредственный начальник скоропостижно скончался в результате несчастного случая. Глупая и нелепая смерть: банально подавился откушенным куском яблока у себя дома. И вот уже полтора года я ношу тяжкое бремя главного королевского дознавателя.

Вчера я наконец нанес визит старому приятелю, герцогу Корвусу, с которым познакомился еще на заре моей карьеры. Он давно зазывал меня погостить, но дела никак не отпускали. Так получилось, что очередное расследование о таинственном исчезновении простолюдинок привело меня в земли герцога.

Возможно, исчезновения этих девушек остались бы незамеченными, растворившись в тумане повседневности. Но полгода назад, во время рутинной проверки архива, мой помощник выявил тревожную закономерность – поразительное количество заявлений о пропаже молодых девиц примерно одного возраста. Распутывая этот клубок нитей, он вышел на влиятельных господ.

И тогда я взял это дело под личный контроль. Если уж и вступать в схватку с аристократией, то это моя прерогатива. Титул моего отца отворяет многие двери, и, как его наследник, я порой нагло пользовался этим преимуществом в ходе некоторых расследований.

Герцог Корвус старше меня лет на пятнадцать, однако эта разница в возрасте не помешала нашей дружбе. Видимо, зрелость моего ума, не свойственная юным годам, привлекла его внимание.

Это утро выдалось замечательным. Покончив с завтраком, я удостоился чести разделить утренний чай с герцогской четой в их живописном саду. Легкая беседа о столичных новостях была прервана внезапным появлением одинокого всадника, возникшего словно из ниоткуда. По лицу герцога, до этого излучавшего безмятежность, промелькнула тень. Он стремительно бросился навстречу приближающейся фигуре на взмыленной лошади. Я, повинуясь необъяснимому порыву, последовал за ним.

– Елена! – полный отчаяния крик герцогини Ноэль эхом пронесся по саду, когда она спешила вслед за нами.

Герцог Корвус подбежал к лошади. Девушка, сидевшая на ней, успела бережно передать ему какой-то сверток, после чего рухнула с седла, как сломанная кукла. Я поспешил к ней и, осторожно подняв на руки, понес в дом.

Елена, так назвала незнакомку герцогиня Корвус, на миг открыла глаза и вновь провалилась в забытье.

Во мне закипала ярость. Лицо девушки представляло собой сплошное месиво из синяков и ссадин, словно кто-то сознательно стремился изуродовать его. Сверток, переданный ею герцогу, оказался младенцем, завернутым в пеленки.

– Дочка! – герцогиня Ноэль, увидев изувеченное лицо Елены, вскрикнула с невыразимой болью.

– Врача! Скорее врача! – властно скомандовал герцог, идя впереди меня с младенцем на руках.

– И повитуху, если таковая имеется, – добавил я, невольно перенимая тон герцога. Я подозревал, что только побоями не обошлось. Не зная расположения комнат в доме, я обратился к отцу девушки:

– Куда ее нести?

– За мной, – отозвался герцог Корвус, жестом приглашая следовать за ним. – Ноэль, – обернулся он к жене на ходу, – пришли пару самых расторопных служанок в комнату Елены.

Я тем временем поднимался за герцогом по лестнице на второй этаж. Миновав несколько комнат по коридору, мы наконец вошли в светлую, просторную комнату, выдержанную в нежных кремовых тонах.

Я аккуратно положил девушку на кровать.

– Благодарю вас, Домиан, – прозвучал приглушенный голос отца Елены, герцога Корвуса. Он передал новорожденного младенца одной из служанок, и та, склонив голову, исчезла в соседней комнате. Вторая застыла у стены, не решаясь пошевелиться.

Я покачал головой.

– Я дождусь лекаря и его заключения здесь. Как королевский дознаватель, – произнес я, осознавая, что попираю все мыслимые и не мыслимые приличия, но сейчас это не имело значения.

– Елена, должно быть, упала с лошади по дороге, – пробормотал герцог, растерянно глядя на неподвижную дочь.

Я снова отрицательно покачал головой.

– Нет, ваша светлость. Судя по синякам, ее избили. Избили жестоко. Не удивлюсь, если на теле обнаружатся многочисленные свежие и старые следы побоев.

– Этого не может быть! – в голосе герцога прозвучало возмущение. – Ее супруг – человек с безупречной репутацией!

Я скептически приподнял правую бровь.

– Поверьте моему опыту, даже в кристально чистой воде могут скрываться темные омуты.

В этот момент в комнату вошел сухонький старичок с медицинским саквояжем в руках. Я предостерегающе поднял руку.

– Озвучивайте вслух все обнаруженные повреждения, лекарь.

Я делал это скорее для герцога Корвуса, надеясь, что чудовищная правда о случившемся с его дочерью наконец пробьется сквозь пелену благородных предрассудков.

Я деликатно отвернулся, пока эскулап копошился над ее светлостью. Краем глаза зацепил взглядом содержимое раскрытого саквояжа – змеиный клубок инструментов, от одного вида которых бросало в дрожь. "Как же хорошо, что в этом мире так мало дипломированных врачей! – с горечью подумал я. – Многие выживают на полях брани скорее вопреки их стараниям, нежели благодаря им".

Я достал из кармана блокнот и привычно принялся фиксировать сказанное доктором.

– Обширная гематома на затылке, явно следствие падения. Вероятно, с высоты собственного роста ее светлости. Не исключено сотрясение мозга. На лице – багровые, переходящие в фиолетовый, гематомы, указывающие на удар, нанесенный дня два назад. Характерный отек это подтверждает.

– Каким образом были нанесены эти увечья? – ледяным тоном осведомился я у врача.

Тот замешкался, заерзал, словно пойманный на краже мальчишка. Я повторил свой вопрос, отчетливо чеканя каждое слово.

– Могу лишь предположить, что кула… кулаком…

Лицо герцога, до этого нахмуренное, мгновенно побелело, словно полотно.

– Дальше, – приказал я, уже зная, что услышу.

– На боках, груди и спине – россыпь гематом, по цвету – примерно двухдневной давности, – бесстрастно бубнил старик. – И… – он запнулся, словно слова застревали в горле. – Застарелые шрамы на спине… указывают на систематические порки плетью.

Герцог, будто не веря своим ушам, приблизился к доктору. Сдавленные звуки говорили о том, что увиденное потрясло его до глубины души. В этот момент в комнату робко проскользнула женщина средних лет.

– Я повитуха, ваша светлость, – пояснила она, глядя на герцога. – У одной из ваших служанок приключилась беда. Я как раз собиралась домой, когда меня позвали.

– Дальше, – повторил я доктору, кивнув женщине.

– Но… – попытался возразить он, – дальше… непристойно.

– Пусть она осмотрит и опишет увиденное, – указал я на повитуху. – Думаю, дальше мы сами, ваша светлость, – обратился я с сочувствием к герцогу, но тот лишь отрицательно покачал головой.

Служанка подвинула ширму, закрывая от нас девушку, лежащую на кровати. Женщина вымыла руки и приступила к осмотру.

– Осмотрите бедра, – приказал я повитухе.

– Синяки, сэр, – ответила она, выполняя мой приказ.

– Какие? – уточнил я.

– Ужасные, сэр, – прошептала женщина, – словно от ремня.

С каждым словом отец Елены словно увядал, сгорая изнутри от невыносимого стыда. Герцог Корвус, с потухшим взором, пятился, пока не наткнулся на низенький столик и бессильно рухнул на него.

– Дальше, – процедил я сквозь зубы.

– Порезы и ожоги, сэр, – вновь доложила служанка. – На внутренней стороне бёдер видны синяки.

– Осмотрите её… по-женски, – приказал я, оставаясь к ним спиной.

Отец Елены закрыл лицо ладонями, его тело била дрожь, он раскачивался, словно сломленное ветром дерево.

– Доктор, прошу, окажите помощь его светлости, ему дурно, – распорядился я.

Где же мать Елены? – мимолётная тень вопроса скользнула в моей голове и тут же исчезла. В этот момент к доктору подбежала одна из служанок, что-то прошептала ему на ухо, и он, не говоря ни слова, поспешил за ней.

– Роды были недели две назад, – наконец произнесла повитуха. – И мне не нравится её состояние. Судя по всему, она подверглась насилию. Я вижу характерные повреждения.

– Это все? – уточнил я.

– Все, сэр, – ответила женщина, выходя из-за ширмы. Она достала из кармана блокнот и карандаш и что-то нацарапала. – Я завтра приду и навещу ее. Вот тут я написала, что сейчас необходимо сделать. – С этими словами она протянула листок служанке.

Я кивнул. Женщина вышла.

– Позаботьтесь о девушке, – приказал я служанке.

Подхватив герцога под локоть, я помог ему подняться и повёл прочь из комнаты.

Внизу царил хаос. До меня донеслись обрывки фраз о том, что матери Елены стало плохо с сердцем.

– Могу ли я воспользоваться вашим кабинетом? – спросил я, стараясь говорить как можно более спокойно. Мне необходимо было отправить несколько срочных сообщений.

Герцог лишь растерянно кивнул.

– Мой лакей проводит вас, – пробормотал он. – Какой позор… какой неслыханный позор… как она могла сюда приехать…

Я заледенел. Сперва показалось, что я ослышался, но нет…

Эллана. Боевой генерал имперских войск, позывной Сумрак.

Такой ее помнил Ворон.

Глава 6 Разговоры с родителями

Сознание возвращалось медленно, словно из глубин подводного царства. Сначала ко мне вернулся слух, но чужие голоса звучали приглушенно, будто сквозь толщу воды.

– Кормилицу хорошую нашли, – раздался справа надо мной незнакомый женский голос.

– Вот и славно, – ответил ему мужской бас.

Какая кормилица? В голове мелькнула тревожная мысль: неужели у меня родился еще один внук, а я не помню об этом?

Но постепенно, вместе с тем, как слух становился острее, прояснялся разум, и память волной нахлынула, возвращая меня к реальности. Я больше не Эллана. Я – Елена. Веки мои дрогнули, и одинокая слезинка скатилась по щеке, оставив влажный след на наволочке.

Сначала я просто почувствовала, а потом уже осознала: в изножье кровати сидел мужчина. Матрас заметно просел под его тяжестью. Он держал мою ладонь в своих больших, теплых и мозолистых руках.

Открыв глаза, я слабо улыбнулась. Папа. Точнее, отец Елены сидел у моих ног и с тревогой вглядывался в мое бледное лицо.

– Энни, – хрипло выдохнула я.

– С ней все хорошо. Мы нашли кормилицу. Она будет жить в соседней комнате со своим малышом, – ответил герцог.

– Не нужно, – я покачала головой. – Я сама буду кормить дочь.

Отец Елены, а теперь уже и мой, подавился воздухом. Прокашлявшись, он произнес:

– Но это же дурной тон! Леди не должна…

– Мне не важно, что там должна леди, но Энни я буду кормить сама, – тихо, но твердо возразила я отцу. Герцог Корвус, казалось, пребывал в каком-то оцепенелом состоянии, причину которого я никак не могла понять.

– Маркус не приезжал? – решила задать я наиболее волнующий меня вопрос.

– Был здесь, – ответил отец. – Требовал, чтобы тебя ему вернули.

– А ты? – я напряглась, ожидая ответа.

– Ты же здесь, – улыбнулся герцог.

Отец Елены, видимо, не такая размазня, как мне представилось по воспоминаниям девушки.

– Что он сказал? – продолжала я допытываться.

– Сказал, ты решила после родов прокатиться верхом, но из-за слабости упала, и лошадь наступила на тебя.

Я хмыкнула. Надо же! Таки прям наступила на меня лошадь…

– Ты же понимаешь, если бы это было правдой, я бы не выжила, – я пристально вглядывалась в лицо отца. – Или ты поверил ему? – нехорошее предчувствие закралось в мою душу.

– Нет, не поверил, – герцог замолчал и после паузы добавил: – Но и предъявить ему официальные обвинения я не могу. Его слово против моего.

Всё-таки размазня! Я прикрыла глаза, стараясь скрыть бушующее презрение, чтобы герцог не смог прочесть его в моем взгляде.

– Но ты такой же герцог, как и он, отец! – в отчаянии я повысила голос, может быть, даже чересчур.

– Формально – да, но не совсем. Его род гораздо древнее нашего, дочь. К тому же он – дальний родственник короля, пусть и седьмая вода на киселе, – в голосе отца проскользнула безнадежность.

Тяжело вздохнув про себя, я, нахмурившись, задала вопрос отцу:

– Сколько у меня времени? Точнее, сколько я могу здесь оставаться?

– Я бы с радостью сказал, что сколько душе угодно, но… – герцог развел руками. – Не больше полугода.

– С чего вдруг такой срок? – осведомилась я, приподнимаясь на локтях и устраиваясь удобнее на подушках.

– Столько времени понадобится твоей матушке, чтобы оправиться.

– Мама? – мне пришлось добавить в голос тревоги. – Что с ней?

У хозяйки этого тела были глубокие и нежные чувства к своим родителям, она любила их. У генерала с позывным Сумрак их не было. Невозможно любить того, кого не знаешь. Я же видела этого мужчину первый раз в своей жизни, не считая того, когда в полуобморочном состоянии протянула ему малышку. Поэтому мне приходилось тщательно следить за своими словами и эмоциями, стараясь себя не выдать. Будь это тело посильнее, прирезала бы муженька Елены, как куренка. Но имеем то, что имеем.

– Опасность миновала. Ей стало плохо с сердцем, когда она увидела тебя в таком состоянии. Доктор прописал ей покой и позитивные эмоции.

– И? – подтолкнула я отца к продолжению.

– Я сказал твоему супругу, что ты с дочерью останетесь под нашей опекой, пока твоя мать не поправится. В противном случае я позабочусь о том, чтобы высший свет узнал о жестокосердии герцога Рейпса. О том, как он запрещает своей супруге заботиться о матери и не желает, чтобы бедная женщина гостила у родителей.

Улыбка тронула мои губы. Полгода – щедрая отсрочка. За это время я смогу привести это хилое тельце более или менее в норму и буду уже не так беззащитна перед муженьком.

Я и не заметила, как улыбка мутировала в волчий оскал, фирменный знак генерала Сумрака. Встретив в расширившихся глазах отца испуг, я решила не щадить его. Пусть знает, что пришлось пережить его дочери.

– Не нравится моя улыбка, папа? – промурлыкала я, вкладывая в голос ледяную сталь. – А какой, по-твоему, ей быть после стольких месяцев насилия и побоев от собственного мужа? – Я решила добить его воспоминаниями. – Помнишь, как я жаловалась тебе на его жестокость, молила забрать меня из этого ада? И как ты отмахнулся, не поверив ни единому моему слову! – горечь плеснула ядом в конце фразы.

Отец Елены сидел бледный как полотно. В каждой черте его лица читалось запоздалое осознание! Только сейчас до него дошло, что пережила его дочь. Елена помнила его суровым и твердым родителем, я же видела перед собой трусливого и ничтожного человека.

– Но он уверял меня, что любит тебя! – пролепетал отец Елены, пытаясь то ли возразить, то ли оправдаться.

Я лишь горько поджала губы.

– Оставь меня, папа, – отрешенно попросила я. – Позже я навещу маму. И попроси служанку, пусть принесет мне Энни.

Отец поднялся с кровати и, ссутулившись, поплелся к двери. За закрытой дверью послышались его приглушенные распоряжения.

Вскоре мне принесли Энни. Я осторожно отодвинулась к стене, устраивая малышку поудобнее на кровати и подставляя к ее крошечному ротику сосок.

Пока Энни жадно чмокала, вытягивая молоко, я лежала и обдумывала план действий. Забыла спросить у отца, сколько я пробыла без сознания. Судя по положению солнца, день давно перевалил за полдень.

Внезапно поймала себя на том, что вспоминаю темные, бездонные глаза, которые с тревогой смотрели на меня. Сердце учащенно забилось. Померещится же такое! Откуда здесь взяться постороннему? Неоткуда! – резко оборвала я себя, стараясь унять нервную дрожь.

Покормив малышку и передав ее служанке, я, кряхтя, поднялась на ноги.

Зад болел… Нет, не так… В ягодицах ощутила противную, ноющую боль! Внутренние стороны бедер тянуло при каждом шаге. И все же, я довольно улыбнулась, вспоминая давно забытые ощущения из моего настоящего детства. Наши зубастые и кровожадные твари во многом превосходили мирных травоядных зверушек этого мира.

Накинув на плечи халат и запахнув его, вышла из комнаты Елены. Доверившись памяти девушки, без труда нашла родительскую спальню. Надо же, родители Елены, оказывается, спали вместе, а не как принято в высшем обществе – по разным комнатам.

Постучалась в дверь и, не дождавшись ответа, повернула дверную ручку.

Меня встретила бледная леди Ноэль, мать Елены. Женщина полулежала на подушках, прикрыв глаза.

Превозмогая боль, доковыляла до нее и в изнеможении опустилась рядом. Память этого тела подсказала, что Елена любила лежать рядом с матерью на кровати.

Что я и сделала, постанывая и кряхтя.

– Мама, – прошептала я, нежно сжимая холодную ладонь в своей прохладной руке. Веки женщины дрогнули, и она повернула голову ко мне, одарив теплым взглядом. Столько боли, сожаления и любви я прочла в этих глазах.

– Солнышко, – мать Елены подняла руку и нежно погладила меня по волосам. – Как же ты нас напугала. Если бы не маркиз Боа…

– Какой маркиз? – я нахмурилась.

– Маркиз Боа гостил у нас. Он-то и подхватил тебя, когда ты лишилась чувств, и отнес в твою комнату. Маркиз – главный королевский дознаватель, – продолжила женщина. – Я лично попрошу его заняться преступлением твоего… – она поморщилась, подбирая слова, – муженька.