Ведьмин Дом

Пролог. Похороны

Арабеллу Ньюмун предали земле двадцать второго ноября, ровно в полдень. Похоронную процессию сопровождали колючий ноябрьский ветер и громкое карканье серых ворон, похожее то ли на хриплый смех, то ли на кашель.

Утром вместо дождя пошёл не снег, который все с предвкушением ждали, а крупный град. Верхушки деревьев царапали навалившееся на землю небо. Морган всегда считал пасмурные дни уютными, а не мрачными. Небо казалось ему мягким одеялом, которым кто-то заботливо укутал мир. Кто-то намного сильнее любой из ведьм.

Морган чувствовал себя защищённым. Реальность в такие дни становилась меньше, более понятной и простой. И ему было хорошо и спокойно. Даже несмотря на то, что град размером с перепелиное яйцо грозил порвать его видавший виды зонтик, а гроб с телом его матери погружался во влажную землю.

Кладбище на холме рядом с Марш Мэриголдом – маленькое, полное корявых сосен и полуразвалившихся чугунных оград. Здесь редко кого-то хоронили просто потому, что жителей в городке было совсем немного. Иногда умирал какой-нибудь старик или старуха и это становилось настоящим событием. Морган мог только представлять, какой ажиотаж поднялся в городе после вести о смерти Арабеллы Ньюмун.

И всё-таки людей на кладбище собралось совсем немного. Другого он и не ожидал. Для простых зевак оно сегодня было закрыто, а старые друзья и знакомые не почтили последнее прощание с Арабеллой своим присутствием.

Морган посмотрел на сестёр. Ровена стояла рядом с безразличным видом. Впереди, у самой могилы, тихонько всхлипывала Каролина. Джорджина обнимала её за плечи. Она тоже выглядела грустной, но он знал, что Каролина – единственная из них, кто действительно скорбит по матери.

Морган не любил её, только боялся. Ровену мать боялась сама, а та вела себя так, будто легендарная Арабелла Ньюмун – пустое место. Джорджина отчаянно добивалась жалких крох любви и внимания. Иногда мать их давала, но обычно их самую младшую сестру ждали только безразличие и, в лучшем случае, походя брошенная похвала.

Всё, что было в их матери хорошего, того, что делало её матерью, а не просто женщиной, живущей с ними в одном доме, вся её любовь, достались Каролине. Никто из них не винил сестру за это. Все понимали причину. Если кого-то и стоило винить, то только Арабеллу.

Но вот она мертва. И отец уже двадцать лет как скончался. Перед Морганом встал вопрос, частенько встающий перед осиротевшими старшими детьми, которым остаётся в наследство дом, груз заботы о младших и родительские долги: что делать дальше?

В его случае долги матери не были денежными. Однако они стали причиной того, почему ни он, ни одна из его сестёр не смогли преуспеть в мире ведьм.

Взгляд Моргана остановился на Каролине. Нет, она ещё сможет. И он искренне надеялся, что ей представится шанс. А ему нужно позаботиться о Ровене и Джорджине. И о себе.

Арабелла Ньюмун

Всю жизнь Арабелла Ньюмун была лучшей. И всю её жизнь завистники утверждали, что она всего лишь родилась талантливой. Арабелла никогда не отрицала, что магия у неё в крови. В конце концов, она происходила из знаменитых Ньюмунов. В честь её семьи назвали одно из общежитий Голден-Хауса. Она гордилась своими корнями.

Но этот талант, эта магическая искра, горевшая ярче, чем у других, превратилась бы в ничто, если бы не многолетний изнурительный труд, который Арабелла прикладывала, чтобы дать ей как следует разгореться.

И она добилась своего. Она стала лучшей. Сильнейшей ведьмой в своём поколении. Одной из сильнейших в истории. Верховной Королевского Ковена в тридцать три года.

А потом её прокляли.

Всю свою жизнь вплоть до последнего вздоха, Арабелла будет помнить тот день, когда она родила первенца. Конечно же, все думали, что это будет девочка. Она была в этом уверена. Как же иначе? Мальчики у ведьм рождались редко и обычно уже третьим или четвёртым ребёнком. Считалось, что чем сильнее ведьма, тем меньше у неё шансов родить мальчика.

Мальчиков не принимали в Голден-Хаус. Мальчики всегда были магически слабее девочек. Мальчики не могли претендовать на место в Королевском Ковене. Мальчики годились только для того, чтобы удачно сосватать их какой-нибудь выдающейся юной ведьме.

У Арабеллы было готово имя. Моргана Ньюмун. Она представляла её, свою дочь, своего первенца, лучшей выпускницей Голден-Хауса. А потом Верховной Королевского Ковена. Она станет ещё лучше, сильнее, чем Арабелла. Она об этом позаботится.

Она помнила момент, когда ребёнок оказался на руках у акушерки. Арабелла ждала, когда девочку отдадут ей, чтобы покормить, и она услышит поздравления. Пожелания, чтобы дочь стала такой, как она.

Но вместо этого акушерка прочистила горло, словно пыталась выиграть немного времени, и тихо сказала.

– Леди Ньюмун… у вас мальчик.

Сначала Арабелла подумала, что ей послышалось. Ведь она прошла через свои первые роды – то ещё удовольствие. Пусть создание новой жизни и считалось божественным процессом, но бог, или кто там ещё за это в ответе, мог бы постараться и получше, когда работал над технической частью.

Но нет. Акушерка повторила, на этот раз громче и увереннее:

– У вас мальчик. Как вы его назовёте?

Конечно, Моргана уже не годилось. Арабелла печально усмехнулась и махнула рукой, как привыкла делать, отдавая приказы в Королевском Ковене.

– Пусть будет Морган.

В конце концов, какая теперь разница?

В первый раз её жалели. Хотя, конечно, нашлись и те, кто распускал слухи. Один из них Арабеллу особенно злил: очевидно, кто-то из ведьм считал, что она проклята. А проклятие для сильной ведьмы, особенно такой известной, как Арабелла – пятно на репутации. Не говоря уже о том, что среди ведьм сильно было суеверие: кто якшается с проклятым, тот сам будет проклят.

Только одним способом она могла заставить их замолкнуть и восстановить свою репутацию. Родить второго ребёнка. И обязательно дочку.

Об этом Арабелла не беспокоилась: ещё ни одна ведьма не была настолько неудачлива, чтобы родить двух мальчиков подряд.

Однако в момент, когда маленькая Ровена открыла глаза и Арабелла увидела затянувшую радужки и зрачки белёсую плёнку, которой через несколько месяцев предстояло исчезнуть, она не удивилась и не разозлилась.

Перед ней было неопровержимое доказательство правдивости слухов. Она, Арабелла Ньюмун, проклята, и пора это принять. Её первая дочь родилась видящей, и теперь её репутацию не спасёт никакое чудо.

Арабелла не стала дожидаться, когда её попросят оставить пост Верховной Королевского Ковена – такого унижения она бы не пережила. Она ушла сама. Вместе с детьми и мужем Арабелла уехала в место, где началась история семьи Ньюмун – полуразвалившийся дом на болотах рядом с городком Марш Мэриголд. Ведьмин Дом, как называли его местные, стал логовом, где Арабелла зализывала раны на своей гордости. Так далеко от столицы, как только могла.

Её собственный ковен распался очень быстро. Пожалуй, даже слишком быстро – не прошло и двух лет после рождения Ровены. Арабелла почти наверняка уверилась в том, что проклявшая её завистница – кто-то из сестёр, которых она поклялась любить и защищать до конца жизни. Что ж, нарушались клятвы и серьёзнее.

В конце концов, клятву, данную самой себе, Арабелла тоже нарушила: она поклялась наказать предательницу, но так и не смогла выяснить, кто именно её предал. Её загубленная жизнь осталась неотомщённой.

Когда Ровене исполнилось шесть, Арабелла с огромным облегчением отправила дочь в специальную школу. Ей становилось не по себе всякий раз, когда взгляд Ровены останавливался на ней. А когда та звала её мамой, всё внутри сжималось от отвращения.

Видящих среди ведьм рождалось немного, так что это маленькое учреждение было одно на всё королевство. Возвращалась домой Ровена дважды в год: на две недели зимой и на месяц летом. Рассказывая о планах дочери, Арабелла боялась, что та откажется, закапризничает, заплачет. Но Ровена приняла новости с ненормальным для шестилетнего ребёнка спокойствием.

Арабелла думала, что сдалась, но прошли годы, и она решилась попробовать ещё раз.

После рождения Моргана жизнь не баловала Арабеллу счастливыми моментами. Сын всегда служил ей напоминанием о том, с чего началось её низвержение, приведшее в старый дом на болотах, в этот медвежий угол. Но, держа на руках маленькую Каролину, Арабелла вспомнила, что такое счастье.

Девочка смотрела на мать пронзительно-голубыми глазами. Точно такие же смотрели на неё в ответ. Арабелла уже забыла о своих амбициозных планах: о лучшей выпускнице Голден-Хауса и Верховной Королевского Ковена, которую когда-то рисовала в своём воображении. Теперь она готова была заплакать от счастья, потому что ей есть кому передать свои знания, обучить магии. Наследие рода Ньюмунов не умрёт вместе с ней.

Конечно, по меркам Ньюмунов, Каролина была очень слаба. И всё-таки магической силы в ней чувствовалось больше, чем в среднестатистической ведьме. Теперь Арабелла осталась довольна и этим. Она научит дочь всему, что знает. Каролина станет трудиться не покладая рук. Трудом, упорством, с наставлениями Арабеллы и гримуаром Ньюмунов, она сможет стать чем-то большим, чем одной из многих ведьм.

Арабелла с самого начала знала, что носит двойняшек. Это её волновало, ведь такие дети обычно или делили силу между собой, или кто-то один забирал всё или почти всё. Она молилась о втором варианте, и её молитвы были услышаны.

Вторая девочка, названная Джорджиной, родилась обычным человеком, без крупицы магии. Как ни парадоксально, но именно за это Арабелла готова была полюбить её: за то, что она дала дорогу Каролине, не стала требовать свою часть магии. Если порассуждать, думала Арабелла, глядя на Джорджину, то именно ей они обязаны тем, что главная ветвь рода Ньюмунов не прервётся.

Морган Ньюмун

То, что мать не очень-то его любит, Морган понял довольно рано. Поначалу, как и любого нормального ребёнка, это его расстроило. Но он быстро свыкся. В конце концов, у Моргана оставался любящий отец и младшая сестра, которую он обожал.

Мать он всё равно почти не видел: та постоянно была в разъездах или запиралась у себя в кабинете. Он отдавал себе отчёт и в том, что ему повезло больше, чем Ровене. С ним мать хотя бы говорила по-доброму, пусть и в своей манере. А иногда даже брала с собой на долгие конные прогулки. При условии, что Морган будет молчать большую часть времени – на этих прогулках мать Думала.

Когда Ровену отправили в школу, он скучал. Но они каждый месяц обменивались длиннющими письмами, и как только очередное письмо отправляли, следующие тридцать дней превращались для Моргана в увлекательную игру. Он собирал все маленькие происшествия, все свои впечатления и детские открытия, чтобы рассказать сестре в будущем письме.

Потом родились Каролина и Джорджина и следующие два года, до смерти отца, стали самыми счастливыми в жизни Моргана. Мать повеселела и подобрела. Всё своё время она уделяла Каролине, почти перестала куда-то уезжать. Она стала ласковее с Морганом и даже смирилась с существованием Ровены. Больше мать не делала вид, что её не существует, и вела себя с ней спокойнее. Больше не выглядела испуганной, глядя на Ровену, и не смотрела с отвращением.

Смерть отца не стала для Моргана ударом, хотя и опечалила его. Мать заранее всех предупредила, рассказав о том, что увидела в зеркале во время гадания. Медленно Морган свыкался с мыслью, что отца не будет рядом, и старался напоследок провести с ним побольше времени.

Случай, навсегда изменивший его отношения с матерью, до этого довольно неплохие, произошёл, когда Моргану исполнилось шестнадцать.

Она попросила его принести что-то из кабинета, он уже и не помнил что. Морган взял нужную вещь, но его взгляд невольно задержался на гримуаре. Мать давно объяснила, что он не может претендовать на него и на её магическое наследие в целом. Когда маленький Морган набрался смелости и спросил почему, Арабелла покачала головой.

– Он не откроется. Ты стал бы неплохим ведьмаком, я в это верю. И научу тебя кое-чему. Но в мужчинах слишком мало магических сил. Увы, так определила природа. В конце концов, мужчины физически сильнее, не истекают кровью каждый месяц, и их роль в рождении детей весьма скромная. Пусть создание новой жизни и считается чудом, которое приближает ведьму к божественному, но всё-таки она в это время слишком уязвима. – Мать покачала головой. – Если бы не наша сильная магия, страшно представить, какое бы место отводилось нам в жизни и обществе.

Морган запомнил этот разговор. И был уверен, что мать права – гримуар просто не признает его, не откроется. Единственное, чего ему хотелось, это как следует разглядеть гримуар, к которому мать не позволяла никому приближаться, а в этот раз оставила на самом видном месте.

Должно быть, она и сама об этом вспомнила. Пальцы Моргана зависли в миллиметрах от потёртой кожаной обложки, когда он услышал прямо за спиной вскрик матери. Он поспешно отдёрнул руку и обернулся, чтобы извиниться.

И тут мать, стоявшая ближе, чем он ожидал, отвесила ему пощёчину. Била она со всей силы. Морган вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли. Но мать на этом не остановилась. Она заносила руку снова и снова, сопровождая каждое слово звонким и болезненным шлепком.

– Разве. Я. Не. Говорила. Тебе. Никогда. Не. Трогать. Гримуар?

Это был вопрос, но ответа она не ждала. Мать остановилась только тогда, когда напуганный и плачущий уже от боли и страха, Морган умудрился перехватить её руку.

И тут же, испугавшись своей дерзости, отпустил.

– Прости…

У него горели щёки, в голове звенело, из глаз текли слёзы. Мать поступила с ним неожиданно жестоко, ему даже не дали возможности объясниться. И всё-таки попросить у неё прощения казалось правильным.

– Иди в свою комнату, – выдохнула побледневшая от ярости Арабелла, – и не выходи до ужина.

Морган кивнул и поспешил проскользнуть мимо неё. Он чувствовал, что если задержится хотя бы немного, она снова его ударит.

С тех пор и до самого дня её смерти Морган не заходил в кабинет матери, и гримуара больше не видел. Когда Каролине исполнилось шестнадцать, мать вручила ей ключ от кабинета и провозгласила своей наследницей. Она должна была открыть гримуар после её смерти.

Глава 1. Неоткрывшийся гримуар

В этот день к горечи смерти примешивалась сладость предвкушения. Каролина не сразу смогла её почувствовать. Скорбь в её сердце угнездилась слишком прочно, пустила корни слишком глубоко. Она потеряла мать, которую любила и которой восхищалась.

По крайней мере, рядом была сестра. Каролина стояла, увязнув каблуками сапог в кладбищенской грязи, неотрывно смотря на мать в гробу, а Джорджина правой рукой обнимала её за плечи. От сестры пахло любимыми духами – с ландышем. Этот свежий цветочный запах казался неуместным на кладбище в тёмный ноябрьский день, где сам воздух пропитался горечью.

Каролина на ощупь нашла левую руку сестры, сжала её ладонь и ощутила ответное пожатие.

Она боялась забыть лицо матери. Поэтому и смотрела на него неотрывно, пока крышку гроба не закрыли. Смерть изменила его черты. Каролина не знала, да и не желала знать ответа на вопрос, давно мучивший учёных: что есть человек? Существует ли душа, тоже она, что и самосознание? И если существует, то где она располагается? В мозге, в сердце? В совершенно другом, неожиданном месте, или во всём теле?

Не хотела, но точно знала, что мать покинула их. Будь это душа, сознание, сама жизнь или что-то другое – его больше не было. Тело в гробу – всего лишь пустая оболочка. Удивительно, как оно меняется после смерти.

Конечно, страх забыть лицо матери глуп и иррационален. Прошло всего несколько дней с её кончины, а дома хранились альбомы со всевозможными фотографиями. На многих из них была мать – она любила фотографироваться.

Может быть, дело в отце, которого она совсем не помнила. Он умер, когда они с Джорджиной были слишком малы и сёстры знали его только по фотографиям. Глядя, как гроб опускают в землю, Каролина пообещала себе, что никогда не забудет время, проведённое с матерью.

Морган и Ровена уступили ей право бросить в могилу первую горсть земли. Полагалось подходить по старшинству, но теперь Каролина стала первой. В глубине души она считала, что так и должно быть. В конце концов, именно она наследница Арабеллы Ньюмун. Она отправится в Голден-Хаус с гримуаром Ньюмунов и соберёт свой ковен. Может, в Королевский Ковен Каролина и не попадёт, но её будут знать. Она не посрамит мать.

Когда они возвращались в Марш Мэриголд, град перешёл в дождь. Ветер, до этого нещадно трепавший теряющие последние листья деревья, прекратился и на землю стеной обрушился ливень. Каролине нравилось думать, что сама вселенная оплакивает гибель её матери – выдающейся ведьмы с печальной судьбой, чей путь начался в лучах звёздного света, а закончился в скромной могиле на малюсеньком кладбище, затерянном среди леса. Рядом с таким же малюсеньким, таким же затерянным городком.

Грязь хлюпала под ногами, пока похоронная процессия возвращалась по раскисшей дороге в город. Каролина уже и не пыталась уберечь сапоги и юбку. С двух сторон над ними нависали деревья, ветки переплетались над их головами, а сверху давило наконец-то разразившееся рыданиями небо.

Каролина чувствовала себя смертельно усталой. На секунду в её затемнённое горем сознание закралась мысль, как хорошо было бы лечь в гроб рядом с матерью. Остаться там, в тёмном, крошечном пространстве, рядом с ней. Но Каролина Ньюмун не из тех, кто позволяет себе купаться в собственных горестях, наслаждаясь своей слабостью.

Они с братом и сёстрами распрощались с немногочисленными гостями, приехавшими на похороны Арабеллы, на площади Марш Мэриголда. Горожане, обычно и носа на улицу не казавшие в такую погоду, внезапно решили прогуляться по площади или зайти в магазины. Они сжимали в руках зонтики, наблюдая за ними, или пытались рассмотреть Ньюмунов через окна магазинов и собственных квартир.

Каролине хотелось повернуться к ним и во весь голос заявить, что смерть её матери не развлечение для праздных зевак. Но это значило проявить слабость. Её не должны волновать ни сами горожане, ни их мнение.

– Вот и всё, – вздохнул Морган, когда каждый из гостей скрылся в гостинице, подъезде, ведущем в снятую на пару дней квартиру, или в экипаже, – идёмте домой.

Собственного экипажа у Ньюмунов уже несколько лет как не было. Семья пришла в окончательный упадок, и теперь им приходилось экономить на всём, на чём только возможно. И при этом стараться поддерживать дом в приемлемом состоянии.

Ньюмунам принадлежал значительный кусок земли рядом с Марш Мэриголдом, но астрономических сумм он не приносил. На самом деле, он не приносил почти ничего. Большую часть его занимали болота и густой, местами почти непроходимый лес.

Старому дому перевалило за триста лет, из которых почти пятьдесят в нём никто не жил, пока сюда не вернулась Арабелла с мужем и двумя детьми. Её старшие брат и сестра родились в столице, в Старсбурге, а вот Каролина и Джорджина уже здесь, на болотах, в Ведьмином Доме.

Ведьминым Домом его прозвали невежественные горожане, а на самом деле имение Ньюмунов называлось Рованберри. И растущие вокруг дома рябины – единственное, что Каролине в нём нравилось.

Сам дом расположился на островке посреди болота и густого леса, сомкнувшегося над поросшей мхом крышей. К нему вёл узкий каменный мост, перила которого тоже полностью покрывал мох. Рованберри положил начало семейству Ньюмунов, тогда ещё далеко не такому богатому и известному, каковым они слыли до недавнего времени. Это был добротный двухэтажный дом из потемневшего от времени и влажности серого камня.

Каролина прошла по скользкому мосту и поднялась на потрескавшиеся и местами раскрошившиеся каменные ступени, оставляя за собой грязные следы. Они с Джорджиной добрались до дома первыми. Морган и Ровена остановились на мосту, о чём-то переговариваясь. Вернее, говорил Морган, а их немая сестра кивала головой и быстро что-то показывала руками.

Каролина так и не разобралась до конца в том языке, который придумали для себя Морган и Ровена. Джорджина знала его куда лучше, но всё равно недостаточно, чтобы говорить со старшей сестрой так же легко, как и их брат.

Дверь отворилась с противным скрипом: они уже давно собирались смазать петли, но никто так и не взялся за это. Каролина решила, что займётся дверью, как только переоденется в сухое и выпьет кружку горячего чая. Ей нужно чем-то занять руки и мысли, чтобы перестать думать о матери.

И знаменитом гримуаре Ньюмунов, который ждал Каролину у неё в кабинете.

Но это она решила отложить на завтра. Бежать за материным гримуаром сразу после её похорон казалось Каролине отвратительным и абсолютно точно неправильным. Сегодня она почтит память матери, а с завтрашнего дня будет жить дальше.

Их с Джорджиной комнаты располагались рядом друг с другом на втором этаже, в самом конце коридора. Ближе к лестнице жили Ровена и Морган. До рождения близняшек их комнаты принадлежали отцу с матерью. Когда Джорджина с Каролиной подросли, Арабелла перебралась в кабинет, а отец – в гостиную.

Кабинет матери располагался в пристройке. Хоть он и назывался кабинетом, на самом деле там были две комнаты (раньше в одной из них располагалась библиотека, но потом её переоборудовали в спальню, а шкафы с книгами переехали в гостиную) и отдельная ванная. А ещё – подвал, где мать хранила многие свои вещи, и чердак, переоборудованный ею для наблюдений за звёздами.

И теперь это место принадлежало Каролине. С завтрашнего дня это будет её кабинет, кабинет Каролины Ньюмун, а не Арабеллы.

Перекинувшись парой ничего не значащих слов с Джорджиной, только для того, чтобы отсрочить расставание, Каролина всё-таки вошла в свою комнату. Да, от сестры её отделяла всего лишь стена, пусть и довольно толстая – в доме всегда было холодно из-за толстых стен. И всё-таки Каролина почувствовала себя невероятно одинокой, когда закрыла дверь.

Мокрое пальто она стянула ещё в прихожей, а кожаные сапоги, заляпанные грязью, там же сменила на домашние туфли. Теперь оставалось только снять промокшую юбку, блузку, нижнее платье и чулки. Оставшись в одних панталонах и дрожа от холода, Каролина подняла со стула домашнее платье и новую пару чулок, приготовленные заблаговременно. Она поспешно натягивала на себя одежду, но замёрзшие пальцы не слушались. И почему она не взяла с собой перчатки? Или не разожгла камин, прежде чем раздеться.

Наконец, Каролина закончила переодеваться и, сунув ноги обратно в туфли, поспешила к камину. Сначала она немного согреется, а потом займётся растрёпанными волосами. Да и заплаканное лицо не мешало бы умыть.

Когда она перестала дрожать и снова смогла чувствовать руки, то села к зеркалу и принялась вынимать шпильки, скрепляющие причёску. Расчесав волосы, Каролина заплела их в простую косу. Потом принесла воды и умылась.

Несмотря на толщину стен, звуки они сдерживали не очень хорошо – эту особенность дома Каролина так и не смогла разгадать. Вытирая лицо и выплёскивая воду в окно, она слушала, как Морган что-то громко говорит внизу. Кажется, затопили камин.

Больше ей ни к чему быть одной. Каролина спустилась вниз. Прошла мимо брата в гостиной, ещё не переодевшегося после похорон, только закончившего с камином и отряхивающего брюки. Из гостиной дверь вела в маленькую столовую, а оттуда – в кухню, находившуюся в полуподвале.

Джорджина оказалась быстрее её – она, одетая по-домашнему, ставила на плиту большой чайник. Она увидела сестру и её лицо просияло. Каролина и сама почувствовала щемящий прилив нежности. Они с Джорджиной обожали друг друга и почти никогда не расставались. Во всяком случае, надолго.

Мать этого не одобряла, и это стало единственным камнем преткновения между ними. Каролину совершенно не волновало, что её сестра – не ведьма. Да, печально, что им придётся пойти разными путями, она бы хотела, чтобы Джорджина обладала магическими силами и стала частью её будущего ковена.

Но даже если и нет, то сестра всё ещё может переехать в столицу. Они будут жить вместе в Старсбурге, в милой квартирке рядом с Зимней площадью, сразу за Большим речным парком. Мать часто рассказывала ей о Старсбурге, показывала фотографии и карты. И, хотя Каролина ещё ни разу там не бывала, ей казалось, что она знает столицу как свои пять пальцев.

О том, что Джорджина совсем не горит желанием куда-то переезжать, и вполне счастлива здесь, в Рованберри, Каролина старалась не думать.

Сестра улыбнулась ей.

– Поможешь мне с чаем?

Каролина кивнула.

– Сейчас принесу чашки.

Она потянулась было к их общему зимнему любимцу – сервизу с узором из веточек остролиста. Но он вдруг показался слишком праздничным и легкомысленным. Да и матери никогда не нравился. Так что, чтобы почтить её память, Каролина выбрала её любимый сервиз: простой и элегантный, белый фарфор и идеально ровный золотой ободок.

Вместе с Джорджиной они принесли в столовую два тяжело нагруженных подноса. Один с чайником, чашками, молоком, сливками и сахаром. Второй с двумя видами печенья, белым хлебом, маслом, клубничным и персиковым джемом и сыром. Может, семья Ньюмун и находилось в упадке, но мать всегда настаивала, что на чём экономить не следует – так это на еде.

– Вы все должны хорошо питаться, – поучала их мать, когда в очередной раз узнавала, что Морган или Джорджина пытались экономить на еде и ели меньше, чем следует, – это поможет вам оставаться здоровыми. Не только физически, но и душевно. Голод – плохой друг и советчик. А если с вами здесь что-то случится? В Марш Мэриголде только один доктор и моё мнение о нём вы знаете. Посылать в Бертервер долго.

Каролина заставила себя отставить мысли о матери в сторону и сосредоточилась на разливании чая. К этому времени Ровена уже спустилась вниз, а Морган ушёл переодеваться. Скоро он присоединился к сёстрам.

Чай пили в тишине. Пару раз Морган и Джорджина пытались завязать разговор, но в итоге просто перебрасывались несколькими фразами и снова замолкали. Обычно, если они молчали вместе, то молчание получалось приятное и домашнее. Но теперь в не до конца прогревшемся воздухе чувствовалась неловкость. И усталость.

Часы пробили два. Прошла едва ли половина этого сумбурного, печального дня, а Каролине казалось, что она не спала двое суток. Горе утомляет.

Чашки опустели во второй раз, а её брат и сёстры выглядели такими же уставшими, как и она сама. Никто так и не произнёс ничего вразумительного, беседа не завязалась. Казалось, каждый глубоко погружен в свои собственные мысли. Однако никто не спешил покинуть их маленькое общество и остаться в одиночестве. Каролине тоже этого не хотелось. Наконец, Морган первым поднялся из-за стола.

– Нам нужно отдохнуть. Идите, а я приберусь здесь.

Каролина подняла глаза на старшего брата и, вопреки мысли о том, что прекраснее Старсбурга и жизни в нём нет ничего на свете, которую заронила в её голову и взрастила там мать, подумала, как Моргану повезло, что они живут не в столице.

Пусть Рованберри и находился в Филсвуде – центральном графстве, столицей которого, так же как и всего королевства Олдсол, был Старсбург, но затерянный в болотах городок Марш Мэриголд располагался слишком далеко и от столицы, и от любых больших и важных городов. Ни в нём, ни в соседнем городе побольше – Бертервере, ведьмы не жили.

Да и, насколько было известно Каролине, в округе на многие километры не было ни одной. Они жили в одном из немногих глухих, заброшенных магией мест. Именно поэтому мать и сбежала сюда, в Рованберри. Она рассказывала, что во времена их предков в Бертервере кипели жизнь и магия, но всё это кануло в прошлое.

И поэтому Морган мог вести себя как глава семьи, которым он на самом деле не являлся. С ним считались, его уважали, пусть и побаивались, всё-таки он – ведьмак, но его принимали как равного. Потому что все, с кем им приходилось иметь дело, были обычными людьми.

Каролина радовалась за брата. Рованберри принадлежал ей, как наследнице матери и главе семьи, но первым же делом, вступив в права наследования, она собиралась отписать его Моргану. Пусть будет здесь настоящим хозяином. В конце концов, никто не сделал для дома и сестёр больше, чем он.

Поблагодарив брата, Каролина поднялась из-за стола. Последней. Она дождалась, когда Джорджина с Ровеной уйдут к себе, а Морган отправится на кухню мыть посуду. И вместо того, чтобы подняться к себе в комнату, подошла к шкафу, заполненному книгами, альбомами и блокнотами, и достала с верхней полки фотоальбом.

Жизнь матери в Старсбурге. Фотографии начинались через пару лет после окончания Голден-Хауса. Тогда ей было двадцать три года. Этот альбом Каролина любила больше всего: школьная рутина уже закончилась, а рабочая, когда мать стала слишком занята, ещё не началась. Так что альбом полнился её фотографиями с подругами и одной, в самых разных местах города и за городом.

Каролина забрала альбом в потёртой жёлтой бархатной обложке с собой. Устроилась в кресле возле окна и стала медленно перелистывать страницы, внимательно разглядывая каждую фотографию. Вспоминая, не говорила ли мать что-нибудь о ней. О людях, которые стояли рядом, или о месте, где снимали. Пыталась сама опознать места.

Прошло три часа. Фотографии в толстом альбоме закончились, на улице совсем стемнело, а Каролина чувствовала, что ещё немного и она заснёт прямо в кресле. Что ж, она может позволить себе прилечь на полчасика. Но не больше. Не стоит ей ложиться так рано. Каролина хорошо себя знала – если уснёт в пять, то посреди ночи проснётся, и ничего уже не сделаешь.

Следующим утром Каролина встала, чувствуя себя неожиданно бодрой и отдохнувшей. Вчерашний день, казалось, тянулся вечно. А поздно вечером она так сильно затосковала по матери, что ей стоило больших усилий не расплакаться и не побежать за утешением к Джорджине.

Но она выдержала. И теперь была вознаграждена за это прекрасным настроением и почти подозрительной лёгкостью на сердце. Каролина даже почувствовала себя немного виноватой. Впрочем, она подозревала, что к вечеру горечь, сопровождавшая её на протяжении последних дней, вернётся.

Завтракали они вдвоём с Джорджиной. Морган рано утром отправился в Марш Мэриголд, а оттуда должен был ехать в Бертервер, чтобы уладить какие-то материны дела.

А Ровена всегда игнорировала общепринятые нормы, правила и предписания. Она была там, где хотела и когда хотела, если только кто-то из сестёр или брат не просили её о другом. Мать она никогда не слушала, и если та хотела чего-то от Ровены добиться, то посылала с просьбами Моргана.

Каролина старалась вести себя как обычно и не показывать охватившего её нетерпения. Но, должно быть, оно всё-таки просочилось сквозь трещины в её маске: лучащиеся глаза, приподнятые уголки губ, взгляд, который она бросила в сторону кабинета. Джорджина отклонила помощь в уборке стола и мытье посуды и Каролина, хоть и попыталась настаивать, была ей за это благодарна.

Настало время встретиться с гримуаром Ньюмунов. Её гримуаром.

Мать часто называла кабинет отражением своего сердца. Каролина провела там так много времени, что остался, наверное, и кусочек её сердца. А теперь… должна ли она превратить кабинет в свои угодья? Или почтить памяти матери и ничего там не менять? И захочет ли она вообще что-нибудь изменить?

Каролина решила оставить эти вопросы на будущее. Пока что ей достаточно того, что кабинет теперь принадлежит ей. Кабинет и гримуар.

Он лежал на столе, дожидался её. Синяя кожа, настолько тёмная, что в полумраке казалась чёрной, и золотое тиснение. Латунные уголки и застёжка, которая откроется только той ведьме, которую гримуар признает. Каролина протянула к ней руку и заметила, что пальцы дрожат. Нет уж, такого она себе позволить не могла.

Понадобилась пара минут, чтобы успокоить сердцебиение и укротить дрожь. Когда Каролина провела пальцами по коже гримуара, почувствовала под подушечками золотое тиснение, они уже не дрожали. Глубоко вздохнув, она взяла книгу в руки и решительно коснулась застёжки.

Ничего не произошло.

Каролина подёргала её, попыталась открыть силой, стараясь не поддаться накатывающей панике. Ничего не получалось. Гримуар отказывался признавать её.

Глава 2. Приказ призрака

Ночью ударили морозы, а на следующий после похорон день пошёл долгожданный снег. Ровена вышла на крыльцо Ведьминого Дома около шести утра. Все, кроме неё, спали. Мороз кусал за щёки, а дыхание вырывалось из лёгких облачками пара.

Маленькая девочка, часто играющая на их заднем дворе, вчера нашептала ей, что снег пойдёт рано-рано утром. И Ровена пошла его увидеть. Её собственный маленький ритуал, возвещающий о начале зимы – её самого любимого времени года.

Она наблюдала, как яркую, почти полную луну, затянули тучи. Поднялся ветер. Ровена посильнее завернулась в тёплую шаль, которую накинула на плечи.

И вот пошёл снег. Крупные снежинки, мягко кружащиеся в потоках ветра, напоминали ей бабочек. Ровена улыбнулась и сделала шаг вперёд. Она протянула руку и кончиками пальцев поймала одну снежинку. Та тут же растаяла.

Снег восхищал Ровену. По отдельности снежинки были невероятно хрупкими и за считаные секунды исчезали без следа. Однако вместе им удавалось похоронить под собой землю, деревья, дома на несколько долгих, холодных месяцев. И как же Ровена любила эти месяцы.

С улыбкой на лице она наблюдала за первым снегопадом в этом году ещё минут двадцать. И повернулась, чтобы уйти в дом, только когда совсем перестала чувствовать лицо, руки и ноги.

Тут чья-то проворная ручка схватила её за подол ночной сорочки. Ровена опустила взгляд вниз и увидела ту самую девочку. Её кожа, волосы, одежда – всё слегка серебрилось, будто ребёнка осыпали серебряной пылью.

– Я впервые всё правильно угадала! – Гордо сказала девочка. – Тебе понравился снег?

– Да, – улыбнулась ей Ровена и наклонилась вперёд, чтобы потрепать по волосам, – очень понравился.

Трагедия разыгралась около двенадцати часов.

Джорджина рассказывала, что только оделась для работы и собиралась в свою маленькую тепличку, которую они с Морганом собственноручно построили на заднем дворе, когда услышала рыдания из кабинета. Их несгибаемая Каролина плакала в три ручья, горше, чем на похоронах Арабеллы.

Их непутёвая мать всегда запрещала своим неудавшимся детям и близко подходить к кабинету. Исключением был только Морган и о, Ровена помнила, чем всё кончилось. Через несколько дней после этого мать упала с лестницы и сломала ногу.

Морган отчитал её за то, что «Ровена использовала свою силу во зло». Но она вовсе не считала это злом. Закономерная расплата, вот что это было. Карма, если хотите. Арабелла заслужила это после того, что сделала с Морганом.

Хоть Ровене и было жаль Каролину, но к жалости примешивались нотки презрения: сестра жила словами и мыслями матери, она хотела подражать ей во всём. Возможно, то, что гримуар Ньюмунов ей не достался, не так уж и плохо. Пусть найдёт свой путь в жизни, а не становится второй Арабеллой.

Другое чувство относилось к самой Арабелле.

«Она проиграла», – вот о чём подумала Ровена, когда гримуар не признал Каролину.

Столько усилий, столько надежды, уверенность, что теперь-то у неё есть наследница, которая восстановит Арабеллу, пусть и посмертно, в глазах ведьмовского общества столицы. И всё зря.

Ровена желала сестре всяческих успехов и надеялась, что она действительно займёт достойное место в Старсбурге. Но ради себя самой, а не ради Арабеллы. В планах их матери наследница обязательно должна обладать гримуаром Ньюмунов и создать собственный ковен.

Когда Ровена вошла в кабинет, Каролина уже не плакала. Она с отсутствующим видом сидела в кресле, а вокруг неё хлопотала Джорджина.

Ровена подошла к сестре, наклонилась над ней и поцеловала в лоб. Не имея возможности высказаться, она привыкла выражать свои чувства по-другому. А сёстры научились её понимать.

Потом Ровена подошла к столу, взяла с него гримуар и швырнула в растопленный камин. Каролина вскрикнула и поднялась с места. Все они знали, что гримуар, особенно такой сильный, как у Ньюмунов, так просто не сожжёшь. Достаточно только потушить огонь, вытащить и протереть книгу и она будет как новенькая.

Но гримуар символизировал жизнь Арабеллы, её гордыню, самовлюблённость, узколобость. И кинуть его в камин ощущалось так же, как если бы она толкнула туда мать.

Улыбаясь, Ровена погладила стоящую на коленях перед камином Каролину по голове и, счастливо мыча себе под нос весёлую мелодию – единственное, что ей было доступно – удалилась.

Её собственная трагедия началась ровно в два часа ночи.

Ровена распахнула глаза, чувствуя, как сильно колотится сердце. Так просыпаются от кошмара или резкого звука, ворвавшегося в сновидения. Но ей ничего не снилось, а кругом стояла тишина, нарушаемая только размеренным тиканьем часов, к которому Ровена давно привыкла.

На первый взгляд всё казалось обычным, ничего не выбивалось, не нарушало общую картину. Да и бодрствовать по ночам не было для Ровены чем-то непривычным. Но никогда ещё она не просыпалась так.

Попытки снова заснуть ничего не дали, так что она выбралась из кровати, сунула ноги в домашние туфли, закуталась в тёплую шаль и пошла навестить своих друзей. Тех, с которыми могла говорить.

Снег кончился, тучи разошлись, в окна светила луна. Первым делом Ровена направилась на кухню, где всегда можно было найти добрую старушку-кухарку. Та всегда внимательно её выслушивала, с чем бы Ровена к ней ни пришла, и давала хорошие советы. Правда, она далеко не всегда им следовала.

Но кухня была пуста.

Нахмурившись, Ровена позвала кухарку. Та не появилась и не ответила. Она пожалела, что не знает её имени, но имени не было ни у одного из её друзей, и спрашивать о них бесполезно – она пыталась.

Ровена вышла в сад, не пожалев домашних туфель, ту же промокших от снега. Раньше, рассказывала им Арабелла, сад поражал своей красотой и радовал взгляд. Но теперь пришёл в упадок и выглядел скорее как лес. Здесь безостановочно гуляла по тропинкам ещё одна её подруга.

Сад был пуст. Ровена обошла весь островок посреди болота, на котором стоял Ведьмин Дом, звала её, но всё тщетно. Тогда она отправилась на задний двор, к клумбам и грядкам Джорджины, теперь запорошённым снегом. Здесь жила маленькая девочка, но и её Ровена не нашла. Она даже заглянула в теплицу, но её встретили только притаившиеся по углам растения, влажный воздух и куча горшков.

Почувствовав, что её начинает бить дрожь, Ровена вернулась в дом. Но не стала подниматься в свою комнату, а осталась в гостиной, рядом со слабо горящим, но всё ещё тёплым камином. Она села на пол у огня и стала размышлять.

Куда могли деться её друзья?

Ночь – хорошее время для них. Сколько Ровена себя помнила, ночью она всегда могла их найти. Да и днём они редко исчезали полностью. Так что же произошло? Что за сила заставила их сбежать, и не она ли ответственна за её внезапное пробуждение?

Ровена вздохнула и поднялась, собираясь отправиться в свою комнату и всё-таки попробовать уснуть. Но стоило ей встать, как она замерла, не в силах пошевелиться. Что-то удерживало её на месте, руки и ноги отказывались повиноваться.

Поначалу Ровена не испугалась. Не все души, которые она встречала, были добры. Её не в первый раз пытались подчинить, отстранить от собственного тела, чтобы использовать его. Одна из опасностей бытия видящей.

Но никогда ещё Ровена не сталкивалась с настолько сильным духом. Неужели это он прогнал её друзей из Ведьминого Дома? Но как он вообще оказался здесь, посереди болот, в лесу? Если бы рядом жило что-то подобное, Ровена бы знала.

И старушка-кухарка, и девушка в саду, и девочка на заднем дворе – все они когда-то жили в Ведьмином Доме и здесь же умерли. А после смерти решили остаться. Но это? Нет, это было что-то чужеродное, что-то по-настоящему злое.

Ровена сопротивлялась изо всех сил, но вот их ей как раз и не хватало. Никто не учил её, как пользоваться своей магией. Та школа, куда Арабелла её отправила, относилась к своим ученицам как к опасным узницам. В них старались воспитать ненависть и отвращение к своим силам, убедить их, что они – ошибка и только смирение и признание этого поможет им прожить достойную жизнь.

Учили их только как подавлять силу, а не как её использовать. Если бы этому уделили хоть парочку занятий, Ровена, возможно, не попала бы в такое положение. А теперь у неё не было другого выбора, кроме как подчиниться, отдать своё тело в пользование этому назойливому духу.

Но что он собирается делать? Ровена слышала истории о том, что души веселья ради сбрасывали своих невезучих носителей с обрывов или заставляли делать ужасные вещи. И, несмотря на то что за себя она тоже волновалась, сильнее всего переживала за сестёр и брата.

Когда, повинуясь чужой воле, она встала и достала новый коробок спичек с полки, её пробрал ужас. Неужели Ровена собственными руками должна поджечь дом, где спят Морган, Джорджина и Каролина?

Однако зачем бы она ни понадобилась духу, это явно не было связано с Ведьминым Домом. Спички опустились в карман, и они вышли на улицу, под жестокий взгляд полной луны. И хотя она всё видела – ничем не могла помочь.

Они перешли скользкий, заледеневший мостик и углубились в лес. Ровена опустила взгляд на свои ноги. Даже такое простое действие далось ей с трудом. Домашние туфли насквозь промокли, кожа на голенях покраснела и покрылась капельками воды от растаявшего снега. Холода Ровена не ощущала – пожалуй, единственный сомнительный плюс одержимости.

Ей хотелось надеяться, что тот знает, куда идёт, и не утопит её в болоте. Беспокойство Ровены было вполне оправданно. Судя по всему, шли они в Марш Мэриголд, вот только её пассажир решил срезать путь: Ровена с трудом продиралась через сугробы по колено и гадала, чем духа не устроила проходящая рядом дорога.

Он ещё и не считал нужным уворачиваться от веток на их пути. Если к утру Ровена останется жива, то у неё на лице расцветёт несколько впечатляющих синяков. О том, что её закоченевшее безжизненное тело утром может лежать в каком-нибудь болоте, она старалась не думать.

Следующие полчаса превратились в череду сугробов (и Ровена не переставала удивляться, как они умудрились так вырасти всего за один день), тёмных силуэтов деревьев, чьи ветки били её по голове и рукам, и холодного света взирающей на её мучения с недосягаемой высоты луны.

Когда впереди появились дома Марш Мэриголда, Ровена почувствовала облегчение. Похоже, сегодня в болоте она не утонет. Но это не значит, что она не могла умереть каким-нибудь другим способом. Что задумал дух, позаимствовавший её тело?

Они вышли на главную улицу городка и остановились. Может быть, он всего лишь хотел добраться до Марш Мэриголда? Но нет, это дух смог бы сделать и сам – Ровена хорошо об этом знала и приказала себе не надеяться попусту и не становиться дурой от отчаяния.

Как бы ей хотелось, чтобы на дороге кто-нибудь появился! Может, даже схватил её или ударил: физическое воздействие могло помочь прогнать духа. Когда одна из учительниц в школе сказала ей об этом, Ровена очень удивилась. Но потом, сидя в укромном уголке в библиотеке и размышляя, пришла к выводу, что удивляться тут нечему. Если насилие работает во всех остальных случаях, то почему бы ему не сработать и здесь?

Но улица была абсолютно, отвратительно пуста. Жители Марш Мэриголда спали. Даже завсегдатаи единственного плохенького трактирчика уже разбрелись по домам. И даже если бы кто-то увидел Ровену из окна, то не решился бы выйти и посмотреть. Скорее уж плотно задёрнул шторы и начал молиться. Здесь её боялись и считали нечистой, так что Ровена редко появлялась в городке.

Несколько фонарей тускло освещали темноту. И если сейчас, при полной луне, их света хватало, то по-настоящему непроглядной ночью от них едва ли был толк. Лестница, которой пользовался исполняющий обязанности фонарщика, стояла тут же, прислонённая к одному из домов.

Ровена двинулась к ней, испытывая нарастающую тревогу. У духа, похоже, был план. И он собирался провернуть его её руками. А что, если он хочет отомстить кому-то, кого знал при жизни? О таких случаях им в школе тоже рассказывали. Ровена снова попыталась вернуть контроль над своим телом, но потерпела очередную неудачу.

Её руки взяли лестницу. Она отнесла её к ближайшему фонарю, поставила, убедившись, что она устойчива. Забралась наверх, открыла резервуар с керосином. В большинстве городов давно уже перешли на газовые фонари – в Бертервере, например, они были. Но несколько фонарей в Марш Мэриголде работали на керосине. Постоянного фонарщика, который оставался бы бодрствовать по ночам, чтобы за ними приглядывать, тоже не было.

К этому моменту Ровена уже догадалась, зачем нужны были спички.

Однако что бы дух ни хотел поджечь, он не озаботился тем, как донести керосин из фонарей в необходимое место. В душе Ровены блеснул огонёк надежды. Может быть, у него не получится исполнить задуманное, а она не отправится в тюрьму как поджигательница. И это при лучшем раскладе. Кто знает, не продержат ли её в заложниках до последнего, чтобы она погибла от огня и дыма.

Увы, решение нашлось слишком быстро. Надежда умерла, едва появившись, и сменилась страхом, когда взгляд зацепился за ведро, стоявшее у крыльца одного из домов. Она вытряхнула то, что в нём лежало, и теперь одной рукой держала ведро, стоя на лестнице, а другой черпала керосин из преждевременно открытого резервуара.

Так Ровена обошла все фонари, но горючего набралось немного. Её руки покрылись ожогами, и она благодарила неизвестно кого хотя бы за то, что не чувствует боли.

Затем содержимое ведра было вылито на один из немногих оставшихся полностью деревянных домов. Следом полетела зажжённая спичка. Если бы Ровена могла, она бы зарычала от злости и бессилия, как попавшая в окружение охотничьих собак волчица.

Её руками дух поджёг дом. В котором, должно быть, спала ничего не подозревающая семья. Ровена надеялась, что теперь её отпустят. Может быть, она успеет предупредить людей. Они погасят пламя, и никто не пострадает. Теперь то, что она могла оказаться в тюрьме, казалось далеко не самым важным.

Как назло, поднялся ветер, и Ровена беспомощно наблюдала, как огонь перекидывается с одного дома на другой, охватывает ползущие по стенам сухие растения и близко стоящие деревья. Она всё ждала, что раздастся крик и из домов выбегут люди. Неужели на всей улице нет никого, кто в этот момент бодрствует? Никого внезапно проснувшегося, никого с чутким сном?

Дух, похоже, сделал своё дело, но отпускать Ровену не собирался. Она стояла посреди улицы, не в силах пошевелиться, и ждала, как будут развиваться события.

Вот раздался первый крик, а затем ещё один и ещё. Кто-то закричал «Пожар!». Стали хлопать двери домов и звенеть цепи колодцев.

Ровена отступила в темноту. Люди, занятые пожаром, её не заметили. Может быть, дух и не хотел, чтобы её заметили? Ровена надеялась, что, насмотревшись, он уйдёт, отпустив её, и она сможет потихоньку сбежать домой.

Увы, надеялась она зря.

Прошёл почти час. Горожане боролись с пожаром. И всё это время Ровена наблюдала из тени. Но вот дух заставил её сделать шаг вперёд. И на этот раз незамеченной она не осталась.

– Эй! – Крикнул один из мужчин. – Ты кто? Что здесь делаешь?

– Бродяжка какая-то, – пробормотала пожилая женщина.

– А может, это она дома и подожгла! – Воскликнул ещё один голос.

Вокруг неё стали собираться люди. Ровена стояла перед ними, не в силах пошевелиться.

– Посмотрите на её руки! – Сказал кто-то.

– И керосином от неё пахнет…

– Это она дома подожгла!

Толпа загалдела, раздались злые крики, а Ровена всё ещё не могла сдвинуться с места.

– Стойте! – Вдруг сказал мужской голос. – Это же одна из Ньюмунов! Четвёртая!

Строго говоря, Ровена была второй по старшинству. Но в Марш Мэриголде её видели реже всех. Неудивительно, что тут она стала четвёртой.

– Та самая? Больная?

– Не больная она, а сумасшедшая… Что делать-то с ней будем?

Люди обступили Ровену плотным кольцом, и в этот момент дух, наконец, покинул её тело. Сам момент выхода, как и входа, произошёл абсолютно незаметно. Но в ту же секунду она почувствовала всю боль от синяков и ожогов, весь пробравший её до костей холод.

Ровена громко замычала от боли и упала на колени, дрожа так сильно, что это больше походило на припадок. Люди бросились врассыпную, а она скулила, обнимая себя руками, которые болели от ожогов, и пытаясь унять безумную дрожь. От боли по лицу потекли слёзы. Она не чувствовала ног.

– Разойдитесь! – Раздался требовательный, знакомый голос.

С трудом она заставила себя поднять голову. Расталкивая людей, к ней пробирался Теодор Олдридж – молодой доктор и лучший друг Моргана. Хотя во второе Ровена не очень-то верила. Он был лучшим только потому, что был единственным.

Теодор, одетый в пижаму и домашние туфли, с поспешно накинутым на плечи пальто, опустился на корточки рядом с Ровеной. Быстро осмотрел её – она не сопротивлялась – нахмурился, стянул пальто и как следует её укутал.

– Встать можешь?

Ровена кивнула и, с помощью Теодора, не без труда поднялась на ноги. Придерживая за плечи, мужчина повёл её в сторону… скорее всего, своего дома. Куда ещё он мог её отвести?

– Эй, док! – Окликнул Теодора один из мужчин. – Куда это ты её потащил, а?

– Верно! – Поддакнул ещё один голос из толпы. – Она преступница!

Ровена услышала, как её спаситель издал раздражённый вздох. Послав ей неуверенную улыбку, Теодор обернулся.

– Я не занимаюсь укрывательством преступников, Барри. Но я лечу людей, а ей сейчас определённо нужна помощь доктора. К тому же мы с её братом друзья. Я свяжусь с Морганом, чтобы он пришёл и помог нам во всём разобраться. Думаю, до утра это подождёт. А пока она побудет у меня, хорошо?

Со всех сторон послышались неуверенные возгласы одобрения. Ровена мрачно подумала, что все эти люди – просто трусы, не желающие ни с чем разбираться. Им нравилось, что они поймали преступницу. И нравилось раззадоривать себя и друг друга, представляя расправу над ней. Но что-то подсказывало Ровене: если бы Теодор не появился, никто ещё долго не знал бы, что с ней делать. Никто не хотел брать на себя ответственность и связанные с ней хлопоты.

Но разве в Марш Мэриголде нет отделения полиции? Или хотя бы одного полицейского? Ровена попыталась вспомнить, говорил ли брат или кто-то из сестёр что-нибудь по этому поводу. Но её память была девственно-чистой и белой, как лист дорогой бумаги. Что ж, значит, она просто доверится Теодору и будет ждать Моргана.

О том, что дух натворил её руками, и какие последствия это может повлечь, Ровена старалась не думать. По крайней мере, не сейчас. Что-то подсказывало – у неё ещё будет возможность.

Глава 3. Суд

Морган снял очки для чтения и откинулся на спинку стула. Они с Теодором и нанятым из города (не из Бертервера, а из другого – больше и дальше) адвокатом разбирали дело Ровены. Пострадавшим семьям выплатили компенсацию, после чего те значительно подобрели. Адвокат полагал: лучшее, что они могут сделать для Ровены – заставить суд признать её недееспособной.

– Мы должны доказать, – говорил он, – что она не в состоянии отвечать за свои действия.

Морган устало вздохнул. Это значило, что его сестру будут считать или сумасшедшей, или слабоумной. Теодор положил руку ему на плечо.

– Это лучше, чем если она отправится в тюрьму, Морган.

Конечно же, это лучше. Но он бы предпочёл, чтобы ничего из этого не случилось. Увы, даже ведьмы не могут повернуть время вспять. Иначе он обязательно бы попросил об это Каролину.

Услышав о произошедшем от Теодора, пришедшего в Рованберри рано утром, несколько дней назад, Морган подумал, что проклятие, преследовавшее их мать, после её смерти перекинулось на них. Однако Арабелла убеждала сына, что это невозможно. Такой разговор произошёл у них за пару дней до её смерти.

– Нет, – твёрдо отмела его подозрения мать, – подобные проклятия так не работают. И даже если и есть такая возможность, я позаботилась о том, чтобы у проклятия не было ни лазейки. Об этом не переживай. Позаботься о Каролине, хорошо? Убедись, что она заберёт гримуар и отправится в Голден-Хаус. И не забудь отдать ей письмо к Магнолии!

Морган улыбнулся, кивнул и заверил мать, что сделает всё как надо. Глупо с его стороны было надеяться, что она вспомнит о других дочерях.

И вот сначала ему пришлось успокаивать Каролину, которую гримуар не признал, а потом овладевший Ровеной призрак чуть не сжёг главную улицу Марш Мэриголда. Конечно же, нет никакой надежды, что его сестру оправдают. И что в призрака вообще поверят, если он попытается объяснить.

Ровена, как смогла, рассказала ему, что произошло, но деталями не поделилась. Всё, что Морган знал – необычайно сильный призрак появился в Рованберри и завладел телом сестры. Её руками он поджёг дома в Марш Мэриголде. Ровена извинилась, но больше ничего не объяснила. Морган подозревал, что какие-то мысли касательно этого призрака бродят в её голове, но не стал торопить сестру. Когда будет готова, она ему расскажет.

Вот только вполне возможно, что ещё несколько дней и видеться они будут только раз в несколько месяцев в дни посещений в каком-нибудь доме для душевнобольных.

Другая проблема носила финансовый характер. После выплаты компенсаций пострадавшим от пожара и гонорара адвокату, денег осталось настолько мало, что они едва смогут купить еду, когда та кончится. Придётся затянуть пояса потуже. Хорошо, что крышу они отремонтировали ещё в сентябре.

Но о еде Морган сейчас волновался едва ли не в последнюю очередь. Если он не сможет оплатить пребывание Ровены в хорошей больнице, то сестра проведёт от года до трёх, по словам их адвоката, в ужасающих условиях бесплатной лечебницы.

У Моргана была идея, как заработать сумму, которой точно хватит не только на оплату «лечения» и еду, но и на другие нужды. И он знал, что Ровена и Джорджина одобрили бы его предложение… Если бы одобрила Каролина. А Морган знал, что она его не просто не одобрит, а посчитает жестоким и отвратительным. И, вероятно, заодно осквернением памяти матери. Как если бы Морган станцевал на её свежей могиле сразу после похорон.

Ровена бы, наверное, не отказалась. Она бы и на гробу с удовольствием станцевала. Пожалуй, план Моргана придётся ей по душе.

Пока что сестра, почти полностью оправившаяся от ран, ожогов и сильного обморожения, полученных злосчастной ночью, жила у Теодора. В его доме она должна оставаться до завтрашнего вечера, а после… А после она отправится в лечебницу для душевнобольных – и это в лучшем случае.

Попрощавшись с адвокатом, Теодором и Ровеной, Морган отправился обратно в Рованберри. Его ждал непростой разговор с Каролиной.

Дом встретил Моргана тишиной.

Каролина, когда прошёл первый шок, всё свободное время стала посвящать изучению гримуара – его устройству и истории – надеясь найти способ открыть его. Морган с тревогой отметил, что ситуация Ровены её, похоже, волновала меньше, чем неоткрывшаяся книга.

Он надеялся, что после смерти матери её влияние на Каролину ослабнет, но вынужден был признать, что ошибся. Наоборот, с каждым днём, проведённым в попытках открыть гримуар, сестра становилась всё больше и больше на неё похожа.

Джорджина, должно быть, возилась в своей теплице. С ней стоило поговорить, прежде чем выкладывать Каролине его план. Морган надеялся, что Джорджина его поддержит и поможет уговорить двойняшку. Он пересёк заваленный снегом двор, отметив, что надо бы его почистить, когда выдастся свободная минутка. Это пойдёт ему на пользу – поможет очистить голову и успокоить уподобившиеся натянутым струнам нервы.

Погода словно издевалась над ними, совсем не соответствуя мрачному настроению, царившему в доме. По небу плыли пузатые то ли облака, то ли тучи – слишком тёмные для одних и слишком светлые для других. Плыли высоко, оставляя чувство простора и не давя на голову. В промежутках между ними проглядывало голубое небо.

Ветра не было, сугробы блестели под закатным солнцем. Весёлый мороз кусал за нос и щёки. Снег то начинал идти, то прекращался: большие, обманчиво пушистые снежинки, медленно кружились, сверкая, как драгоценные камни.

Джорджина хлопотала над цветами в дальнем углу теплицы. Когда хлопнула дверь, сестра обернулась и послала ему неуверенную улыбку. Словно не знала, есть ли у неё поводы радоваться. В отличие от Каролины, она переживала за Ровену, пожалуй, слишком сильно. Но этому Морган совсем не удивлялся.

Джорджина с самого раннего детства чувствовала сильнее и глубже, чем другие люди. Её желание всем помочь и готовность всех понять стали головной болью для Арабеллы, которая не понимала и собственных детей, не говоря уже о ком-то другом. Доброжелательность и мягкосердечность Джорджины казались ей недостатками. Слабостями. А дети Арабеллы Ньюмун могли быть какими угодно, но не слабыми.

Однако Морган считал, что Джорджина куда сильнее, чем думала их мать.

– С возвращением. Как там Ровена? Извинился за меня перед ней?

Сестра вытерла руки полотенцем, и жестом предложила ему сесть за малюсенький круглый столик, стоявший под узким тепличным окном. Две табуретки рядом с ним были поставлены одна на другую, чтобы занимать меньше места, когда в них не нуждались. Морган снял и поставил на пол верхнюю для Джорджины. Она благодарно кивнула.

Когда Теодор принёс им новость о произошедшем с Ровеной, Джорджина отправилась в Марш Мэриголд вместе с Морганом. Более того, когда Морган на ночь уходил обратно в Рованберри, она, с разрешения Теодора, оставалась рядом с сестрой.

Несколько дней Джорджина практически не отходила от Ровены, но вчера отправилась домой. У неё появились какие-то срочные дела, и вот она сутки почти безвылазно сидела в теплице. Морган подозревал, что это связано с их плачевным финансовым положением.

– Ты ведь попрощалась с Ровеной, когда уходила. Тебе не за что извиняться. Ты для неё за эти дни сделала больше, чем я или Теодор.

Или Каролина. Но об этом Морган пока заговаривать не стал.

– Но я должна была остаться с ней до конца, – покачала головой Джорджина. – До самого суда. Как она там без нашей поддержки?

– Если верить Теодору, то довольно неплохо. Это же Ровена. Даже в такой ситуации она держится молодцом. Она сильная.

– Знаю, – вздохнула Джорджина, – но я-то нет. И мне бы хотелось быть рядом с ней, пока возможно. Может, это и эгоистично, но я не представляю, как мы будем жить здесь вдвоём… И как не сойти с ума от беспокойства за Ровену.

– Адвокат посоветовал нам хорошее место, – мягко сказал Морган. – Там ей будет комфортно. И мне разрешат поехать с ней, осмотреть лечебницу и поговорить с докторами, если мы её туда поместим.

Джорджина помрачнела.

– Если поместим. Но ведь на это нужны деньги, так?

– У нас есть время. Оплата должна быть внесена в течение трёх месяцев.

– Это слишком мало. Сумма наверняка внушительная. У тебя есть какие-нибудь мысли?

Вот оно. Он должен сказать это вслух. И убедить Джорджину помочь уговорить Каролину.

– Мы можем продать гримуар.

Сестра замерла. Несколько долгих мгновений в теплице висела звенящая от напряжения тишина. Потом Джорджина покачала головой.

– Продать гримуар… Это и правда принесёт нам кучу денег. Вот только, Морган…

Она замолчала, подбирая слова. Морган думал, что речь пойдёт о Каролине, её притязаниях и отчаянных попытках открыть гримуар Ньюмунов. Но, когда сестра снова заговорила, он оказался не готов к тому, что услышал.

– Ты уверен, что это действительно единственный выход? Я имею в виду… Избавиться от гримуара – значит разорвать единственную ниточку, связывающую нас с прошлым Ньюмунов. С маминым прошлым. Каролина уедет, будет жить в Старсбурге. Произошедшее с Ровеной тоже забудется. Кабинет закроем на ключ, он будет стоять пустой – все магические предметы собирают пыль годами, представляешь? В каком-то роде мы станем обычной сельской семьёй. Никакой магии. Ты этого хочешь?

Морган не знал, что на это ответить. Честно говоря, такие мысли его не посещали. Он хотел продать гримуар ради Ровены и единственное, о чём он думал – реакция Каролины и то, как больно ей будет расставаться с гримуаром Ньюмунов и мечтами, которые он для неё олицетворял. Каково ей будет знать, что он служит чужой семье и чужому ковену.

О себе он не думал.

Но теперь, выслушав Джорджину, начал сомневаться. Жизнь, которую сестра описала, разве она ему не нравилась? Морган был бы не прочь забыть о своей принадлежности к ведьмовскому роду и жить как обычный человек. Почти так он и жил. Вот только постоянно окружённый ведьмами и магией, Морган не мог забыть, кто он такой.

И вот мать умерла. Каролина уедет и будет навещать их лишь по необходимости, и то ради Джорджины. И он может заставить гримуар исчезнуть. Хотел ли он этого? Да, конечно, хотел.

И всё-таки Морган не был настолько жестоким человеком и настолько плохим братом. Он знал, что значит гримуар для Каролины. И не стал бы поднимать вопрос о его продаже, не сложись обстоятельства таким образом.

Так он и сказал Джорджине.

Сестра кивнула.

– Хорошо. Тогда пошли, поговорим с Каролиной.

Как они и ожидали, их самая магически одарённая сестра пришла от идеи продать гримуар в ужас.

– Ни в коем случае! Возможно, если вы не ведьма, то это сложно понять… Но гримуар – это сердце рода, сердце ковена. А наш передавался от верховной к верховной на протяжении почти тысячи лет! Вы хоть представляете, сколько драгоценной информации он содержит?

Морган чуть не спросил, какой им толк от этой информации, если гримуар не открывается, но вовремя прикусил язык. Надо дать Каролине немного остыть, а не посыпать солью её раны.

Дождавшись конца пылкой тирады сестры, Морган бросил взгляд на Джорджину. Лучше будет, если говорить начнёт она – больше шансов, что Каролина прислушается.

– Даже если мы не можем понять всего, – мягко начала Джорджина, – мы знаем, как тебе дорог гримуар. Мы бы никогда не попросили тебя о таком, если бы был другой способ. Но сама посуди… такая сумма за три месяца? Никто из нас не зарабатывает. Мы живём на пенсию, назначенную матери, после того как она покинула Королевский Ковен. Хорошо хоть они не перестали присылать выплаты после её смерти. Никто из нас, кроме тебя, не получил достойного образования. Если мы и попытаемся найти работу, то она будет тяжёлой и низкооплачиваемой. Достаточно, если нечего есть или нужно отремонтировать крышу. Но сейчас этого явно будет мало.

С каждым её словом Каролина всё больше поникала. А слова об образовании, похоже, сильно её задели. Морган мог только гадать, специально ли Джорджина их произнесла, или никакого особо умысла здесь не крылось. Нет, вряд ли она хотела уколоть сестру – для неё это было бы слишком жестоко.

Но правда оставалось правдой – Арабелла давала лучшее Каролине. И считала, что остальные её дети нуждаются только в крыше над головой, еде, одежде и небольшой сумме на свои расходы. Больше ничего они не получили. Моргана обучал на дому отец, а Ровену в том месте, куда отправила её мать, учили только ненавидеть и прятать свой дар. Джорджина ходила в обычную школу в Марш Мэриголде и самое престижное место, которое такое образование могло ей обеспечить – учительница в такой же небольшой школе в каком-нибудь маленьком городке.

Каролина сжала кулаки, тяжело дыша. Морган подозревал, что внутри у неё происходит нешуточная борьба.

– Когда крайний срок для внесения платы? – Наконец спросила она.

Морган и Джорджина переглянулись.

– Первое марта.

– Хорошо. Давайте так: если до двадцатого февраля никто из нас не сможет найти лучшего решения, мы продадим гримуар. Но с условием, что я сама найду покупателя.

Джорджина взглянула на Моргана. Тот кивнул, чувствуя облегчение от найденного компромисса. Хотя часть его волновалась о том, что они просто отложили решение этого тяжёлого вопроса на два с половиной месяца.

– Идёт. Но не делай никаких глупостей, ладно? Гримуар не важнее твоего благополучия.

Судя по выражению лица Каролины, она готова была с этим поспорить. Однако просто кивнула.

– Не переживай. Я не сделаю ничего, что может навредить моему будущему и репутации.

Морган предпочёл бы, чтобы она сказала, что не сделает ничего, что может навредить её настоящему, жизни и здоровью. Но пришлось довольствоваться этим.

Суд проходил в Бертервере. И проходил лучше, чем ожидал Морган. Ему позволили сесть справа от Ровены, хотя обычно рядом с обвиняемым находился только адвокат. Сестра, как всегда, выглядела спокойной и словно находилась где-то далеко. А Морган волновался за двоих. Как будто это его судили.

Приговор оказался ровно таким, на какой они и рассчитывали: три года принудительного лечения с возможностью досрочно выписаться через год, если вменяемое состояние подсудимой будет подтверждено главным врачом. Клиника, которую им советовали, называлась «Соулсикер» и располагалась в большом замке, который владевшая им семья вынуждена была продать.

Двадцать девятого ноября, через неделю после похорон матери, Ровена и Морган, сопровождаемые полицейским и присланной из «Соулсикера» медсестрой, отправились в графство Хэзерфилд, замок Шаллоу.

Глава 4. На границе миров

С отъездом Ровены и Моргана Рованберри опустел. Да, Каролина всё ещё жила здесь, но она заперлась в кабинете и ночевала там же, так что Джорджине казалось, что в доме она одна. К тому же её волновало рвение сестры, которое только возросло после разговора о продаже гримуара.

Каролина отчаянно пыталась его открыть, привязать к себе, чтобы продать его было невозможно. И если у неё получится, то исчезнет их единственный план по оплате пребывания Ровены в лечебнице.

Не то чтобы Джорджина не понимала сестру. Более того, она считала, что гримуар принадлежит Каролине, и она имеет полное право делать с ним всё, что пожелает. И отказать в продаже в том числе, даже если это отправит Ровену в жуткую казённую лечебницу.

Конечно, Джорджине этого не хотелось, и она надеялась, что, если до этого дойдёт, Каролина согласится продать гримуар. И всё-таки у неё было право отказаться. Им-то с Морганом легко говорить, а для сестры гримуар значит слишком многое, чтобы так просто с ним расстаться. Он – олицетворение её мечты и чаяний их матери, которой Каролина восхищалась.

У Джорджины нашёлся свой способ заработать немного денег.

В Марш Мэриголде она считалась своей, жители ей доверяли. В конце концов, она шесть лет ходила там в школу, практически росла у них на глазах. Правда, Джорджине частенько приходилось выслушивать, как им жаль, что она родилась в «такой семье». А позже, когда она повзрослела, её звали то помощницей пекаря, то третьей учительницей в школу, то ещё куда.

– Тебе будет лучше с обычными людьми, – все как один говорили доброжелатели, – а не с ведьмами.

Идея на самом деле казалась Джорджине привлекательной. Но мать, конечно, и думать об этом не желала, а она сама слишком любила Каролину и Рованберри, чтобы их покинуть.

К тому же разве нашла бы она в Марш Мэриголде место, чтобы разбить свой маленький садик?

Сад и теплица, построенная совместно с Морганом, были для Джорджины предметом гордости. Ей с детства нравилось возиться с растениями, и мать поощряла это увлечение.

– Станешь травницей, – говорила она, – уж всяко лучше, чем школьная учительница или, прости господи, помощница пекаря.

Джорджина очень хорошо помнила, как в тот момент сидящая рядом Ровена закатила глаза. Она всегда так делала, когда мама упоминала бога, в которого, как и подавляющее большинство ведьм, не верила.

Джорджина действительно стала травницей. К ней обращались за помощью не только жители Марш Мэриголда, но и Бертервера. Она старалась помочь, чем могла, и не брала денег за свою работу, чего мать не одобряла.

С Теодором – доктором из Марш Мэриголда – у неё установились приятные рабочие отношения. Он приходил к ней за советом, если пациент не мог приобрести лекарства в аптеке или ничего из достижений фармакологии не работало.

Но теперь, после всех обрушившихся на обитателей Рованберри бед, Джорджина поняла, что время пришло. С помощью Теодора ей удалось договориться с тремя аптекарями – единственным в Марш Мэриголде и двумя в Бертервере. Она будет поставлять им свои лекарства, и от шестидесяти до семидесяти процентов выручки за них вернутся к ней.

Конечно, Джорджина понимала, что собрать таким образом сумму, необходимую для оплаты пребывания Ровены в «Соулсикере», невозможно. Она не питала никаких безумных надежд. Даже работай она три месяца без отдыха, не собрала бы больше одной десятой.

Да и, в конце концов, главное не сколько лекарств Джорджина сделает, а сколько из них купят. Но она могла хоть немного помочь Моргану. С её деньгами им не придётся переживать о еде, одежде, срочном ремонте и других необходимых вещах.

Свои лекарства Джорджина готовила в теплице. Пусть сезон сбора трав, за парочкой редких исключений, уже закончился, у неё было достаточно запасов, чтобы готовить лекарства хоть всю зиму. Именно этим она и собиралась заняться.

Первую партию лекарств она доставит в Марш Мэриголд сегодня. А другие вместе с Теодором отправятся в Бертервер.

Нагруженная сумками, Джорджина перешла заледеневший мостик и ступила на занесённую снегом дорогу в город. Единственное, что она не любила в зиме – добираться до Марш Мэриголда приходилось слишком долго. И даже одно такое путешествие выматывало похлеще рубки дров или необходимости вымыть полы во всём доме. А теперь, когда она ещё и была нагружена сумками, Джорджина почти ожидала, что останется где-нибудь тут, на обочине в снегу, и до города не дойдёт.

Но она дошла. Вся в поту, тяжело дышащая и уставшая, она шагнула в ворота Марш Мэриголда.

Аптека, которую мистер Хаксли содержал вместе с женой, располагалась прямо на главной улице, которую в городке гордо называли Центральной. Джорджина толкнула дверь под вывеской, изображающей ступку и пестик. Раздался мелодичный перезвон колокольчика.

Стоящий за стойкой мистер Хаксли – высокий и худой джентльмен со всклоченными бакенбардами и маленькими круглыми очками, одетый в идеально выглаженный серый костюм – поднял голову.

– А, мисс Ньюмун!

Он внимательно оглядел её сквозь стёкла очков. Наверняка от аптекаря не ускользнуло, какая она уставшая и запыхавшаяся. А также покрасневшее лицо, тяжёлое дыхание и выбившиеся из косы волосы. Мистер Хаксли покачал головой.

– Я совсем забыл, что ваш брат уехал. Вам стоило сказать, что помочь некому, я бы отправил своего племянника.

Джорджина почувствовала смущение и облегчение одновременно. Аптека Хаксли не сильно пострадала при пожаре, устроенном Ровеной, чего нельзя было сказать об их доме. Но, похоже, приязненное отношение супругов к ней не изменилось. По крайней мере, мужа. С женой после пожара она ещё не встречалась. Но смела надеяться, что и та не станет винить её в поступках старшей сестры. Конечно же, компенсацию чете Хаксли Морган выплатил.

– Всё в порядке, мистер Хаксли. Видите, я и сама справилась.

По сути своей то, что готовила Джорджина, нельзя было назвать полноценными лекарствами. Она как-то услышала, как один из докторов в Бертервере презрительно назвал их «травками». Да, может, так оно и было, но они помогали. И всё-таки по большей части требовались для профилактики, а не для лечения болезней. Вот тут «травки» Джорджины работали отлично. Она надеялась, что зимой, в сезон болезней, спрос на них будет хорошим.

Вместе с мистером Хаксли они распаковали, пересчитали и выложили лекарства на специально освобождённую маленькую витрину в центре зала. В аптеках Бертервера, Джорджина знала, они таких почестей не удостоятся.

После аптеки, распрощавшись с мистером Хаксли и сказав, что зайдёт через неделю, чтобы посмотреть, как идут дела, она отправилась в приёмную Теодора Олдриджа. Передала ему лекарства, предназначающиеся для бертерверских аптекарей, и безуспешно попыталась отказаться от булочек с корицей, которые особенно любила Каролина.

Казалось, всё складывается как нельзя лучше.

Когда через неделю Джорджина пришла в аптеку, мистер Хаксли с довольным видом объявил, что распродал почти всё – и гордо показал на маленькую витрину, пустую почти на две трети.

Она смотрела и не верила своим глазам.

– Люди в Марш Мэриголде тебе доверяют, – сказала миссис Хаксли, обнимая её за плечи, – ничего удивительного, ты столько помогала им абсолютно безвозмездно.

Сегодня она тоже пришла в аптеку и, как Джорджина и надеялась, пожар ничуть не поменял отношения женщины к ней.

В Бертервере, по словам Теодора, продажи оказались не такими радужными, но всё-таки достаточными, чтобы это дело не принесло аптекарям убытков. Так что они в целом были настроены положительно.

– Один из аптекарей, мистер Белл, – говорил Теодор, – предсказывает, что продажи ещё вырастут. Он сказал, что в Бертервере твои лекарства не известны так хорошо, как Марш Мэриголде и людям нужно время, чтобы «открыть их».

Джорджине только оставалось надеяться, что мистер Белл прав.

Она возвращалась домой и уже отошла довольно далеко от города, когда услышала за спиной шаги. Покрытый корочкой наста снег хрустел под чьими-то ногами. Несколько человек.

Джорджина развернулась и в сумерках различила три мужских силуэта. Когда они подошли ближе, она узнала одного из них – веснушчатого блондина. Как-то она перебросилась с ним парой слов: тот приходился сыном миссис Уилкинс, заправляющей в маленьком книжном магазине. Звали его то ли Фредерик, то ли Фердинанд.

Двое других тоже казались знакомыми. В конце концов, Марш Мэриголд – городок маленький, Джорджина наверняка видела их на улицах. И, судя по их возрасту, они вполне могли учиться в школе в одно время.

Но что они забыли здесь? Эта тропа не вела никуда, кроме Рованберри, куда местные старались не забредать. Искали её? Хотели попросить передать что-то о делах Моргану, когда он вернётся?

– Доброго вечера, – поздоровалась с ними Джорджина.

Кроме, кажется, всё-таки Фредерика, на дороге стояли мускулистый темноволосый парень и шатен в очках. Знакомые лица, но незнакомые люди.

Троица переглянулась, и от одного этого действия Джорджине вдруг захотелось сбежать. Она привыкла верить своей интуиции, а теперь та кричала, что ей надо уходить. И как можно скорее.

Они вели себя подозрительно. Стояли, смотря то друг на друга, то на неё и словно не могли на что-то решиться. Потом Фредерик шагнул вперёд. Джорджина невольно сделала шаг назад и тут же мысленно себя отругала. Ей не хотелось, чтобы они знали, что она их боится. Но теперь уже поздно.

Темноволосый усмехнулся.

– Что, совесть нечиста, ведьма?

Стоило ему это произнести, и Джорджина вдруг вспомнила, почему их лица показались такими знакомыми.

Они присутствовали на слушание дела Ровены. И не просто как зрители, а как потерпевшие. Дома семей, к которым принадлежали эти молодые мужчины, сильнее всего пострадали в пожаре, устроенном сестрой.

– Я знаю, зачем вы здесь, – тихо сказала Джорджина, – и мне жаль. Мы честно выплатили вам компенсацию, но я, конечно же, понимаю вашу злость и прошу прощения. Больше, увы, мы сделать не можем.

Она развернулась, собираясь уходить, но тут произошло то, чего Джорджина никак не ожидала: кто-то из мужчин схватил её за косу и резко дёрнул назад. Она вскрикнула от боли и неожиданности. Довольно быстро на смену им пришёл страх.

Мужчины окружили её, и Джорджина пожалела, что и в самом деле не ведьма. Они никогда не решились бы вести себя так с самой Ровеной, Каролиной или Морганом – слишком боялись их магии. А Джорджина была всего лишь человеком, таким же, как они, к тому же – девушкой. А то, что она родилась в семье ведьмы, развязывало им (по их собственному мнению) руки.

Это значило, что Джорджина – не простая девушка, которую обижать всё же не годится, если они не хотят испортить себе репутацию в глазах потенциальных невест, а «ведьмино отродье». О, она слышала, как её называют. Пусть большинство жителей Марш Мэриголда и были дружелюбны, но всё-таки не все. И после пожара недружелюбных явно стало больше.

– Говоришь, тебе жаль? – Злобно спросил Фредерик. – А сама вдруг берёшь деньги за свои сомнительные лекарства у людей, чьи дома твоя сумасшедшая сестрица сожгла. Ещё и выставляешь их в аптеке у Хаксли! Ты хоть знаешь, что их дом из тех, что сильнее всего пострадали в огне?

Мозг Джорджины работал с безумной скоростью, подбирая подходящие слова. Однако что-то подсказывало ей, что это бесполезно. Неважно, что она скажет, они всё поймут по-своему. Но и молчать Джорджина не могла – это их только разозлит.

Темноволосый подтвердил её догадку, сильно толкнув.

– Ну, чего молчишь? Язык проглотила? Нечего сказать?

– Мы потратили почти все деньги на выплаты пострадавшим. Мне жаль, что моя сестра так поступила, но никаких предпосылок к… такому поведению не было, и мы никак не могли её остановить. А сейчас я всего лишь пытаюсь заработать на жизнь честным трудом.

Шатен в очках положил руку на плечо Фредерику.

– Ладно, Фред, оставь её в покое. Очевидно же, что расплачиваться за всё надо не ей. А та ведьма уже в психушке.

Темноволосый в ответ на эти слова хохотнул.

– В психушке! Да это было бы наказанием, только попади она в городскую больницу в Хиллбери или, ладно уж, Старсбурге! А её отправили в какой-то роскошный замок, где у этой мрази будет своя комната, шикарное трёхразовое питание, развлечения и прогулки. Это, по-твоему, наказание?

Джорджина встретилась глазами с шатеном, и он тут же отвёл взгляд. Похоже, что он, как и темноволосый, считал, что выбранное для Ровены наказание слишком мягкое.

И, пожалуй, у них было на то право. Они ведь думали, что её сестра – злостная поджигательница, устроившая пожар специально. Знали бы они правду, изменило бы это что-нибудь? Джорджина посмотрела на шатена. Возможно. Возможно, что-нибудь и изменилось бы, но совсем немного. Недостаточно. Скорее жители Марш Мэриголда только стали бы ещё больше бояться Ровену и всю семью Ньюмун заодно.

– В любом случае, – продолжал шатен в очках, – разбираться нам надо не с ней, а с её братом, когда он вернётся. А пока идёмте обратно.

Фредерик окинул Джорджину долгим взглядом. Потом плюнул ей под ноги, едва не попав на носок ботинка, развернулся и пошёл прочь. Шатен тут же последовал за ним. Через несколько секунд раздумий, показавшихся Джорджине слишком долгими, темноволосый тоже повернулся к ней спиной и пошёл за приятелями.

Она позволила себе расслабиться, только когда все трое скрылись за деревьями. В ногах появилась слабость, сердце билось где-то в горле. Джорджина поспешила домой, жалея, что там нет Моргана. Ей безумно хотелось поговорить с братом, но тот должен был вернуться только через четыре дня.

Джорджина почувствовала себя по-настоящему защищённой, только когда ступила на скользкий мостик. Казалось, что здесь, в Рованберри, ничто и никто не сможет добраться до неё. Это был Дом. Здесь она в безопасности.

Сердцебиение успокоилось. Прежде чем зайти в дом, Джорджина как следует вытерла ботинки о снег. Несмотря на то, что плевок на них не попал, ей они казались грязными.

На кухне она встретилась с Каролиной. Обычно в это время сестра ещё колдовала над гримуаром, запёршись в кабинете, так что Джорджина не ожидала её увидеть. Вообще-то, она надеялась побыть в одиночестве и успокоиться, прежде чем попадётся на глаза Каролине.

Конечно же, сестра сразу поняла, что с ней что-то не так.

– На тебе лица нет! – Воскликнула Каролина, забыв про полный чайник, который собиралась поставить на плиту. – Что случилось?

Джорджина не могла, да и не хотела врать сестре. Ей нужно было с кем-то поделиться произошедшим, обсудить его, если она не хотела, чтобы это событие преследовало её неделями.

Выслушав Джорджину, Каролина шагнула к двери с убийственным выражением на лице.

– Я превращу их жизнь в ад. Было у мамы в записях одно интересное проклятье…

Джорджина испуганно вскочила из-за стола.

– Каролина, успокойся! Не надо никаких проклятий.

Хотя от идеи проклясть Фредерика и его товарищей сестра отказалась, успокаивать её всё равно пришлось довольно долго. Оно, пожалуй, и к лучшему. Убеждая Каролину, что всё в порядке, Джорджина и сама в это поверила.

На следующий день неожиданно вернулся Морган. Джорджина даже подумала, не она ли своим желанием его увидеть притянула брата к родному дому раньше времени. И всё-таки к радости от его возвращения примешивалась тревога сразу по двум причинам.

Первой, конечно же, была старшая сестра.

– Почему ты вернулся так рано? С Ровеной всё в порядке?

Они сидели в гостиной. На столике стоял поднос с чаем, шторы задёрнули, в камине весело трещал огонь, а снаружи завывала метель. Морган улыбнулся.

– Вообще-то, именно она и отправила меня восвояси в первый же день. Я должен был провести в «Соулсикере» три, но Ровена заявила, что её всё устраивает, она всем довольна и может обойтись без меня. Сказала, что вам тут я нужнее. И, похоже, была права.

Джорджина вздохнула.

– Каролина тебе уже всё рассказала?

Морган кивнул, мгновенно посерьёзнев.

– Да, но до этого Фредерик Уилкинс поймал меня в городе, я как раз приехал из Бертервера и собирался перекусить, прежде чем отправиться домой. Он был на удивление вежлив. Особенно это удивительно после того, что я узнал от Каролины. Пожалуй, мне стоит поговорить с ним ещё раз.

Джорджина всполошилась.

– Морган, пожалуйста, не надо! Ты же и сам понимаешь, что это сделает только хуже.

Брат покачал головой.

– Не переживай так. Я просто дам им понять, что если они хотят чего-то добиться, то им стоит решать вопросы со мной, а не запугивать и оскорблять мою младшую сестру, которая не имеет к этому никакого отношения. Я не собираюсь угрожать им проклятиями.

Она невольно улыбнулась, вспомнив вчерашний разговор с Каролиной.

– На самом деле, – продолжил Морган, и в его голосе Джорджине послышались напряжённые нотки, – я хотел кое о чём с тобой поговорить. Теперь, когда Ровена в «Соулсикере», а Каролина через пару недель отправится в столицу… Я подумал, почему бы тебе не навестить Селену?

Прежде чем Джорджина успела открыть рот, чтобы задать вопрос или возразить, он поспешно продолжил.

– Я знаю, что в Марш Мэриголде многие считают тебя своей, и ты видела от них только хорошее. Но людей, которые с удовольствием причинят тебе вред, зная, что это ударит по всей семье, тоже много. Особенно теперь. То, что произошло вчера, только начало. Прошу, дай мне немного времени, чтобы со всем разобраться. И пока я буду это делать, неплохо бы знать, что мои сёстры далеко и в безопасности.

Он поболтал остатки чая в чашке и залпом выпил.

– К тому же просить тебя не ходить в Марш Мэриголд, было бы жестоко. Особенно когда дома только я. А там тебе будет где разгуляться. Новые места, новые люди. И Селена может научить тебя чему-нибудь новенькому.

Джорджина замерла на стуле с чашкой в руках. Похоже, сегодня слова доходили до неё медленнее, чем обычно.

Селена – их дальняя родственница. В детстве они называли её бабушкой, но она предпочитала обращение по имени. Старая ведьма жила довольно далеко – на самом маленьком островке в Островном графстве, Спаттер-Доке. Если Джорджина правильно помнила, Селена перестала практиковать магию. Она «заделалась», как сама выражалась, смотрительницей маяка и местной травницей.

Неожиданное предложение выбило Джорджину из колеи. Но чем больше она о нём думала, тем соблазнительнее оно казалось. Островное графство ей всегда хотелось посетить больше двух других. В тот же Старсбург, так горячо любимый Каролиной, она никогда не стремилась. Да и Селена действительно могла многому её научить. И если Моргану так будет легче разобраться с делами…

– Хорошо, – сказала Джорджина, ставя почти полную чашку обратно на столик, – но как быть с моими лекарствами? Я отдала только первую партию…

– Я попрошу Теодора поговорить об этом с аптекарями в Бертервере, – быстро ответил брат. – Если нужно будет, съезжу сам. А с мистером Хаксли можешь поговорить сама. Но я схожу с тобой. И, думаю, времени, чтобы подготовить вторую партию у тебя хватит. Ты ведь уже начала?

Джорджина кивнула.

– Да, ещё пара дней и будет готово.

– Тогда решено, – с облегчением сказал Морган. – Когда закончишь, вместе сходим к Хаксли и Теодору.

Он поднялся из кресла, подхватил свою пустую чашку, блюдце, ложку и тарелку, на которой лежало печенье, и ушёл на кухню. Джорджина услышала, как он моет за собой посуду.

Будь жива мать, она бы такого не допустила. При ней они продолжали делать вид, будто ничего не изменилось. Ведь в хорошей семье посуду должна приносить и уносить на подносе прислуга. Так что, когда мать покидала комнату, Джорджина убирала со стола. Она же на него и накрывала. Ровене та не доверяла дорогую посуду, а Морган и тем более Каролина считались выше работы по дому. Но они помогали, когда мать не видела.

Селену мать тоже не любила. Спустя три ежегодных визита она запретила ей приезжать. Джорджина скучала по ней. Именно старая ведьма научила её азам травничества. И, раз уж появилась возможность не только снова увидеть Селену, но ещё и поучиться у неё, то разве может Джорджина просто от неё отмахнуться?

Глава 5. Голден-Хаус

Письмо из Голден-Хауса Каролина носила с собой, у самого сердца. По-детски и не очень достойно ведьмы, которой она хотела стать, но по-другому она просто не могла. Каролина чувствовала необходимость в постоянном доказательстве того, что она действительно приглашена пройти обучение в главной столичной школе.

Тонкий и гибкий золотой конверт как будто был предназначен для этого: он не мялся, а только гнулся, и уголки лежали как-то правильно и совсем не кололи. Частенько Каролина забывала, что он вообще там.

Внутри находилось и кое-что более важное: золотой билет до вокзала Старсбурга, оплаченный школой. Она наизусть выучила указания, данные в письме. По прямой от вокзала до большой площади – той самой Зимней площади, о которой рассказывала ей мать. А потом через главные ворота в Большой Заречный парк. К счастью, вокзал находился недалеко от Голден-Хауса. Вернее, недалеко от парка, где располагалась школа. Так что вероятность заблудиться небольшая.

После нападения на Джорджину, Каролина звала сестру с собой. Конечно, место в общежитие ей бы не нашлось, но у Каролины было письмо к Магнолии Ньюмун, которое недавно вручил ей Морган со словами «мама просила передать». Это выглядело как весточка от матери с того света и Каролина обрадовалась. После отвержения гримуаром она нуждалась в напоминании, что мать любила её и заботилась о ней.

В общем, Каролина надеялась, что родственница сможет что-нибудь придумать. Может, временно поселит Джорджину у себя. Но сестра велела ей не волноваться и заявила, что, поговорив с Морганом, решила отправиться на Спаттер-Док, к Селене.

Каролину немного шокировало такое решение. Кто в здравом уме может променять столицу и знаменитые приёмы Магнолии Ньюмун на маленький островок на самом краю королевства Олдсол с полубезумной старухой в придачу?

Вот только, высказав своё мнение, Каролина тут же об этом пожалела. Джорджина бросилась на защиту Селены, которую, как оказалась, до сих пор любила и хотела снова увидеть. Она едва смогла вставить слово.

– Но ведь… мать не просто так отказала ей от дома! Она плохо влияла на нас, учила неправильным вещам! И явно была не в себе! Помнишь, как она уговорила Ровену отправиться с ней на ночную прогулку по лесу глубокой зимой, в ужасный мороз?

– Ровене понравилось. Она потом написала нам с Морганом целое письмо. О том, как они ходили по лесу, и Селена рассказывала ей, что видящих раньше называли двуязыкими, и среди них многие становились известны и знамениты.

Каролина удивлённо воззрилась на сестру.

– Я ничего об этом не знаю!

Джорджина потупилась.

– Прости… Ровена просила не показывать тебе письмо. Боялась, что ты скажешь матери.

Каролина раздражённо вздохнула.

– Ладно, неважно. Признаюсь… наверное, тогда бы я так и поступила. Я переживала за Ровену. Мама рассказывала, чем может обернуться практика такой магии, как у неё. Поэтому я боялась, что Селена заронит ей в голову опасные мысли.

– Может быть, – вдруг сказала Джорджина, – если бы она знала о своей магии чуть больше, если бы могла ей управлять… Может быть, тогда она перехватила бы контроль у призрака.

Каролина хотела возразить, но сестра выглядела такой печальной, что она не решилась. Вместо этого она подвинулась чуть ближе к ней – они сидели на кровати в комнате Джорджины – и обняла.

– Увы, теперь уже ничего не изменить. Нам остаётся только ждать, когда всё уляжется. Уверена, что не хочешь поехать со мной?

Джорджина улыбнулась ей, и Каролина засчитала это как победу.

– Нет, извини. Обещаю не перенимать никаких опасных мыслей у Селены, а только навыки травничества. Да и мне интересно, какова жизнь в Островном графстве. Говорят, там и климат немного отличается. Зимы теплее. А в Старсбург я обязательно съезжу попозже. Ты к этому времени должна как следует изучить город и показать мне лучшие места. Договорились?

Каролина тоже улыбнулась.

– Договорились.

Она вспоминала разговор с сестрой, ожидая поезда на станции в Бертервере. Золотой билет Каролина сжимала в руке так сильно, что болели пальцы. Но ей казалось, что стоит немного ослабить хватку и его вырвет ветер или пробегающий мимо воришка.

Гримуар Каролина оставила в Рованберри, на попечении Моргана, отказавшись от попыток его открыть. Первым делом следовало озаботиться тем, как его сохранить. Потому что если она не найдёт способ заработать или найти денег на содержание Ровены в «Соулсикере», то гримуар придётся продать. А если найдёт, то у неё будут ещё годы, чтобы заставить упрямую книгу признать её, прямую и единственную наследницу Арабеллы Ньюмун!

Часы пробили восемь утра, и ровно через минуту перед Каролиной остановился поезд. Первые секунды в клубах дыма почти ничего не было видно. Она сжимала в одной руке билет, в другой – ручку чемодана, и наблюдала. На станции Бертервер поезд останавливался на десять минут, так что времени у неё достаточно.

Наблюдала Каролина за своими попутчиками, пытаясь отыскать среди них ведьм. Но те редко выглядели как-то по-особенному, хотя эксцентричных личностей среди них, конечно, хватало. Фамильяры – тоже хороший ориентир, их легко отличить от обычных животных. Вот только не все ведьмы ими обзаводились.

Билеты обучающимся Голден-Хаус предоставлял во второй класс. Поднявшись по выдвижным ступенькам, Каролина предъявила билет проводнику и прошла дальше. Вагоны второго класса разделялись на несколько купе с мягкими диванчиками, обитыми тёмно-зелёной тканью, и простыми столиками из дуба. На полу лежал тёмно-бордовый ковёр, впитывающий в себя снег и грязь. Окна обрамляли бордовые, полупрозрачные занавески.

Они ещё не доехали до больших городов, а из такой глуши, как Бертервер, в Старсбург ехало совсем немного народу. Так что Каролина смогла найти купе, где дремала всего лишь одна пожилая женщина. Заняв место рядом с окном и поставив чемодан в ноги (его можно убрать и на полку для багажа, но так ей спокойнее), она стала ждать отправления.

Вот раздался звон колокола, оповещающий о том, что через три минуты поезд отправляется. Каролина стала отсчитывать время. И вот, наконец, долгожданный гудок, а через полминуты поезд двинулся вперёд, набирая скорость. Она покидала Рованберри, Марш Мэриголд, Бертервер и под мерный перестук колёс направлялась к Старсбургу, Голден-Хаусу и новой главе своей жизни.

К тому моменту, как поезд остановился у Старсбургского вокзала, купе, в котором ехала Каролина, заполнилось. Она с интересом разглядывала людей, но так и не нашла ни одной девушки своего возраста, которая походила бы на ведьму.

Старсбургский вокзал был огромным и неожиданно красивым. Каролина вышла из поезда, крепко сжимая ручку чемодана, и даже остановилась, чтобы получше разглядеть открывшуюся картину. Поезда, выкрашенные блестящей красной краской, стояли почти у каждой платформы, а платформ она насчитала двенадцать.

А люди! Такого огромного количества людей Каролине ещё видеть не доводилось. Она подняла голову вверх, любуясь высокой стеклянной крышей и светло-серым небом.

Часы пробили четыре, и Каролина, очнувшись, поспешила к выходу. Не стоит стоять, открыв рот, как какая-то безмозглая туристка. Ей ещё нужно добраться до Голден-Хауса и встретиться с управляющей общежитиями. Каролина порылась в памяти и вспомнила, что ту зовут мисс Эпплби.

Сегодня она заселится, разберёт вещи, получит расписание, а завтра нужно будет нанести визит ближайшим родственницам – Магнолии Ньюмун, к которой у неё было письмо от матери, и Элинор Ньюмун. Эти семьи принадлежали к побочным ветвям Ньюмунов, но Каролина подозревала, что теперь это не имеет значения. Даже наоборот, она – преемница главной ветви, находилась в куда менее выгодном положении, чем её родственницы.

Времени у неё было достаточно, так что Каролина спокойно шла по улице, разглядывая дома. Трёх, четырёх и даже пятиэтажные, они совсем не походили на те, к которым она привыкла. В Марш Мэриголде почти все здания имели один-два этажа. В Бертервере высота домов не превышала трёх этажей. Здесь же они не только насчитывали до пяти этажей, но и выглядели по-другому. Ярче, интереснее, красивее.

Каролина привыкла к домам, построенным из серого или бежевого камня, а здесь их красили в разные цвета: голубые, жёлтые, персиковые, розовые, мятно-зелёные. Окна и карнизы крыш украшала белая лепнина. Как здорово жить в таком месте, думала Каролина, и от Зимней площади недалеко.

Улицы – тоже не чета бертерверским и марш мэриголдским. Достаточно узкие, ровно настолько, чтобы казаться уютными и при этом оставаться удобными. Все выложены плиткой, покрытой тонким слоем снега. Судя по сугробам по бокам дороги, их тут убирали каждый день.

Каролина шла вдоль чугунной витой ограды, каблуки стучали по плитке – приятный, новый для неё звук. Городской звук. Она улыбнулась этой мысли и замедлила шаг, чтобы как следует насладиться новыми впечатлениями. Вот воробьи на обочине хватают крошки белого хлеба, насыпанные, должно быть, специально для них. Вот из дома выбежали дети: кто-то тащил за собой санки, кто-то держал в руках коньки. Они весёлой стайкой бросились к площади, вспугнув воробьёв. А вот парочка на скамейке в сквере – явно влюблённые.

Дорога спускалась вниз, к Зимней площади. Каролина услышала её, прежде чем увидела: громкие голоса, весёлый смех, радостные крики. И почувствовала запах горячего шоколада, пряностей, корицы, вишни и карамели. Сердце забилось быстрее в предвкушении.

Зимняя площадь называлась так, потому что оживлённее всего становилась зимой. В остальное время она почти ничем не отличалась от других площадей, но зимой… Торговые ряды, каток, снежная горка, катания на лошадях. Конечно, Каролина знала об этом только со слов матери и из старых фотографий, так что ей не терпелось самой всё увидеть.

Вот она вышла из-за угла последнего дома, за которым должен открыться вид на Зимнюю площадь. И именно этот момент выбрал ветер, чтобы сдуть снег с ветвей дерева по соседству. Делая последний шаг, Каролина зажмурилась, а когда открыла глаза, снег всё ещё не до конца рассеялся, мешая рассмотреть площадь как следует.

Ещё один шаг и она покинула пределы маленького снегопада. И оказалась в месте, которое всю жизнь мечтала посетить.

Середину большой площади занимал каток, где уже было не протолкнуться. Его окружало множество маленьких, наспех возведённых, но приятно украшенных лавочек. Лоточники ходили, расхваливая свой товар. Среди торговых рядов возвышалась пока ещё не наряженная огромная ель, от которой во все стороны к краям площади расходились гирлянды с маленькими лампочками. Их ещё не зажгли – слишком рано. Чуть в стороне от всего этого великолепия, на краю площади, Каролина увидела большую снежную горку, где на санях катались не только дети, но и взрослые.

Как бы ей ни хотелось присоединиться к веселью, нужно было идти заселяться в общежитие. Встречу мисс Эпплби назначила на пять, а сейчас уже двадцать минут пятого.

С одной стороны от площади возвышалась парковая ограда, за которой виднелись голые деревья, припорошённые снегом. Ворота находились прямо рядом с горкой. Каролине потребовалось собрать в кулак всю силу воли, чтобы обойти площадь по периметру, а не окунуться с головой в царившее в её центре веселье. На это у неё ещё будет время.

Ворота были приглашающе распахнуты. Если Каролина правильно помнила, то они запирались в полночь и открывались в шесть утра. Она шагнула на выложенную плиткой дорожку и углубилась в парк. Всего через несколько минут за её спиной сомкнулись деревья, и Каролине показалось, что она каким-то образом перенеслась обратно, в леса вокруг Рованберри и Марш Мэриголда. Конечно, если бы не плитка под ногами и звуки веселья, долетавшие с площади.

Время у неё ещё было, так что Каролина решила как следует насладиться прогулкой. Она замедлила шаг, оглядываясь по сторонам. На ветвях деревьев блестел снег, посеребрённый прорвавшимися через серое небо лучами заходящего солнца. Каролина глубоко вдохнула морозный воздух и улыбнулась, заметив на одном из деревьев белочку. Та, нисколько не боясь, с интересом смотрела на неё, пушистый рыжевато-серый хвост подрагивал.

Глядя на белку, Каролина подумала о фамильярах. Как же сильно она мечтала получить своего! И вот теперь, в Голден-Хаусе, её желание наконец-то исполнится.

Фамильяры могли значительно усилить магию ведьмы. По своей сути они – остатки силы и памяти умерших ведьм, достаточно сильных, чтобы после них что-то сохранилось. В книгах матери они назывались эхо. Во время специального ритуала эхо вокруг призывались, соединялись, обретали собственное сознание и занимали подходящее тело. Их магия становилась магией призвавшей их ведьмы.

Чем больше сила ведьмы, тем более сильных эхо она могла призвать, и тем больше размер фамильяра. Обычно это какое-нибудь маленькое животное, но у матери был чёрный лебедь – большой и прекрасный. Все последние дни он лежал на кровати вместе с Арабеллой, и эхо покинуло тело в момент смерти ведьмы.

Лебедя, ставшего обычной птицей, они отпустили на волю – доживать позаимствованную у него жизнь. Вообще-то, полагалось убивать фамильяра в миг смерти ведьмы, но мать об этом не просила, а они все решили, что не хотят заниматься такой бесполезной жестокостью. Каролина даже специально поискала информацию в материных книгах, но никакого значения, кроме ритуального, убийство фамильяра не имело.

На первом курсе все ученицы Голден-Хауса получали фамильяра – одна из привилегий, доступная в их школе. Ритуал по призванию эхо был тяжёлым, сложным и опасным. Самостоятельно его могла провести только опытная ведьма, и то далеко не все решались на такой риск. Каролина читала о том, чем мог обернуться ритуал, если ведьма совершала ошибку или оказывалась слишком слабой.

В Голден-Хаусе же ритуал проводился ученицей совместно с наставницей: опытная ведьма брала на себя большую часть его тягот и в случае чего готова была прийти на помощь воспитаннице.

Впереди блеснуло золото, и Каролина поняла, что её путешествие окончено. Ещё несколько минут быстрой ходьбы – она не удержалась и ускорила шаг – и Голден-Хаус предстал перед ней во всём великолепии.

От вида изящного четырёхэтажного здания школы из белого камня с колоннами у входа и золотой крышей у неё захватило дух. Голден-Хаус окружали четыре здания поменьше, трёхэтажные, из того же камня, но с серебряными крышами – общежития. Ещё два, как помнила Каролина, находились за рекой, которая текла рядом. Отсюда, с возвышения, на котором построили школу, она видела и реку, и мост из светло-бежевого камня, и две сверкающие среди деревьев серебряные крыши.

Учениц видно не было. Новый семестр начинался девятого декабря, так что старшекурсницы ещё не заселились, а первокурсницы только подтягивались. И, скорее всего, своё свободное время они проводили или в общежитиях, или в городе. Ей тоже не терпелось вернуться на Зимнюю площадь, а потом исследовать и весь Старсбург. Хотя, конечно, на это уйдёт много времени – пожалуй, весь первый год.

Каролина поднялась по широкому крыльцу и с замиранием сердца потянула на себя дверь. Ещё один шаг и она оказалась в стенах Голден-Хауса, о котором мечтала с самого детства. Стены, обшитые панелями из светлого дуба, бело-золотистые плитки пола складываются в рисунок из золотых восьмиконечных звёзд – символ школы.

В холле стояли обитые кремовым вельветом диванчики. На одном из них Каролину дожидалась мисс Эпплби – высокая, статная блондинка немного за сорок, с волосами, убранными в сложный пучок, и в серо-голубом, под цвет глаз, платье.

– Мисс Ньюмун? Добро пожаловать в Голден-Хаус! Меня зовут Анжела Эпплби.

– Здравствуйте, мисс Эпплби, – вежливо поздоровалась Каролина.

Ведьма улыбнулась, явно довольная. Это заставило Каролину задуматься, как же вели себя другие ученицы. Должно быть, для многих из них – дочерей влиятельных, одарённых магией семейств – учёба в Голден-Хаусе была чем-то предопределённым и обыденным. И, если бы не проклятие, Каролина могла стать одной из них.

Хотела ли она этого? Нет. Ей нравилось то ощущение, которое вызывал в ней Голден-Хаус сейчас, будучи чем-то новым, волшебным и неизведанным.

– Давайте первым делом подберём вам комнату, – сказала мисс Эпплби, взглянув на чемодан в её руке, – чтобы вам не пришлось везде ходить с багажом. Итак, большинство первокурсниц селят в доме Ньюмун, но в этом году у нас есть несколько комнат в Блэкбёрде. Если вы хотите…

Каролина почувствовала прилив благодарности к мисс Эпплби. Именно она, управляющая, встречала первокурсниц, занималась их расселением и показывала им Голден-Хаус. Таких, как Каролина, у неё до начала нового семестра каждый раз было два-три десятка.

И всё равно мисс Эпплби подумала о том, что ей будет неприятно жить в доме, где всё напоминает о былом величии её семьи. Никогда она не слышала, чтобы первокурсниц селили где-то, кроме дома Ньюмун, а Каролина как следует изучила историю и порядки Голден-Хауса. Должно быть, эти комнаты в Блэкбёрде освободили неслучайно.

Вряд ли, конечно, для неё одной. Но в том числе и для неё, и Каролина считала, что должна быть за это благодарной. Она улыбнулась.

– Дом Блэкбёрд звучит просто прекрасно, спасибо.

Мисс Эпплби улыбнулась ей в ответ с явным облегчением. Наверное, переживала, как бы Каролина не сочла такое предложение оскорбительным.

– Отлично! Тогда прошу за мной.

Пока они шли к реке, мисс Эпплби рассказала ей о расположении общежитий, в честь кого какой дом назван и почему, и даже несколько фактов из истории Голден-Хауса, которые, впрочем, Каролина и так знала.

С этой стороны реки росло больше деревьев, они почти полностью закрыли собой школу и четыре других дома. Шум города и Зимней площади досюда уже не долетал. Каролине казалось, что она не в парке в центре столицы Олдсола, а в лесу.

Дом Блэкбёрд и соседствующий с ним дом Найтгейзер выглядели более старыми, чем остальные общежития. Они были первыми – их возвели здесь почти семьсот лет назад. Ещё два – около пятисот лет назад, и последние, в том числе и дом Ньюмун, всего триста лет назад.

Мисс Эпплби открыла перед ней дверь, и Каролина оказалась в холле раза в два меньше, чем холл Голден-Хауса и, пожалуй, уютнее. Хотя ей нравилось светлое дерево и плитка со звёздами, но панели из ореха, коричневая плитка, тёмно-зелёный ковёр и занавески на пару тонов светлее на окнах нравились ещё больше.

Они поднялись по двойной лестнице, повернули направо, прошли по коридору до конца и поднялись на третий этаж. Снова прошли до конца коридора, где мисс Эпплби остановилась перед последней дверью, достала из кармана ключ, открыла её и передала ключ Каролине.

– Добро пожаловать в ваш новый дом на следующие несколько лет, мисс Ньюмун. Разбирайте вещи, обустраивайтесь. Вы сможете сами добраться до Голден-Хауса к половине седьмого или мне зайти за вами?

– Я доберусь сама.

– Прекрасно. Я планирую провести маленькую экскурсию по школе сразу нескольким ученицам. Одна из них, скорее всего, будет вашей соседкой. Правда, она запаздывает… После экскурсии я провожу вас в столовую на ужин. Всё понятно?

– Да, мисс Эпплби, спасибо.

Дверь за управляющей закрылась, и Каролина, пристроив чемодан у стены, осмотрела свои новые владения. Узкая кровать с металлической рамой бронзового цвета, изображающей цветы и какую-то птичку среди них. Должно быть, дрозда. Очень красиво. Матрас толстый, а постельное бельё – мягкое, приятное на ощупь и явно дорогое. С узкой кроватью при таком раскладе легко смириться.

Каролина провела рукой по покрывалу в цветочек, отделанному молочного цвета рюшами. Красивая вещь, Джорджине бы понравилось.

Справа от кровати стоял умывальник, но общая ванная комната была дальше по коридору – с несколькими ванными, разделёнными шторками. На стене рядом с умывальником Каролина разглядела несколько крючков. Слева располагалась тумбочка, чуть дальше, под окном – письменный стол с ящичками и стул. У соседней стены – книжный шкаф, а напротив кровати – шкаф для одежды с зеркалом и маленький комод. В углу приютилось нечто среднее, между стулом и креслом. Явно удобнее, чем деревянный стул у стола, но всё ещё недостаточно удобный и мягкий, чтобы называться креслом.

Бросив взгляд на висящие над комодом часы, Каролина решила, что времени, чтобы немного привести себя в порядок и распаковать вещи, достаточно. Она стянула перчатки и положила на стол. Пальто повесила в шкаф. Туда же отправились два тёплых платья, две юбки, три блузки, жакет, жилет, две шляпки и две пары обуви. Нижнее бельё, перчатки, ночные рубашки и другая мелочь поселились в комоде. Украшение в запертой шкатулке она поставила сверху.

Следующими были книги, блокноты, альбомы и прочие канцелярские принадлежности. Каролине казалось, что вещей у неё куча, но на то, чтобы разобрать всё, не ушло и половины часа. Она поставила пустой чемодан в шкаф и огляделась.

Комната выглядела уютнее, но всё ещё слишком пустой. Что ж, у неё будет время, чтобы обжиться.

Умыв лицо и переодевшись, Каролина сделала себе в уме пометку спросить у мисс Эпплби, куда отдавать грязную одежду. Она уже готовилась выходить, когда взгляд упал на ключ, торчащий из одного ящичка в столе. Только из одного.

Сердце кольнуло.

Каролина вспомнила, как мать говорила, что главное предназначение одного запирающегося ящика в столах в комнатах общежитий – хранить гримуары.

– Для тех, у кого они есть, конечно, – с улыбкой добавила она, – а остальным приходится хранить там всякие безделушки. Но ты не из таких, верно?

Она протянула руку и погладила двенадцатилетнюю Каролину по голове. Двадцатилетняя Каролина, стоящая перед столом в своей комнате, тоже почувствовала это прикосновение. Сквозь время, сквозь воспоминания.

Что бы сказала мать, увидев её теперь? Каролина знала что. Она старалась не думать об этом, старалась убедить себя, что мать любила её и не была бы слишком уж разочарована. Но Каролина понимала – половина её ценности для Арабеллы Ньюмун заключалась в роли наследницы. И разочарованию матери не было бы предела.

Глава 6. Ведьмин Дом

Морган не помнил почти ничего из первых лет жизни, проведённых в Старсбурге. Его домом стал Рованберри: его леса и болота, в которых он играл маленьким мальчиком, в которых рос, и по которым мог пройти с закрытыми глазами. Морган любил дом, любил его окрестности, любил Марш Мэриголд. И не был готов к тому, что они станут для него врагом.

Но, увы, именно это и случилось после того, как все его сёстры разъехались.

Насчёт Марш Мэриголда Морган особых иллюзий не питал. Так что не удивился, когда двери некоторых домов перед ним закрылись, люди охладели, а кто-то даже пытался поучать, как ему следует себя вести. После пожара этого следовало ожидать. Далеко не все были довольны решением суда.

Но от поместья Морган предательства не ждал.

Впервые чувство, будто за ним следят, появилось через день после отъезда Джорджины на Острова. Морган выбрался на свою обычную прогулку по окрестным лесам, но с самого начала чувствовал необъяснимую тревогу.

Он долго не придавал этому значения. Во всяком случае, старался не придавать. Просто пробежал олень, просто скрипит дерево. Упала ветка, вспорхнула птица. Ему послышалось, ему показалось.

Но, вернувшись домой, Морган вынужден был признать – нет, не показалось. Кто-то следил за ним, причём весьма умело. Все те звуки и легчайшее ощущение чужого присутствия – не ошибка. Возможно, предупреждение. Возможно, угроза и попытка его запугать. Но не ошибка, нет. И без магии тут явно не обошлось.

Дом встретил его непривычными пустотой и тишиной. Обычно, когда Морган возвращался с зимней прогулки, все сёстры были тут. Ровена частенько играла на пианино в гостиной и приятные, нежные мелодии разносились по дому. Играть она могла часами и как будто не уставала. Каролина любила читать под аккомпанемент её игры.

Что ж, Джорджина и Каролина в местах, где им точно понравится. А Ровена… «Соулсикер» действительно хорошая лечебница. И с доктором он поговорил, тот знал, что не следует пытаться «вылечить» сестру. В том числе именно поэтому адвокат и порекомендовал им «Соулсикер» – персонал там понимающий.

Морган постоянно возвращался мыслями к пожару и к дням после, когда Ровена восстанавливалась в доме Теодора. Не просто так сильный призрак вдруг объявился в Рованберри, и сестра явно пришла к какому-то выводу. Но с ним так и не поделилась. Может быть, напишет. Морган очень на это надеялся.

Что-то зашуршало по полу и коснулось его ноги. Опустив взгляд вниз, Морган увидел Уголька, целенаправленно забирающегося по его ноге вверх. Он подставил руку, и змея тут же обвила её.

Уголёк был его тайной и, пожалуй, ошибкой, но Морган о ней не жалел. По крайней мере, теперь, когда он один в доме, фамильяр мог перемещаться свободно – больше не придётся его прятать.

Причина, по которой восемнадцатилетний Морган решился на опасный ритуал призыва эхо, была стара как мир – он чувствовал себя одиноким. И, годами наблюдая за матерью и её фамильяром, хотел того же, что имело такое множество ведьм – существо, связанное с ним нерушимыми узами. Готовое ради него на всё и любящее вопреки всему.

Пожалуй, восемнадцатилетний Морган чересчур романтизировал фамильяров – всего лишь эхо чужой силы и воспоминаний, которых его мать считала не более чем полезным инструментом. И всё-таки Уголёк дал ему то, что он хотел.

И то, что не хотел тоже.

Фамильяры усиливают магию. И, получив Уголька, Морган внезапно осознал, что держать под контролем магические способности стало значительно сложнее. Теперь ему приходилось скрывать от матери не только змею – довольно крупную чёрную гадюку – но и приумножившиеся силы. К счастью, Арабелла была слишком занята Каролиной и собственными изысканиями, чтобы что-то заподозрить.

Морган собирался открыться сёстрам после смерти матери, но удачный момент так и не наступил. Сначала мучения Каролины с гримуаром, потом пожар… Новости об Угольке не были новыми или важными, так что могли подождать. К тому же он подозревал, что Каролина будет не в восторге от его самоуправства. И от внушительных размеров фамильяра тоже. Вот когда она получит собственного, то сможет воспринимать Уголька спокойнее.

Морган помнил ритуал и дни после него так, словно это было вчера, а не больше десяти лет назад.

Конечно же, восемнадцатилетний юноша с сомнительной подготовкой едва ли мог сделать всё правильно. Мать учила его магии, но только самым основам. И всегда выглядела такой удивлённой, недоверчивой, подозрительной и разочарованной, когда у него что-то получалось лучше, чем у Каролины. А сколько той тогда было? Шесть? Так что Морган быстро научился делать всё хуже, чем мог.

В день, который он выбрал для ритуала, она вместе с Каролиной уехала в Бертервер, Ровена всё ещё была в своей жуткой школе, а Джорджина весь день должна была провести в Марш Мэриголде – сначала в школе, потом у приятельниц.

Стоял тёплый сентябрь, деревья только начали желтеть. Морган заранее расчистил полянку в лесу и собрал всё необходимое. Он сделал всё точно по книге, но фамильяр не появился. Зато тело вдруг отяжелело, словно вылитое из железа, а в голове зародилась нестерпимая боль. Будто его несчастный мозг хотел пробить себе дорогу наружу прямо через лоб, не желая больше иметь ничего общего с таким идиотом.

Должно быть, подумал Морган, он где-то ошибся или ему не хватило сил. С трудом поднявшись, он медленно убрал все улики. Никто не должен узнать, что он тут делал. Благо времени хватало, ведь он едва двигался и несколько раз вынужден был сесть отдохнуть.

Наконец, он дополз до кровати.

Вечером семилетняя Джорджина, как могла, хлопотала над ним, а он отговаривался мигренью. Они у Моргана действительно бывали, но никак не могли сравниться с этой болью. Никогда он не забудет эту ночь. Ни до, ни после он не чувствовал себя так ужасно.

Он крутился на простынях, промокших от пота, голова раскалывалась, а перед глазами стояли какие-то странные, едва уловимые сцены из чужих жизней. Эхо, которое Морган притянул к себе с помощью ритуала.

Он готовился к смерти. К чему он не был готов, так это обнаружить утром на подушке рядом с собой чёрную гадюку с чересчур умными глазами. Морган мог поклясться, что когда он, совершенно измученный, уснул с рассветом, змеи не было.

Обычно фамильярам имён не давали, но, поверив в реальность происходящего, Морган первым делом окрестил гадюку Угольком. Если бы его спросили, почему именно так, он бы не смог ответить. И до сих пор не мог. Но имя фамильяру удивительно подходило. И теперь, когда Рованберри опустел, Морган радовался тому, что у него есть Уголёк.

Морган снял пальто, сначала освободив одну руку и пересадив на неё фамильяра, а потом другую. Уголёк, похоже, пребывал в настоящей эйфории оттого, что не надо больше прятаться, и он может оставаться рядом с хозяином.

Разобравшись со всеми делами в Марш Мэриголде и Бертервере, Морган собирался засесть в Рованберри и покинуть его, только когда есть станет совсем нечего. Ему нужен отдых. Но странные происшествия в самом доме разрушили его планы.

Казалось, что на самом деле живёт он тут не один. Морган слышал хлопки дверей, которые должны были быть закрытыми, а лестница скрипела так, словно по ней кто-то поднимался. Он знал, что в доме живут три призрака. Вернее, два, потому что девушка в саду, по словам Ровены, появилась внутри только один раз, чтобы столкнуть Арабеллу с лестницы. Но ведь они жили здесь десятилетиями, столетиями и не причиняли никаких неудобств. По словам всё той же Ровены, старушка-няня и маленькая девочка уж никак не походили на злобные души, желающие мести.

В чём же тогда дело?

Единственными местами, где, спустя несколько дней таких странных происшествий, всё ещё ничего не происходило, были его комната и кабинет. И там, и там стояла магическая защита. На кабинете, конечно, гораздо более мощная. А свою комнату Морган запечатал, едва понял, что в доме кто-то есть. Печать и вполовину не такая сильная, но он подозревал, что его комната «призрака» и не интересовала. А вот кабинет…

Гримуар всё ещё лежал там. Мог ли этот неуловимый гость охотиться за ним?

Морган рассуждал, сидя в гостиной поздним вечером. Уголёк свернулся у него на коленях, совсем как кот. В камине полыхал огонь, а за плотно закрытыми окнами шёл такой сильный снег, что он волновался, что не сможет завтра открыть дверь.

Впрочем, свои ежедневные прогулки Морган прекратил в тот момент, когда понял, что существо в доме – скорее всего, довольно сильная ведьма, охотящаяся за гримуаром Ньюмунов. Теперь Рованберри перестал быть уютным и безопасным, они словно вели игру, где каждый пытался предсказать шаг другого.

Увы, противник явно его переиграл. Он скрывался в тенях, в то время как Морган был весь как на ладони. И, похоже, магических сил ему тоже отсыпали побольше.

Однако у Моргана была всего одна задача – охранять гримуар. Он убедился, что в кабинете точно никого больше нет, а книга заперта, прежде чем покинуть его в последний раз. Проинспектировал защитные знаки на обеих сторонах двери, на всякий случай добавил ещё один слой защитной магии, пусть и более слабый, чем любой из предыдущих. И больше он в кабинет не заходил. Зато нёс дозор в гостиной, откуда, если правильно сесть, можно видеть дверь кабинета. Ночью вместо него дежурил Уголёк, готовый сразу разбудить хозяина, если будет необходимость.

Такое странное противостояние могло продолжаться ещё долго безо всяких изменений, если бы Моргану не пришлось всё-таки отправиться в Марш Мэриголд. У кого-то возник какой-то вопрос по делу о пожаре и Теодор, иногда заглядывающий к другу, передал, что его очень хотят видеть, чтобы разобраться в каких-то нюансах.

Уже после Морган догадался, что это – уловка, чтобы заставить его покинуть дом. Должно быть, ведьма обзавелась сообщником в городе. Но тогда он отправился в Марш Мэриголд вместе с Теодором, честно говоря, не очень волнуясь о безопасности гримуара. Морган верил в многослойное защитное заклинание, ведь его накладывали поколения сильных ведьм Ньюмун, таких, как его мать.

Как оказалось, даже такие сложные и сильные заклинания можно снять.

Впрочем, снять – неподходящее слово. Едва шагнув на заметённый снегом мостик, Морган понял, что что-то не так. Может, это не делало ему чести, но первым, о чём он вспомнил, был Уголёк, а не гримуар. Что, если ведьма навредила его фамильяру?

Морган ускорил шаг и чуть не свалился в болото, поскользнувшись – под десятью сантиметрами рыхлого снега посверкивал лёд. Восстановив равновесие, он пошёл аккуратнее и позволил себе перейти на бег, только когда мост остался позади.

Он вспугнул своего невидимого противника в последний момент. Когда Морган вихрем ворвался в дом, дверь кабинета была распахнута, её часть напрочь отсутствовала, ручка валялась на полу, пахло гарью и какими-то травами. Он услышал, как хлопнуло окно.

Уголька Морган заметил у двери, живого и, похоже, невредимого, так что бросился к гримуару. В кабинете всё оказалось перевёрнуто вверх дном, но ящик, где хранился гримуар, не пострадал. Похоже, он вернулся вовремя – ещё немного и «призрак» взломал бы замок и завладел драгоценной книгой.

В открытое окно дул ледяной зимний ветер, закидывая внутрь пригоршни снега.

И тут Моргана осенило. Его противник снаружи.

Он захлопнул окно, схватил со стола нож для резки бумаги и, бормоча под нос заклинания, быстро вырезал несколько магических знаков. Потом бросился к входной двери, на ходу велев Угольку внимательно следить за окнами первого этажа и задней дверью. Он выцарапал те же знаки на обеих дверях и рамах всех окон первого этажа. Его трясло, но Морган с удивлением понял, что потратил куда меньше магической силы, чем ожидал. А ведь он не занимался таким масштабным колдовством с тех пор, как призвал фамильяра.

А раз силы у него остались, то следовало провести финальную проверку.

Морган вернулся в кабинет, быстро нашёл всё необходимое – хоть он и не заходил сюда добрых пятнадцать лет, всё лежало на тех же местах, что и в тот день, когда мать избила его за попытку дотронуться до гримуара. Он смотал нужные травы в пучок, поджёг его и прошёлся по всем комнатам, бормоча под нос заклинания.

Видела бы его сейчас мать! Если бы она восстала из могилы только для того, чтобы велеть ему прекратить вести себя как «настоящая ведьма, которой ты, увы, не являешься», Морган бы не удивился.

Когда травы догорели до половины, а дым так и не поменял цвет на фиолетовый – признак, что в доме кто-то чужой – он потушил их и, снова вооружившись ножом, вырезал защитные знаки на всех внутренних дверях первого и второго и окнах второго этажа.

После этого сил у него почти не осталось. Спустившись вниз и убрав полусгоревшие травы и нож, Морган с трудом дотащился до дивана в гостиной и рухнул на него. Начинала болеть голова. Но ему казалось, что всё это больше с непривычки, а не от большой потери магических сил. Он всё ещё ощущал их в себе – достаточно, чтобы повторить весь процесс пару раз.

Теперь оставалось только надеяться, что это удержит незваную гостью снаружи.

Глава 7. «Соулсикер»

Подъём в шесть утра – одна из немногих вещей, благодаря которым «Соулсикер» действительно походил на лечебницу. Вторая – одинаковые чёрные платья, которые требовалось носить. Ровена не сильно этому противилась: она и так носила почти только чёрное. Правда, её собственные вещи были и удобнее, и качественнее.

Ровена открыла глаза под звуки колокола, бьющего подъём, и села на кровати. Она не соврала Моргану, когда отправляла его назад в Рованберри – ей тут действительно нравилось. Конечно, будь её воля, она бы прямо сейчас ехала домой, но раз выбора нет, то и «Соулсикер» – неплохой вариант.

Спустив ноги на холодный пол, Ровена, не потрудившись надеть домашние туфли, стоявшие у кровати, подошла к окну. Она распахнула занавески и открыла створки, наслаждаясь ледяным ветром, прилетевшим с пустошей. Замок Шаллоу, в который она влюбилась с первого взгляда, стоял посереди бескрайних полей. Сейчас все они белели первым выпавшим снегом – сюда зима приходила позднее, чем в Филсвуд. Ровене нравилось начинать свой день, стоя у окна и представляя себя на корабле, плывущем через белое снежное море.

Но, увы, декабрьская погода не очень этому способствовала. Ей нравился ветер, но скоро Ровена продрогла до костей, и окно пришлось закрыть. Она обернулась, окинув взглядом свою маленькую, неприметную комнатку. Здесь было всё, что нужно, и новое жилище её устраивало. Грех жаловаться, у неё хотя бы есть собственная комната.

Ровена прошлёпала босыми ногами к шкафу, где висело несколько чёрных платьев, выданных добродушной санитаркой, и одежда, в которой она приехала. Последней предстояло оставаться в шкафу ещё долгое, долгое время.

Достав новое платье, быстро одевшись, расчесав и заплетя волосы в косу, Ровена сунула ноги в тяжёлые ботинки, которые предписывалось носить, когда выходишь из Летнего крыла.

Летним крылом называлась восточная часть третьего этажа, где проживали такие же, как Ровена. Дочери, сёстры, матери, жёны из богатых семейств, которым по каким-то причинам было выгодно или необходимо отправиться «на лечение». Все они были так же больны, как и Ровена – то есть, абсолютно здоровы. И доктора об этом знали. Каждой выделялась маленькая комнатка, и их просто оставляли в покое. Что-то вроде общежития.

По словам милашки Глэдис Флеминг, чья комната располагалась справа от той, что досталась Ровене, примерно такой же была жизнь в пансионе, где она училась.

– Только получше, потому что уроков нет! – Воскликнула она тогда и рассмеялась.

С Глэдис Ровена легко нашла общий язык, потому что той всё равно, отвечает она или нет. А Ровена, в свою очередь, не возражала против её постоянной болтовни, которая раздражала других женщин. Глэдис недавно исполнилось двадцать два, и она была самой младшей из «пациенток» в Летнем крыле.

Попала она сюда два года назад и, несмотря на свою болтливость, никогда не говорила за что. Её последний год в «Соулсикере» начался в первый день пребывания в нём Ровены, так что и «выпуститься», как здесь говорили, они должны будут вместе. Для Глэдис этого оказалось достаточно, чтобы подружиться с ней.

Слева от Ровены жила мрачная Линда Честертон. Ровена подозревала, что той бы действительно не помешало лечение: по ночам из её комнаты доносились рыдания, она плохо спала, всегда ходила с несчастным видом, мало говорила, мало ела, а глаза у неё были красные и с тёмными кругами.

Ровену, впрочем, такое соседство вполне устраивало. Линда не мешала ей (не считая ночных рыданий, но Ровене и с ними удавалось заснуть), а она Линде. Она даже подозревала, что Линда немного ей благодарна. До появления Ровены Глэдис тратила всё своё время на Линду, пытаясь подбодрить её.

А вот женщина напротив – Эдит Клауд – была настоящей загадкой. Вместо чёрных чулок, чёрного платья и чёрной ленты в волосах, она носила всё точно такое же, но белое. И даже ботинки ей выдали не чёрные, а серые. Если Линда, как и Глэдис, жила в «Соулсикере» почти два года, то Эдит появилась всего на две недели раньше Ровены и ни с кем не разговаривала. Однако немой она, по словам Глэдис, не была.

Этот момент заинтриговал Ровену. Не немая, но по какой-то причине не может или отказывается говорить. Этим Эдит Клауд напомнила ей саму себя. Ровена тоже, вопреки уверенности жителей Марш Мэриголда, не была немой.

Права оказалась Селена, назвав видящих двуязыкими. Это казалось куда более правильным. Да, Ровена могла видеть души, но куда важнее было то, что она могла с ними говорить. И если судить по этому названию, то и способностью говорить обычным языком с обычными людьми и ведьмами она обладала. Только никто её этому не научил.

В общем, на соседок она не жаловалась. На врачей тоже. Более того, Ровена даже обрадовалась, что оказалась в замке Шаллоу, когда поняла, какую огромную тайну хранит это место.

Она вышла в коридор. По нему уже прогуливалось несколько пар и группа девушек. Вот у окна мама поставила маленькую дочку на подоконник, чтобы та могла выглянуть наружу. Мимо Ровены пробежала троица мальчишек. У другого окна стояла пожилая дама и задумчиво смотрела вдаль. Хлопнула дверь. Глэдис вышла из своей комнаты и поспешила навстречу подруге, никого не заметив. Когда она задела плечо мальчика бедром, оно просто прошло сквозь него. Глэдис не могла существовать в этом мире так, как Ровена.

Замок Шаллоу был полон призраков.

Ровена предпочитала называть их душами или духами, но сёстры, брат, родители, всегда называли их призраками. Души были частью жизни Ровены с самого начала. Стоило ей впервые открыть глаза, и она их увидела. Они стали чем-то привычным и, чаще всего, чем-то хорошим.

Маленькая девочка в Рованберри оказалась неплохим компаньоном по играм, а когда Ровена выросла, она стала гулять по саду и разговаривать с печальной девушкой. Старенькая няня была рядом с ней всегда, когда мать не хотела, а Морган не мог. В школе Ровена познакомилась с душой когда-то умершей там ученицы.

Конечно, были злые, плохие души. Коварные, хитрые и опасные. Пару раз они пытались завладеть её силой, но Ровена оказалась сильной ведьмой – как-никак, её фамилия Ньюмун – а в школе их научили, что делать в таких случаях, применяя «безопасный минимум» магии… И всё-таки тому духу Ровена проиграла. Она поёжилась от воспоминаний и переключила внимание на болтовню Глэдис.

Души переполняли замок Шаллоу, он был словно городок, ужасно перенаселённый, но отказывающийся расширяться. Ровена знала о таких местах, но, не выезжая из Рованберри, за исключением лет, проведённых в школе (и только в школе), она не посещала ни одного подобного.

Считалось, что место, привлекавшее такое количество душ, когда-то стало сценой для массового убийства. Ровена искренне надеялась, что корни того произошедшего здесь, лежат в далёком прошлом и никак не связаны с «Соулсикером». Впрочем, Морган навёл справки и не отправил бы её в опасное место. К тому же одежда некоторых душ выглядела прямо-таки древней. Так уже давным-давно никто не одевался.

И Ровена решила: раз уж она всё равно застряла тут на целый год, так почему бы не попробовать разгадать загадку замка? Узнать, что здесь произошло и откуда взялись все эти души? А для этого первым делом нужно найти душу достаточно древнюю и достаточно сильную, чтобы она помнила, что тут случилось.

Как оказалось, когда душе столько лет, она забывает о том, как именно ушла из жизни, да и того, что в этой самой жизни было, не помнит. Кто-то даже не понимал, что мёртв.

Спустившись в компании Глэдис, Линды, Эдит и ещё четверых пациенток Летнего крыла в столовую, Ровена, вместо того чтобы есть, крутила головой по сторонам, высматривая новую кандидатуру. Несколько попыток заговорить с душами провалились, но она не собиралась сдаваться.

– Ты чего высматриваешь? – Шепнула ей Глэдис. – Ешь давай, на тебя уже медсестра косится!

Бросив быстрый взгляд в сторону мисс Де Витт, Ровена убедилась в том, что подруга права. И принялась за еду – всё равно никого подходящего нет.

Первый раз удача улыбнулась ей на послеобеденной прогулке.

Эта прогулка была общей для всех обитательниц «Соулсикера», кроме самых буйных. Ровена, как и все жительницы Летнего крыла, могла выходить в сад не только с двенадцати до двух, но ещё и утром, с восьми до десяти, и вечером, с шести до восьми.

Сад, обнесённый высокой каменной стеной, разительно отличался от пустошей снаружи. Здесь росло много высоких деревьев, защищающих от ветра и заслоняющих от снега. Выбрали их из соображений безопасности: ветки начинали расти высоко и всё пространство под деревьями прекрасно просматривалось. Любую попытку сбежать (а Ровена, хоть и пробыла в «Соулсикере» всего несколько дней, уже видела, как почтенная на вид женщина ловко карабкается по каменной ограде) сразу заметят и пресекут.

Глэдис снова занялась Линдой, уговаривая ту погулять подольше обязательно положенных тридцати минут, а Ровена, воспользовавшись моментом, ускользнула.

Она ходила по саду, высматривая подходящие души, и, наконец, увидела на одной из скамеек в дальнем углу пожилую женщину в зелёном платье необычного покроя и с головным убором, напоминающим два больших конусовидных рога, с прикреплённой к ним воздушной тканью. Ровена поспешила к ней и присела рядом, пока скамейку никто не занял.

– Добрый день. Чудесная погода, не правда ли?

Душам всё равно, какая вокруг погода, они не чувствуют тепла и холода, так что этот вопрос был проверкой, насколько женщина осознаёт происходящее вокруг. Увы, она её не прошла.

– О да, чудесная! – С доброжелательной улыбкой ответила душа. – Мой муж сегодня отправился на охоту с лордом Блэкбёрдом, а я решила остаться. Мне нравится Шаллоу, когда здесь тихо. Хорошо посидеть в саду… Но я-то старуха, а вы, моя дорогая, почему не на охоте?

Женщина не осознавала, что кругом – совсем другое время, замка Шаллоу, каким она его знала, не существует, а её тело давно мертво. Но кое-что Ровена выяснила. Замок раньше принадлежал неким Блэкбёрдам. Фамилия знакомая, должно быть, кто-то из знатных ведьмовских семей, но больше она ничего не могла вспомнить.

Ровена немного поболтала с женщиной и отправилась бродить по саду. Ей нравились прогулки, и она обязательно выходила как минимум на час утром, днём и вечером. Вскоре её нашла вездесущая Глэдис. Начался сильный снегопад, и они были вынуждены вернуться в замок раньше, чем собирались.

Глава 8. Острова

Морган посадил Джорджину на поезд в Бертервере, а дальше ей пришлось добираться самой. Что означало – пересечь половину графства Филсвуд и весь Ридбрук. К счастью, территория графства Ридбрук, расположенного вдоль побережья, была длинной, но узкой, и Джорджине предстояло пересечь его самую узкую часть.

Пересадка в пути, к её огромному облегчению, оказалась всего одна. Морган, наверное, раз десять повторил, что именно она должна делать. Во сколько приходит её поезд, во сколько отходит тот, на который Джорджина должна сесть, что делать, если она его всё-таки пропустит…

В общем, она была подготовлена. Вместе с братом они несколько раз проследили её будущий путь по карте, чтобы Джорджину не смутили какие-нибудь неожиданности, часто происходящие в путешествиях.

Никогда не бывавшая дальше Бертервера, она одновременно сгорала от предвкушения и боролась с желанием всё отменить и запереться в своей комнате, не отвечая на уговоры, которые обязательно последуют. Но Джорджина обещала. В конце концов, это не просто развлекательная поездка – ей нужно освободить брату сцену, чтобы тот смог разобраться с последствиями устроенного призраком пожара.

Пересадка на границе между Филсвудом и Ридбруком прошла успешно, и вскоре Джорджина устроилась на своём месте в купе второго класса. Народу в вагоне было мало: Рэтмут может и носил звание второго по значимости порта Олдсола, но зимой мало кто туда ехал. Скорее уж, наоборот – зимой люди уезжали из города, если верить разговорам её попутчиков.

И всё-таки климат в Ридбруке был мягче – теплее и суше, чем в Филсвуде – самом холодном графстве страны. Второе место занимал Хэзерфилд, где поля, с торчащими тут и там редкими одинокими деревьями, обдували сильные северные ветра. Ридбрук делил третье место с Островами.

Джорджина на всю поездку прилипла к окну, радуясь, что и в первом, и во втором поезде ей нашлось около него место. Поначалу пейзажи никак не отличались от тех, к которым она привыкла в Рованберри и Марш Мэриголде, но потом леса поредели, а хвойные деревья почти исчезли. Болот не было, зато стало больше холмов и открытых пространств.

В Рэтмуте её встречали, и это – ещё одна вещь, из-за которой Джорджина переживала. Определённо Селена не стала бы плыть в Рэтмут только для того, чтобы её встретить. Не говоря уже о том, что смотрительнице нельзя надолго покидать Спаттерский маяк. А значит, это будет кто-то ей незнакомый.

Не то чтобы Джорджина была против новых знакомств, просто… не сразу. Ей бы сначала добраться до Спаттер-Дока, обжиться немного, послушать, что скажет про место, где живёт, Селена. Хорошо бы быть подготовленной, но, увы… Может быть, она сможет расспросить обо всём своего проводника. Оставалось надеяться, что они найдут общий язык.

Поезд остановился, и Джорджина шагнула на каменный пол Рэтмутского вокзала. Первым, что она увидела, была крупная водяная крыса, сидящая на скамейке. Она моргнула, не уверенная, что ей не привиделось. Но крыса осталась на месте, и никто, кроме Джорджины, не обращал на неё никакого внимания. Люди ходили мимо, а какая-то женщина даже присела на другой конец скамейки.

– Удивительно, да?

Она вздрогнула, застанная врасплох, и обернулась. Рядом с ней стоял молодой рыжеволосый мужчина и улыбался. Он был заметно выше Джорджины, и ей пришлось поднять голову, чтобы как следует его разглядеть. Буйные кудри до плеч, множество веснушек на лице и светлые глаза. Одет просто и, кажется, её ровесник. Может, на пару лет старше. Должно быть, это и есть человек, который должен её встретить.

– Меня зовут Томас Джонс, – представился он, – можешь звать просто Том.

– Джорджина Ньюмун.

Она протянула руку. Том потряс её и улыбнулся ещё шире.

– Ага, я знаю. Старая Селена попросила встретить тебя на вокзале. Должно быть, боялась, что крысы тебя напугают, и ты тут же уедешь обратно.

Он хохотнул, и Джорджина не удержалась от улыбки. Не то чтобы она нашла его шутку настолько смешной, но лицо у Тома было такое открытое, добродушное и улыбался он так заразительно, что сложно не улыбнуться в ответ.

– А эти крысы, – Джорджина с опаской кивнула в сторону грызуна на скамейке, который игнорировал людей так же, как и они его, – их здесь много?

Том усмехнулся.

– Да они здесь вместо кошек. Или даже голубей. Если будешь идти по улице с какой-нибудь едой в руках, начнут выпрашивать. Их запрещено трогать, живут вольготно, так что они совсем обнаглели.

Джорджина порадовалась, что в Рэтмуте они не задержатся. Через полтора часа отходил паром, на котором она доберётся до острова Биг-Рок и его главного города Беллкасла.

Том подхватил её чемодан, решительно отметя робкие возражения. Они вышли из здания вокзала в темноту, освещённую фонарями. В шесть вечера в декабре вокруг стояла непроглядная ночная темень. Как бы Джорджине ни хотелось посмотреть город, даже в свете фонарей она едва могла как следует разглядеть дома. По крайней мере, это значило, что и крыс она тоже не увидит.

Том вёл Джорджину по улицам с уверенностью, выдающей человека, знакомого с городом. Пока они шли, она не удержалась и спросила:

– А почему крыс здесь нельзя трогать?

Мужчина пожал плечами.

– Я не местный, так что подробностей не знаю. Конечно, если бы хотел – узнал бы, я тут часто бываю. Но как-то дела до этого не было… Есть какая-то легенда о водяных крысах и о том, как Рэтмут из захудалой рыбацкой деревушки превратился во второй по важности порт в стране.

– А как же товары? В порту ведь наверняка много чего хранится, разве крысы их не портят? Не пробираются на корабли?

– Я и сам задавался этим вопросом. Вроде как в порту работают ведьмы, которые накладывают какие-то заклятия… В общем, следят за тем, чтобы и крысы были сыты, и товары целы.

Они благополучно погрузились на паром и, вместо того, чтобы сразу идти в общую каюту, Джорджина решила остаться на палубе. Сомнительный выбор, потому что ветер явно крепчал, бросая ей в лицо мокрый снег, которым их щедро осыпали небеса, а вокруг не было видно ничего, кроме темноты.

Том ничего ей не сказал, а просто встал рядом у борта. Чемодан стоял на палубе между ними.

– Терпеть не могу такую погоду, – мужчина поднял воротник коричневой куртки, – выглядит как снег, а на самом деле – дождь. И ветер – сильный и ледяной. Но у нас на Островах вся зима такая. Сестра мне постоянно говорит, что я не в том месте родился…

После этих слов Джорджина впервые задумалась о том, как разница в климате скажется на ней самой. Она-то привыкла к зимней сказке: пушистый снег, сугробы, деревья в инее, кусающий за щёки и нос морозец, рисующий на стёклах причудливые узоры… А тут – бесконечный то ли снег, то ли дождь, ветер, выдувающий душу из тела, и никаких тебе сугробов.

Им всё-таки пришлось спуститься в каюту – долго стоять на палубе при такой погоде не смог бы никто. Раньше Джорджина никогда не плавала на кораблях и теперь чувствовала себя не в своей тарелке. Она не могла отделаться от мысли, что кругом – глубокое море.

На самом деле, всего лишь пролив между островом и материком, но это на карте, которую она рассматривала в поезде, он выглядел маленьким. В реальности же был широким и да, глубоким. Том сказал, что с середины материк уже виден тончайшей полоской, а с Островов его вообще не видно. А сейчас, в темноте, Джорджине казалось, что она посереди тёмного, бескрайнего моря.

Стены каюты, полной людей – почему так много человек вообще плывёт на Острова в такое время? – давили на неё. Деревянные сиденья, расставленные в несколько рядов и занимающие почти всё пространство, не делали ситуацию лучше. Они пристроились в уголке, найдя два свободных места. Через несколько минут, боясь запаниковать, Джорджина поспешила завести разговор с Томом.

– Когда я рассматривала карту, то увидела, что в названиях всех главных городов на трёх островах есть слово «касл»: Ньюкасл, Беллкасл, Касл-Он-Понд. Это ведь не случайность?

– Не случайность, – подтвердил он. – Есть у нас тут легенда о трёх лордах, которым даровали по острову, когда только-только подчинили островитян, которые жили тут раньше. Им в подарок выстроили по замку за счёт тогдашнего короля. Ну, они и назвали их Касл-Он-Понд, Беллкасл и Ньюкасл. Именно в таком порядке, если верить историкам, они впервые появляются в записях. Но я во всё это ни в зуб ногой, мало чего знаю. Познакомлю тебя с Мэгги, моей сестрой – вот она в этом разбирается.

Джорджина почувствовала, как ниточка разговора рвётся и выскальзывает из её пальцев. А ей не хотелось, чтобы Том замолкал. Джорджине нужно было, чтобы он говорил, чтобы что-то отвлекало от мысли, что под ней огромная толща воды, а паром легко может пойти ко дну. Напоминать себе, что это далеко не первый его рейс, что он ходит здесь дважды в день, каждый день, было бесполезно.

Джорджина стала расспрашивать его о Беллкасле, и Том легко закусил наживку. Он говорил о рыбном промысле, об украшениях из ракушек, пользующихся популярностью у приезжающих отдохнуть в окрестностях Беллкасла летом. О жизни в городе и в небольшой деревне, откуда они с сестрой переехали.

Наконец, в её напуганный мозг пришла здравая мысль: расспросить Тома о маяке и о Селене, которую она так давно не видела, что помнила не очень хорошо. В конце концов, именно старая ведьма попросила Тома встретить Джорджину, а значит – они довольно близко знакомы.

– Не сказал бы, что хорошо её знаю, – задумчиво ответил на вопрос Том, – но она была добра к нам с Мэгги, в отличие от многих других, когда мы переехали в Беллкасл. Она пару раз в неделю бывала в городе, и у неё всегда находилось что-нибудь для нас: свежая выпечка, дельный совет, доброе слово. Селена очень помогла нам, так что я рад выполнить её просьбу.

Он ненадолго замолчал и, прежде чем Джорджина смогла выдумать новый вопрос, опять заговорил, словно вдруг что-то вспомнил.

– С маяком, вообще-то, тоже связана одна история. Она не то чтобы сильно интересная, но думаю, ты услышишь, как его называют на Островах, и в любом случае захочешь узнать. На картах он обозначен как Спаттерский маяк, по названию островка – Спаттер-Док. Но все зовут его Кость-в-горле.

Увидев её растерянное выражение лица, Том издал тихий смешок.

– Ага, именно так. Маяк очень долго не могли построить, потому что местные жители были против. Они не видели для себя выгоды, потому что корабли, которые на него ориентировались, плыли в Аврору и с Авроры. Тогда эту глыбу льда только открыли, а решение поделить её между странами и дать каждой кусок, чтобы проводить исследования, считали странным и неправильным. К исследователям и учёным относились как к каким-нибудь варварам-завоевателям. Им не доверяли и даже отказывались обслуживать в некоторых местах. Именно тогда к маяку прилипло это название – Кость-в-горле. Сейчас к нему, понятное дело, относятся спокойно, но название сохранилось. Если услышишь, как кто-то говорит «Спаттерский маяк» – значит, этот человек не с Островов.

Наконец, паром причалил в Беллкасле, и они смогли сойти на берег. Джорджина так спешила, что совсем забыла, что у неё, вообще-то, есть чемодан. К счастью, Том, забравший его на вокзале, всё ещё считал, что теперь чемодан – его забота.

– Сейчас слишком темно, чтобы отправляться на Спаттер-Док. Да и погода… сама видишь.

Они стояли под навесом рядом с причалом, повернувшись спиной к ветру, а тот трепал их волосы и одежду. Снег превратился в ледяной дождь, и Джорджина замёрзла. Хорошо, что в чемодане у неё лежало больше тёплой одежды. В таком климате ей понадобится ещё парочка слоёв.

– Вижу, – согласилась она, – но где мне переночевать?

Том улыбнулся.

– Что за глупый вопрос? У нас с Мэгги, конечно! Идём, она будет рада с тобой познакомиться.

Несмотря на то что Беллкасл считался самым большим городом на Островах, по меркам других графств Олдсола он был совсем маленьким. Не Марш Мэриголд, конечно, и не Бертервер. Джорджина вспомнила как Теодор, когда они с ним и Морганом рассматривали карту, прикинув, сказал:

– Скорее, как два Бертервера.

И Джорджина обрадовалась. Беллкасл оказался достаточно большим, чтобы вызвать ощущение новизны, пузырьки предвкушения в груди и энтузиазм, но не напугать. По-настоящему большие города ей не нравились. Поэтому она, в отличие от Каролины, не стремилась в Старсбург. Конечно, ей придётся навестить сестру, она обещала. Но надолго Джорджина задерживаться не планировала. И уж точно она не собиралась там жить, как мечтала Каролина.

Том опять вёл её по незнакомым, тёмным улицам и нёс её багаж, хотя Джорджина и попыталась забрать чемодан, когда они только сошли на берег. Попытка не увенчалась успехом.

К двухэтажному дому на окраине, окружённому такими же потрёпанными, явно видавшими лучшие времена домами с осыпающейся, оголяя кирпичи, побелкой, они подошли насквозь промокшими. Джорджина не чувствовала своего тела, ей казалось, что она – только холод. Холод в шерстяном пальто, которое ей совсем не помогло.

Ледяной дождь, подгоняемый таким же ледяным, режущим ветром, промочил их до последней нитки. И даже будь у Джорджины зонт – а он был, в чемодане – он оказался бы бесполезен при таком ветре.

– Фух, наконец-то пришли, – Том толкнул дверь в подъезд и придержал её, давая сначала зайти Джорджине, – второй этаж, голубая дверь, не перепутаешь.

Подъезд оказался тёмным, грязным, а ступени у лестницы – разной высоты и на втором пролёте внезапно под другим углом. Джорджина остановилась перед голубой дверью. Соседняя, так же как и двери на первом этаже, была обычной – из простого дерева, поцарапанная, обшарпанная, кое-где в пятнах. А вот голубую дверь квартиры Джонсов явно недавно покрасили и следили за её чистотой – не пятнышка.

Том шагнул вперёд и постучал. Через несколько секунд Джорджина услышала за дверью энергичные шаги. Она распахнулась. На пороге стояла девушка, очень похожая на Тома. Только волосы немного короче, темнее, кудряшки туже, веснушек меньше.

– Ну наконец-то! Я уже начала волноваться, погода-то ужасная. Проходите-проходите, а то вы выглядите как мокрые крысы! Сейчас дам вам полотенца… Том, отнесёшь чемодан мисс Ньюмун в её комнату?

– Угу, – скинув обувь и, под грозным взглядом сестры, аккуратно составив её на коврике у двери, Том подхватил чемодан Джорджины и исчез в квартире.

Следуя его примеру, она аккуратно разулась и поставила свои промокшие ботинки рядом с его. Девушка услужливо взяла у неё пальто и достала из шкафа вешалку.

– Я повешу поближе к камину, чтобы к завтрашнему дню высохло. И обувь вашу туда потом поставлю.

– Спасибо. И пожалуйста, обращайтесь ко мне на «ты». Просто Джорджина.

Маргарет энергично кивнула.

– Тогда зови меня Мэгги, хорошо?

Она провела Джорджину тёмным, коротким и узким коридором в комнату, выполняющую одновременно роль гостиной, столовой и кухни.

– Если пройти из прихожей вправо, то будет ванная, – рассказывала Мэгги, – а вон та дверь ведёт в твою комнату на эту ночь.

Из двери как раз появился Том, уже без чемодана. Он подмигнул Джорджине и вернулся в прихожую, чтобы снять куртку. Его сестра вручила ей полотенце.

– Ты пока осваивайся, а я закончу с ужином и позову тебя. Ты, должно быть, проголодалась – шутка ли, весь день в пути!

Дверь за Мэгги закрылась, и Джорджина оказалась наедине со своими новыми апартаментами.

Комнатка была малюсенькая и, судя по двум узким кроватям, сейчас составленным вместе, брат и сестра делили её между собой. Она решила, что во время ужина обязательно уговорит Мэгги расставить кровати и спать в комнате вместе. А Том, должно быть, займёт диван в большой комнате. Это Джорджина ещё могла принять, к тому же на одну ночь. Но выжить из комнаты сразу и брата, и сестру, да ещё кому-то из них придётся спать на полу? Совесть бы ей не позволила.

Когда Мэгги постучала в дверь, Джорджина уже успела сменить одежду на сухую, а мокрую убрать в чемодан – высушит, когда окажется у Селены, и привести в порядок волосы.

– Ужин на столе!

Она вышла, отдала Мэгги полотенце и поблагодарила. А за простым ужином, состоящим из варёной картошки и рыбы, всё-таки уговорила её ночевать в комнате вместе с ней.

Глава 9. Миссис Ньюмун и миссис Ньюмун

Загадочная соседка объявилась только на следующее утро. Каролина, утомлённая экскурсией и общим ужином, задавшая кучу вопросов и получившая такую же кучу ответов, познакомившаяся с будущими первокурсницами, легла спать, как только вернулась в свою комнату в доме Блэкбёрд.

И обязательно бы проспала завтрак, если бы не стук в дверь, её разбудивший. Каролина выбралась из кровати, сунула ноги в домашние туфли, пригладила волосы, бросив взгляд в зеркало, и накинула на плечи шаль, чтобы не чувствовать себя такой раздетой.

За дверью стояла девушка, её ровесница. Медного цвета гладкие и длинные волосы, зачёсанные назад, почти неестественно блестящие. Кожа, чуть загорелая, словно она только что шагнула в холодный коридор Блэкбёрда из жаркого летнего дня, тоже чуть золотилась. И даже в тёмно-карих глазах сверкали золотые крапинки.

– Привет, – голос у девушки оказался глубокий и бархатистый, – меня зовут Мэйв Гилл. Я твоя соседка. Хотела предложить спуститься на завтрак вместе. Мой поезд задержался из-за снегопада, и я приехала почти под утро – так что никого и ничего тут не знаю.

Несмотря на мягкий голос и доброжелательный тон, Мэйв выглядела какой-то… скучающей. Создавалось впечатление, что ей будет абсолютно всё равно, если Каролина сейчас ей с особой грубостью откажет.

Но, конечно, ничего такого она делать не собиралась. Мэйв понравилась ей с первого взгляда. Не говоря даже о том, что на вкус Каролины она была очень красива, от девушки исходили так необходимые ей сейчас спокойствие и уверенность.

Так что Каролина улыбнулась и ответила:

– Конечно. Если ты не против подождать минут десять, пока я приведу себя в порядок.

Мэйв отстранённо кивнула.

– Я буду ждать внизу, в холле.

Завтрак подали в уже знакомой Каролине столовой, но учениц стало значительно больше, чем на вчерашнем ужине. Вчера мисс Эпплби объяснила, что все первокурсницы завтракают, обедают и ужинают вместе, но они немного опоздали. Вчерашний ужин, к тому моменту, как группа новеньких, приехавших в тот день, добралась до столовой, был окончен и для них накрыли специально. Теперь же им пора привыкать к принятому в Голден-Хаусе распорядку: завтрак – с шести до девяти, обед – с двенадцати до двух, ужин – с пяти до семи. Конечно, никто не запрещал выйти в город и купить себе еды или пообедать в кафе, если у ученицы водились деньги.

Когда Каролина и Мэйв вошли в столовую, к ним повернулось несколько голов. Сначала Каролина не обратила на это никакого внимания. Обернуться, когда слышишь звук открывающейся двери – почти инстинктивное действие.

Но, пока они наполняли круглые металлические подносы тарелками с едой, и занимали места с краю одного из длинных столов, Каролина дважды услышала свою фамилию. И один раз фамилию Мэйв.

Одна из девушек, сидевшая к ним спиной и явно не заметившая, что они проходят мимо, сказала:

– Ньюмун из главного рода и затворница Гилл: какая интересная парочка! Не удивительно, что их решили поселить подальше от остальных первокурсниц…

Продолжение разговора Каролина не услышала, но решила, что должна выяснить, о чём речь. Она представляла, какие слухи могут ходить о ней, но кто такая эта Мэйв Гилл? Мать ещё в детстве заставила её наизусть выучить известные семьи и всех по-настоящему сильных ведьм, но никого с фамилией Гилл Каролина не помнила.

Впрочем, это она может сделать и попозже. Например, завтра. Возможно, у неё получится вытащить неразговорчивую соседку (за завтраком они едва перекинулись парой слов) на прогулку по Зимней площади. А сегодня Каролину ждали Магнолия и Элинор Ньюмун.

Не зная города и понимая, что легко может заплутать, Каролина вышла заранее. Мать обучила её правилам столичного этикета, которые не играли никакой роли в их медвежьем углу. И теперь у неё наконец-то будет возможность применить их в деле.

Первое, о чём Каролина вспомнила – дни и часы светских визитов. Всё сходилось, и сегодня до обеда она решила нанести визит Магнолии Ньюмун (не зря же мать именно ей написала письмо), а завтра – Элинор Ньюмун.

Ясным и морозным зимним утром Старсбург в глазах Каролины был особенно прекрасен. Она прошла через парк и вышла на Зимнюю площадь, которая даже утром буднего дня полнилась людьми. И уже во второй раз Каролина вынужденно обошла всеобщее веселье стороной.

Воскрешая в голове карты столицы, которые она рассматривала с матерью и выучила наизусть, она дошла до улицы Драгоценностей, где располагался известный ювелирный магазин, и остановилась. Нужно подумать. Каролина увидела небольшой сквер с запорошёнными снегом скамейками и поспешила туда.

Она твёрдо вознамерилась добраться до Вингсхолла, дома Магнолии, самостоятельно. Спросит дорогу она только в крайнем случае, но до этого, Каролина надеялась, не дойдёт. В конце концов, нужно уметь ориентироваться в городе, в котором собираешься жить.

Улица Драгоценностей – одна из самых широких и длинных в Старсбурге – простиралась в обе стороны. Каролина рассматривала красивые магазины и хорошо одетых людей. В основном её взгляд задерживался на девушках приблизительно того же возраста, что и она. Каролина сравнивала их с собой, пытаясь понять, похожа ли она на горожанку или внешний вид выдаёт приезжую из глубинки.

Увы, результаты вышли неутешительные. Большинство девушек, которые казались ей смелыми, раскованными и уверенными – такими, какой она хотела быть – носили широкие штаны, на первый взгляд почти неотличимые от юбки, и короткие причёски. У Каролины не было денег ни на новую одежду, ни на парикмахера. Она решила, что для начала попробует вести себя в такой же манере. Ну, может, и не настолько раскованной, но немного смелости и уверенности ей не повредит.

Спустя сорок минут и один неправильный поворот Каролина стояла у ворот Вингсхолла. Конечно, она ожидала увидеть большой богатый дом, но не думала, что он будет настолько большим и настолько богатым. Пятиэтажное строение в форме буквы П с идеально белыми стенами, роскошным крыльцом, перед которым радостно журчал, не замерзая, фонтан с фигурой русалки. Серебряная крыша блестела на солнце.

Мать говорила, что Магнолия Ньюмун живёт здесь вместе со своей дочерью… неужели им действительно нужно столько места? Для чего они используют такое невероятное количество пустых комнат?

Прогнав эти, говоря начистоту, завистливые мысли, Каролина вошла в незапертую калитку. Проходя мимо фонтана, она на секунду остановилась и опустила кончики пальцев в воду. Тёплая. Должно быть, где-то здесь вырезаны знаки древнеалигерейского алфавита, которыми записывались заклинания.

Каролина поднялась на роскошное крыльцо и, собравшись с духом, взялась за цепочку звонка. Она никогда не бывала в доме, где дверь открывала специально нанятая для этого прислуга, а не сами хозяева или, например, горничная. Сама мысль, что кто-то будет нанимать человека только для того, чтобы он стоял в коридоре, и не покидал его весь день, казалась абсурдной.

Но от матери Каролина знала, что такая должность существует. Коридорный встречал гостей, объявлял об их приходе или предлагал оставить свои карточки, помогал раздеться и одеться, следил за порядком в коридоре, который считался лицом дома. Ведь именно его первым видели гости.

Дверь ей открыл красивый высокий мужчина, блондин, примерно тридцати лет.

– Доброе утро, мисс. Чем могу вам помочь?

– Доброе утро. Я пришла к миссис Ньюмун.

Он кивнул.

– Прошу, входите. Как мне вас представить?

– Спасибо. Мисс Каролина Ньюмун. – Она вытащила из сумки конверт. – У меня есть рекомендательное письмо для миссис Ньюмун.

Мужчина кивнул ещё раз, забрал конверт и, предложив ей располагаться и немного подождать, быстро поднялся по лестнице. Каролина осталась одна в просторном, безупречно чистом и со вкусом оформленном холле. Даже сейчас, когда здесь не было никого, кроме неё, она старалась вести себя так, будто ничего тут её не удивляет, словно она каждый день расхаживает с визитами по таким шикарным домам. Стараясь не пялиться по сторонам, Каролина села на стоявшую у окна банкетку.

Коридорный действительно скоро вернулся. Он слегка поклонился Каролине, словно она заслужила этот знак внимания, только когда Магнолия Ньюмун подтвердила её ценность.

– Миссис Ньюмун вас ожидает. Прошу, идите за мной.

Её провели на второй этаж, по широкому коридору с большими вазами живых цветов (и это зимой!), бархатными, поблескивающими шторами на окнах, статуями ангелов в неглубоких нишах в стенах, и пушистыми коврами на полу. На пару минут Каролина забыла о своём решении делать вид, что всё это её не удивляет, и жадно смотрела по сторонам.

К счастью, к тому моменту, как перед ней распахнулись двери гостиной, она смога вернуть себе присутствие духа, иначе издала бы какой-нибудь обличающий восторженный вздох.

Никогда Каролине не приходилось видеть такой волшебной, прекрасной комнаты. Позже она узнала, что это помещение называется Розовой гостиной и не удивительно – здесь господствовали розы и розовый цвет. Нежно-розового цвета ковёр на полу казался мягким и пушистым, как облачко. Диван и кресла обиты бархатом с замысловатым узором, цвета пыльной розы, и украшены кисточками. Обои с розами – местами блестящие, местами рельефные – Каролину просто покорили. Она и не подозревала, что обои могут быть такими… почти произведение искусства! И конечно же изящные вазы с настоящими, живыми, пышными розами.

Она бы могла рассматривать комнату ещё долго, если бы её вниманием не завладела женщина, сидящая на диване. Та как будто специально оделась так, чтобы дополнять собой гостиную: в гладких чёрных волосах гребень с большой золотой розой, платье – розовый атлас с золотыми лентами, домашние туфли в тон украшены розочками. На плечи женщина накинула легчайшую пелерину из нежно-розового кружева. Рядом с ней на подлокотнике дивана вытянулась ласка с умными глазами-бусинками.

Каролина не сразу сообразила, что перед ней – Магнолия Ньюмун. Она-то воображала её пожилой, ровесницей матери. А женщине, сидящей перед ней на диване, едва ли было лет сорок.

Коридорный представил Каролину и вышел, закрыв за собой дверь.

– Прошу, присаживайтесь, – голос у Магнолии был мягким, певучим. – И примите мои искренние соболезнования по поводу смерти вашей матери. Мы с Арабеллой не были близки и виделись всего два раза, но поддерживали переписку на протяжении многих лет. Она, без сомнения, была самой яркой, самой выдающейся ведьмой своего поколения. Не счесть, сколько важных советов я от неё получила.

Сердечно поблагодарив Магнолию, Каролина села на кресло напротив дивана. На резном столике красного дерева между ними стоял поднос с чайником, сахарницей, молоком, сливками и разными вкусностями. Женщина потянулась за золотым колокольчиком, покоившимся на маленьком медном столике рядом с диваном.

– Одно мгновение, сейчас я попрошу, чтобы принесли новый чайник и прибор для вас. В этом боюсь, чай уже едва тёплый.

Каролина склонила голову.

– Благодарю.

Слуга появился через секунду, после мелодичного перезвона колокольчика, словно прятался за занавеской. Чай и чайную пару для Каролины принесли мгновенно. Немного освоившись, она со сдержанным энтузиазмом отвечала на вопросы Магнолии о Голден-Хаусе, о том, как она устроилась.

– Я всего лишь пару дней в Старсбурге, так что единственное, что могу сказать – и город, и школа меня очаровали. Но мне только предстоит узнать их.

Женщина улыбнулась.

– Голден-Хаус – прекрасное место. Я с теплом вспоминаю свои школьные годы. Уверена, вы станете одной из лучших на своём курсе, и соберёте сильный ковен. В конце концов, это у вас в крови.

Каролина улыбнулась, искренне надеясь, что Магнолия не уловила фальши в её дрогнувшей улыбке. Конечно же, она считала, что Каролина приехала с гримуаром.

– А как поживает ваш брат? – Женщина вдруг заговорщически улыбнулась. – Знаете ли, я присматриваю подходящую пару для моей дочери… И что может быть лучше, чем кровь Ньюмунов?

Каролина растерянно моргнула. Она понимала слова, но их смысл отказывался доходить до неё.

– Прошу прощения… Но разве ваша дочь не учится в Голден-Хаусе?

– Верно. – В голосе Магнолии отчётливо послышались нотки гордости. – Она перешла на второй курс. В десятке лучших.

Второй курс. А значит, не больше двадцати двух.

– Морган как минимум на десять лет её старше, – вырвалось у Каролины.

Она тут же отругала себя – не так нужно было отвечать. Но женщина словно и не заметила её ошибки. Её смех колокольчиками зазвенел в Розовой гостиной.

– Десять лет – вполне допустимая разница. Главное, что у него отличная родословная, он хорош собой и его характер, я полагаю, вполне сносный?

Каролина подавила желание немедленно выбежать из гостиной. Она чувствовала, как её щёки горят – то ли от гнева, то ли от смущения – и надеялась, что Магнолия не обратит на это внимания.

– Не думаю, что его это заинтересует.

Женщина нахмурилась, а когда заговорила, Каролина поняла, что совершила очередную ошибку. В самом деле, как могла она предположить, что обедневший аристократ не первой свежести не захочет тут же уцепиться за это щедрейшее предложение? Разве не получит их семья больше, чем Магнолия и её дочь?

– Фрезия – одна из самых завидных невест, – прохладно сказала Магнолия, – она умна, богата, красива, происходит из знатной семьи, и её ждёт большое будущее. Разве это плохое предложение?

Мозг Каролины метался, ища способ исправить положение.

– Прошу прощения, я вовсе не это имела в виду, – она примирительно улыбнулась, – просто удивилась вашему предложению. Так внезапно… И я уверена, что в Старсбурге есть куда более подходящие женихи – моложе, знатнее. Да и Морган едва ли ожидает…

Магнолия смягчилась.

– Понимаю, я должна была об этом подумать. Я объясню. Вы ведь ещё не бывали в высшем обществе? О, я обязательно введу вас в этот круг, и вы всё увидите сами! Молодые мужчины здесь делятся на два типа. Одни – пустоголовые павлины, никак не подходящие на роль мужей. В их голове только развлечения и праздная жизнь, и я не хочу, чтобы один из них стал для Фрезии вечной головной болью. Вторые ещё хуже – насмотрелись на людей, начитались какой-то сомнительной литературы. Их головы забиты новомодными идеями. Они хотят работать, отказываются жениться, говорят о правах… Недавно даже требовали, чтобы им разрешили учиться в Голден-Хаусе! В такой ситуации найти отпрыска Ньюмунов, нетронутого всем этим разложением, без модных идей в голове! Да он же настоящее сокровище!

Каролине хотелось вскочить и по-детски закричать: «Моргану тридцать два! Он взрослый мужчина со своей жизнью! Да он и не посмотрит на девушку того же возраста, что его младшие сёстры! Хватит говорить о нём как о призовом жеребце!» Держать себя в руках с каждой секундой, с каждым произнесённым словом становилось всё сложнее.

– И в самом деле, – сказала Каролина и сама удивилась тому, как холодно прозвучал её голос, – но боюсь, это просто не для него. Поймите, Морган ведь прожил в таком отдалённом, отсталом месте, как Марш Мэриголд. Он общался только с людьми, если не считать семьи, он привык вести себя как человек.

Магнолия поморщилась.

– Что ж, понимаю, это существенный недостаток. Но всё-таки пригласите его как-нибудь в Старсбург. Уверена, если мы постараемся, ему здесь понравится. Как глава семьи, вы должны понимать, что лучший шанс его пристроить вам вряд ли подвернётся.

Он уже пристроен, хотела сказать Каролина, у него есть дом, который он любит, и жизнь, которая ему нравится. Только бы разобраться с оплатой пребывания в лечебнице для Ровены, и они с Морганом смогут спокойно и счастливо жить в Рованберри. Как и собиралась, Каролина передала все права на дом брату, сделав его полноправным владельцем.

К счастью, разговор перешёл на другие темы, и она снова смогла расслабиться. Уже покидая Вингсхолл, Каролина поняла, что Магнолия ничего не спросила про её сестёр и вообще никак их не упомянула, словно тех и не существовало.

После встречи с Магнолией Ньюмун Каролина чувствовала себя так, словно из неё высосали все силы. Чем больше она возвращалась мыслями к их разговору, тем более кислым становился привкус во рту. Она сглатывала, словно борясь с тошнотой. И понимала, что вела себя совсем не так, как хотела бы вести. Была не той, кем хотела быть.

И это не имело ничего общего с правилами приличия и, в кой-то веке, с одобрением матери.

Но Каролина не могла придаваться этим размышлениям слишком долго. На следующий день её ждал визит к Элинор Ньюмун. В этот раз она шла на встречу с куда меньшим энтузиазмом. Погода словно подстроилась под её настроение: вместо яркого солнца и голубого неба – низко нависшие серые тучи, вместо кружащегося снега – сильный, пронизывающий до костей ветер.

Однако кое-что осталось неизменным. Даже в такую погоду Зимняя площадь полнилась людьми. Каролина улыбнулась, чувствуя, что её настроение не так уж безнадёжно загублено. И пусть Элинор тоже окажется неприятной персоной, она не даст этому себя подкосить. Вот вернётся в Блэкбёрд и всё-таки вытащит Мэйв за пределы парка, который она пока что не покидала, и они вместе отправятся исследовать Зимнюю площадь.

Дом этих Ньюмунов не имел названия, что Каролина сочла хорошим знаком. Это был просто дом номер двенадцать на Ивовой улице. Район явно зажиточный, но всё-таки недостаточно, чтобы жильцы могли назвать себя богатыми людьми. Дома повторяли друг друга, как отражения в зеркале. Двухэтажные, с красными крышами и маленькими башенками с флюгерами. Белые стены, мраморное крыльцо, клумбы вокруг, сейчас занесённые снегом.

Каролина остановилась перед домом номер двенадцать и долго на него смотрела, пытаясь угадать, какой приём ждёт её здесь. За что она могла ручаться – коридорного точно не будет.

Она открыла калитку, прошла мимо клумб, поднялась на крыльцо и позвонила в колокольчик, куда более простой, чем в Вингсхолле. Пришлось ждать почти три минуты, когда дверь откроется. На пороге появилась запыхавшаяся горничная и поспешно поклонилась.

– Прошу прощения, мисс. Я не услышала звонка за работой.

В ответ Каролина абсолютно искренне ей улыбнулась. Такая знакомая простота пришлась ей куда больше по сердцу, чем напыщенная роскошь, встреченная в Вингсхолле.

– Ничего страшного. Мне нужна миссис Элинор Ньюмун. Скажите ей, что её желает видеть мисс Каролина Ньюмун из Рованберри.

Если её имя Элинор ничего и не скажет, то название поместья должно.

Горничная кивнула.

– Одну секунду, мисс. Входите, подождите внутри.

Каролина вошла и была приятно удивлена простотой обстановки. Горничная скоро вернулась и пригласила её следовать за ней. Каролину снова провели в гостиную, куда менее роскошную, без живых цветов, оформленную в бело-голубых тонах. На этот раз женщина, ждущая Каролину на диване, была того же возраста, что и её мать. И явно расторопнее Магнолии Ньюмун: на столе, накрытом для чая, стояли две чашки, из носика чайника поднимался пар.

Миссис Элинор Ньюмун явно красила волосы, которые не могли быть такими угольно-чёрными в её возрасте. Да и вообще, одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять, что женщина отчаянно молодится. Не вполне успешно, но всё-таки выглядела она на несколько лет младше своего возраста.

Элинор встала с дивана, как только Каролина вошла, а за горничной закрылась дверь, обняла гостью, расцеловала в щёки, и сама налила ей чаю.

– Дорогая моя! Присаживайся, рассказывай, как ты нашла Старсбург. А Голден-Хаус? Сколько лет утекло с тех пор, как я была там в последний раз! А вот моя внучка, Грейс, тоже только поступила в этом году. Надеюсь, вы с ней познакомитесь и, смею надеяться, подружитесь. – Элинор прервалась для того, чтобы откусить кусочек печенья и отпить чаю. – И, ах, твоя бедная мать! Она ведь была моей ровесницей, ты знаешь? Понимаю, в это сложно поверить… Но разница в нашем образе жизни, дорогая моя! Бедняжка Арабелла жила в таком… отдалённом, не побоюсь сказать, малоцивилизованном месте. И постоянно-то была в разъездах. Да и несчастье за несчастьем в молодости… Неудивительно, что она так быстро сгорела, но печально. Ужасно печально. Мои соболезнования.

Каролина поблагодарила старую даму и тоже откусила печенья. Может, ей стоило бы разозлиться или хотя бы испытать раздражение от этой тирады, но она чувствовала, что Элинор говорит вполне искренне. А её беспардонная манера даже немного забавляла.

Однако Каролина догадывалась, что забава закончится очень быстро, когда неосторожные слова Элинор её заденут, и приказала себе быть сдержанной и спокойной. В конце концов, это просто старая леди. И она уж точно не вынашивает планы о том, как женить свою внучку на брате Каролины.

Они довольно мило поболтали о том и о сём, когда Каролина вдруг почувствовала, что атмосфера в гостиной изменилась. Элинор стала выглядеть серьёзнее и теперь куда больше напоминала опытную ведьму, а не чудаковатую старую женщину.

– Дорогая моя, я знаю, что это неприятная тема, но вынуждена её поднять. Я бы хотела поговорить с тобой о гримуаре Ньюмунов.

Каролина тут же насторожилась. И постаралась сказать как можно естественнее, не переиграв с удивлением и ни в коем случае не дав понять собеседнице, что она только что метко нашла её больное место:

– Мой гримуар? При чём тут он?

Элинор улыбнулась, и в этой улыбке было столько жалости, что Каролине стало не по себе.

– Дорогая, я понимаю, что это тяжело, но ты должна знать две вещи. Во-первых, слухи в нашем обществе – я, конечно, имею в виду старсбургских ведьм – разносятся быстро. Во-вторых, к таким древним, известным родам, как Ньюмуны, особенно к главной их ветви и особенно в таком состоянии, как вы сейчас… К ним всегда будет интерес, дорогая моя. И то, что Арабелла попыталась спрятаться и спрятать вас в Рованберри сделало, на самом деле, только хуже. Возбудило всеобщее любопытство.

Каролина, с трудом сохраняя самообладание, сказала:

– Я не понимаю, к чему вы ведёте.

Неужели все её родственники вот такие вот? Все пытаются через неё добиться каких-то своих целей? Это и есть тот высший свет, о котором с такой тоской говорила мать?

Элинор вздохнула, похоже, раздосадованная её не совсем искренним непониманием.

– Я знаю, что гримуар Ньюмунов не принял тебя, дорогая. Что, вообще-то, неудивительно, учитывая, что ты третья дочь, ещё и с сестрой-двойняшкой… Да и проклятие. Так что не кори себя слишком сильно.

– Зачем вы мне всё это говорите? – Каролина решила плюнуть на правила приличий и вежливость. – Если бы вам действительно было всего лишь меня жаль, вы бы вообще не стали поднимать эту тему.

Элинор выглядела немного смущённой. Её рука взлетела к плечу и, присмотревшись, Каролина увидела маленькую мышку, прячущуюся за чёрными прядями волос.

– Видишь ли, дорогая, мы ведь тоже Ньюмуны. Никому из нашей семьи не хочется, чтобы бесценные знания Арабеллы и её предшественниц были утеряны. К тому же я знаю о сложной ситуации, в которую попала ваша семья. Я имею в виду твою старшую сестру… – Она явно старалась избегать имени Ровены. – Поэтому я хочу предложить тебе сделку. Гримуар главного рода Ньюмунов взамен на гримуар нашего рода и достаточно денег, чтобы покрыть необходимые твоей сестре расходы.

Каролина замерла, неверяще глядя на пожилую женщину. Это что за предложение такое? Но прежде чем она вспомнила, как пользоваться словами, и смогла собрать из них вразумительный ответ, Элинор снова заговорила.

– Я понимаю, что предложение… необычное. И тебе нужно время – возможно, много времени – чтобы его обдумать. Я не против, моя дорогая. К тому же ты ведь хочешь собрать свой ковен? Ну и зачем тебе гримуар, с которым сделать этого не получится? Чтобы он лежал мёртвым грузом? Гримуаром надо пользоваться, дорогая. Он не должен собирать пыль.

– Я… – Начала было совсем растерявшаяся Каролина, но Элинор ещё не закончила.

– Наш гримуар, может, и не так хорош, как твой, но по силе, нужно сказать, выше среднего. С ним у тебя будет шанс. А для Грейс этого мало. Она – новая звезда на магическом небосводе. Если не веришь мне, можешь навести справки. А ещё лучше – познакомься с ней сама. Уверена, совместные предметы у вас будут. Ты же тоже выберешь катоптромантию?

Не доверяя своему голосу и словам, которые могли у неё вырваться, Каролина просто кивнула.

Катоптромантия – гадание по зеркалу или нескольким зеркалам сразу, в зависимости от способа – визитная карточка семьи Ньюмун. В своё время её мать таким образом предсказывала будущее самому королю.

– Ведь все от этого выиграют, все получат, что хотят, – продолжала Элинор. – У вас с Грейс будут гримуары, подходящие вам по силе, а гримуар главной ветви рода Ньюмунов останется в семье и будет использоваться. Не говоря уже о том, что ваша… небольшая финансовая проблема будет решена. Ну что, подумаешь?

И как бы Каролине ни хотелось сказать решительное нет, её остановила мысль о Ровене. Если не получится собрать деньги к назначенному сроку, ей в любом случае придётся продать гримуар. И сделка с Элинор казалась лучшим выходом. Гримуар, как и сказала женщина, останется в семье, и у Каролины будет возможность тесно пообщаться с его новой владелицей. А ей самой достанется другой гримуар, подходящий по силе, и она всё-таки сможет собрать ковен.

Решившись, Каролина сказала:

– Я смогу дать вам ответ к середине февраля.

Элинор закивала с явным облегчением.

– Конечно, дорогая моя, конечно, я подожду.

Глава 10. Флориан Старвульф

Прошло несколько дней, и Морган убедился, что его план работает. Теперь в доме он был один и тот снова стал безопасным и уютным. Чего нельзя сказать об остальной территории Рованберри. Впрочем, свои прогулки Морган так и не возобновил. Он стал стражем гримуара и боялся оставить его даже на полчаса, даже под бдительным присмотром Уголька. Он не забывал подновлять магические знаки на дверях и рамах окон каждый день.

И всё-таки Морган понимал, что все его старания – всего лишь временные меры. Если он хочет сохранить гримуар в целости, ему нужна помощь настоящей, желательно сильной и опытной ведьмы. Потому что его противница, без сомнения, из таких.

Весь день Морган просидел в кабинете, разбирая переписку матери. Может быть, среди этих ведьм найдётся одна, которая не побрезгует ответить на его письмо с просьбой о помощи. Он выписал несколько имён. Уголёк спал на столе рядом с кучей уже перебранных писем. В камине отплясывали жаркие языки огня.

Идиллию нарушил стук во входную дверь. Уголёк приподнял голову и посмотрел на хозяина. Морган ответил фамильяру таким же долгим взглядом. Гостей они сегодня не ждали, время приближалось к пяти и на улице уже стемнело.

– Следи за гримуаром, – велел змее Морган и отправился открывать дверь.

На пороге стоял Теодор, что одновременно его успокоило и взволновало. С одной стороны, кто ещё, кроме него, мог отправиться в тёмный зимний вечер проверять, как там поживает друг? С другой, такие сентиментальные порывы не были ему свойственны. Если Теодор пришёл, значит, для того есть более веская причина.

Морган окинул взглядом двор, словно мог разглядеть скрывающуюся там ведьму. Конечно, глупо. Та вполне могла сейчас быть в Марш Мэриголде или Бертервере – вынашивать новые планы. Теодор проследил за его взглядом.

– Что такое?

– Ничего, – вздохнул Морган, – заходи.

– Я ненадолго, – сказал доктор, прикрывая за собой дверь, – хотел кое о чём тебя попросить.

Морган почувствовал, как от беспокойства засосало под ложечкой. Он не хотел оставлять дом – и гримуар – но и отказать Теодору никак не мог. Не после всего, что тот сделал для Ровены и Джорджины и на чём всегда вежливо пытался не заострять внимания, постоянно преуменьшая значение своей помощи для семьи Ньюмун. Так что Морган ответил:

– Сделаю всё, что смогу.

Теодор улыбнулся.

– Не стоит быть таким серьёзным. У меня весьма простая просьба. Отобедай завтра со мной и моим новым знакомым. Просто небольшие дружеские посиделки у меня в доме. Я хотел вас познакомить и думаю, что тебе он тоже может быть интересен.

– Кто-то новый объявился в Марш Мэриголде? – Приподняв брови, спросил Морган. – Твой знакомый?

Теодор усмехнулся.

– Он приехал несколько дней назад, у него было рекомендательное письмо от одного моего друга из Старсбурга. Мы разговорились, и в итоге я предложил ему остановиться у меня. Ты же знаешь, гостиница с ноября по апрель не работает… Старику Уиллу и так пришлось сделать исключение из-за похорон миссис Ньюмун.

– Кто такой этот твой гость? И почему он должен быть мне интересен?

– Флориан Старвульф. Насколько я понял, у него какие-то неприятности с семьёй и ему нужно было оказаться как можно дальше от столицы и… как можно дальше от ведьм. Он ведьмак и, кажется, насолил своей семье и в особенности сестре.

Морган хмыкнул. Ведьмак в Марш Мэриголде! Кто бы мог подумать.

– Что ж, тогда он приехал в правильное место. За последнюю сотню лет столичные ведьмы были тут только на похоронах матери.

– Так что, составишь нам компанию на завтрашнем обеде? Мне кажется, новые знакомства пойдут тебе на пользу. К тому же Флориан очень приятный человек. А то ты сделался ужасным затворником после отъезда сестёр.

Морган вздохнул. Знал бы Теодор, из-за чего он сделался затворником! И всё-таки любопытство пересилило. На обед он согласился, надеясь, что надолго тот не затянется.

Морган соврал бы, сказав, что Флориан Старвульф его не заинтересовал. К тому же ему порядком надоело безвылазно сидеть в Рованберри. А ещё в голову закралось подозрение: мог ли Флориан быть связан с ведьмой, пытавшейся украсть гримуар? Конечно, он думал и о том, что никакой ведьмы нет, а гримуар пытался украсть сам Флориан. Или что тот вообще к этому непричастен, а у Моргана на фоне последних событий развилась паранойя.

И проверить все эти теории можно было только одним способом – встретившись с Флорианом Старвульфом. Колебался Морган по единственной причине: что, если верно первое предположение? И пока он будет обедать с Флорианом, ведьма проберётся в Рованберри и украдёт гримуар? Что, если приглашение не случайно – им нужно на время убрать его из дома?

После почти нескольких часов споров с самим собой Морган решился. Он оставил Уголька следить за гримуаром, а сам отправился в Марш Мэриголд.

Окружавшая его зимняя сказка немного успокоила натянутые нервы. Морган был рад отвлечься от мрачных, тревожных мыслей, рассматривая пейзажи вокруг. Белоснежные деревья, стайки мелких птичек, весело чирикая, перелетают с одного на другое. Вот на ветку ели опустилась крупная ворона, устроив маленький снегопад. Только для того, чтобы пронзительно каркнуть и тут же улететь. Вот заячий след, а вот лисий. Морган от души понадеялся, что зайцу удалось сбежать.

Сугробы сверкали под лучами солнца, пробивающегося сквозь голубые окошки между облаками. Но это были не низкие, мрачные и серые облака, типичные для декабря, а белые и пушистые. Морган вспомнил, что в детстве они напоминали ему огромных овец.

Обед назначили на два, а к дому Теодора он подошёл без пятнадцати. Постучал в дверь. В Марш Мэриголде вежливым считалось приходить с пятиминутным опозданием, но Морган знал, что на близких друзей правило не распространяется. В доме доктора он всегда был желанным гостем.

К тому же в столовой ему хотелось оказаться раньше Флориана – так он будет чувствовать себя уверенней. Пусть тот и живёт в доме Теодора, но вряд ли спустится раньше, чем его пригласят – этого требует вежливость, а в столице вежливость ценилась почти так же сильно, как умение знать своё место.

Обычно Теодор жил один, и из прислуги у него была только кухарка и приходящая дважды в неделю горничная. Так что дверь Моргану он открыл сам.

– Так и знал, что ты придёшь раньше положенного, – сказал друг. – Так уж и быть, помогать накрывать на стол не заставлю. Заходи.

Моргана провели в уютную, погруженную в полумрак и хорошо знакомую столовую. Флориан, как он и предполагал, ещё не спустился, и Морган почувствовал себя свободнее. А ещё у него было время, чтобы получше расспросить Теодора о его новом знакомом.

– Итак, – начал он, садясь за стол рядом с хозяином, – где же ты нашёл этого ведьмака?

Теодор улыбнулся.

– Я же уже говорил – у него было письмо моего хорошего друга из столицы, тоже врача, мы вместе учились. Он просил приютить Флориана. Он сбежал от довольно известной ведьмовской семьи. Старвульф, как я понял, ненастоящая его фамилия.

– И почему же он сбежал?

Морган знал, каким будет ответ, и спросил только потому, что хотел понять, как ко всему этому относится Теодор и что он думает о своём неожиданном госте. Улыбка друга стала слегка печальной.

– Ты ведь знаешь, что, по сути, человеческое и ведьмовское общества представляют собой отражения друг друга. Я, конечно, имею в виду предрассудки по отношению к тем, кого считают слабее, глупее и от рождения неполноценными. Насколько я знаю, Флориан сбежал от ограничений и нежеланного брака так же, как могла бы сбежать человеческая девушка.

Морган задумчиво кивнул. Его мать считала вынужденную жизнь в Рованберри наказанием, но он всегда подозревал, что ему крупно повезло вырасти вдали от столицы, среди людей. Он рос скорее как человек, чем как ведьмак. А теперь, после невероятно щедрого подарка Каролины, который она сама таким, кажется, не считала, владел Рованберри. Мать бы пришла в ужас, если бы узнала.

Если жизнь после смерти существует и Арабелла Ньюмун может смотреть на своих детей с того света, то как же зла и разочарована она должна быть!

Эта мысль вызвала у Моргана усмешку.

– Но знаешь, – продолжал Теодор, отклонившись от первоначальной темы, – до меня доходят интересные слухи. В больших городах молодые девушки и ведьмаки объединяются, отвергая общепринятые ценности и поддерживая друг друга. Такой вот военный союз. Как думаешь, к чему это приведёт?

Морган вздохнул. Опять Теодор оседлал своего любимого политического конька, а – он бросил взгляд на часы – Флориан спустится в столовую с минуты на минуту.

– Я с удовольствием поболтаю с тобой о политике в другой раз, – сказал Морган, немного покривив душой, – а пока давай вернёмся к моему вопросу. Флориан живёт у тебя несколько дней. Что ты о нём думаешь?

Теодор на секунду задумался.

– Знаешь, я и не подозревал, что мне будет так тяжело ответить на этот вопрос, пока ты его не задал. Первое впечатление было приятным, и я бы сказал, что он мне нравится. Он вежлив, обходителен, прекрасный гость – очень чистоплотен. И говорить с ним одно удовольствие, но всё-таки…

Друг снова задумался, подбирая слова. Морган не торопил его, но не мог отвести взволнованного взгляда от дверей столовой, которые могли в любую секунду открыться, впуская внутрь предмет их разговора.

– Рядом с ним у меня всегда ощущение, что я смотрю представление одного актёра. Он вроде бы и искренен, но как будто всегда не до конца. Все его слова и действия кажутся тщательно выверенными, словно он всегда играет на публику, видимую только ему. Полагаю, таким его сделала жизнь в Старсбурге. Я частенько встречал подобное у женщин в высшем свете. Большинство учится играть роль, предписываемую им обществом, с раннего детства. И в итоге принимают её за свою личность, развить которую им не дали.

Морган осознал, что большего от друга, снова ударившегося в рассуждения, не дождётся. Пора было сворачивать этот разговор: часы показывали два и пять минут.

И, как по команде, Флориан вошёл в столовую. Морган не считал себя ценителем мужской красоты (да и женской, если на то пошло), но не мог не признать, что перед ним самый красивый человек из всех, что он видел за свою жизнь.

Золотые кудри обрамляли лицо с на удивление правильными чертами, прямым носом, выразительными бровями и полными губами. Когда Флориан, вместо того, чтобы занять место по другую сторону от Теодора, сел рядом с ним, Морган разглядел приятный, золотисто-медовый цвет его глаз, и несколько мелких родинок на щеке.

Теодор представил их друг другу по всем правилам, и разговор свободно потёк будто бы сам собой. Благодарить за это стоило хозяина дома и Флориана, но никак не Моргана. А он понял, что, похоже, с предубеждением относится к чересчур красивым людям. Флориан с первого взгляда вызвал у него недоверие.

Разговор, конечно же, зашёл о ведьмах и Старсбурге. А потом и о ведьмовском сообществе столицы. Теодор и Флориан во многом сходились взглядами – не удивительно, что доктор принял неожиданного гостя с распростёртыми объятиями.

Морган старался в основном отмалчиваться и слушать, но и его втянули в разговор. Флориан расспрашивал о жизни в Марш Мэриголде и Рованберри. Такой интерес к их имению немедленно показался Моргану подозрительным. Он бросил взгляд на часы. За столом они сидели уже почти сорок минут.

– Вы когда-нибудь бывали в столице, Морган? – Спросил Флориан, неотрывно глядя на него своими медовыми глазами и добавляя дискомфорта.

Флориан пытался обращаться к нему «мистер Ньюмун», но Морган к такому не привык и попросил называть его по имени. И теперь немного жалел об этом.

– Я провёл там ранее детство, но почти ничего из него не помню, – признался он. – С тех пор я в Старсбург не возвращался.

Флориан убрал непослушную прядь кудрявых волос за ухо и слегка печально улыбнулся. Глядя на это маленькое представление, где каждое действие казалось тщательно отрепетированным, Морган понял, о чём говорил Теодор.

– Честно говоря, оно, наверное, и к лучшему… Хотел бы и я вырасти вдали от столицы.

Теодор тут же перевёл тему на сложности жизни в Старсбурге, прогнившее и – «будем говорить прямо» – не блещущее умом общество. Флориан подхватил тему, но старался высказываться не так радикально. Наконец, когда все пороки столичных жителей были разобраны до мельчайшей косточки, Флориан снова повернулся к Моргану.

– А что насчёт Марш Мэриголда и Рованберри? Каково было расти здесь?

Морган криво улыбнулся.

– Конечно, во многом лучше. Но не стоит забывать, что моя мать выросла в консервативном столичном обществе. И искренне верила во всё, что там проповедуют.

Теодор взглянул на него с беспокойством. Морган и сам понимал, что подобные высказывания ему несвойственны. Но Флориан раздражал. А его попытки выставить детство и юность в Рованберри исключительно в положительном ключе, противопоставить их собственным детству и юности в Старсбурге, раздражали ещё больше.

Однако Флориан легко игнорировал и холодность в голосе, и колкие фразы, которые иногда вырывались у Моргана, так что обед прошёл почти что в приятной атмосфере.

Наконец, Морган понял, что больше не может задерживаться. Последние десять минут его глаза всё чаще обращались к циферблату настенных часов, а мысли – к гримуару.

Уголёк, будучи фамильяром, делал его сильнее, но сам по себе не смог бы остановить от проникновения в кабинет и обычного человека, не говоря уже о сильной ведьме. Приказ охранять гримуар был, по сути, всего лишь небольшим успокоением для Моргана, плацебо для истерзанных нервов.

Теодор, похоже, уловил перемену в его настроении и быстренько свернул и так затянувшийся обед. Он предложил Флориану пока отправиться в гостиную и выпить или выкурить трубочку.

– А я провожу Моргана.

Морган покачал головой, отказываясь.

– В этом нет нужды. Дорогу до Рованберри я пройду и с закрытыми глазами, а вот тебе придётся обратно идти одному, через лес, в полной темноте.

Он надеялся, что Теодор поймёт намёк. Друг так часто бывал у него, что – и Морган прекрасно об этом знал – дорога через тёмный лес от Рованберри до Марш Мэриголда для него не проблема. Но на сегодня он был по горло сыт какой бы то ни было компанией, и хотел тишины, спокойствия и увидеть гримуар в целости и сохранности.

Морган так и не узнал, понял ли Теодор, чего он хочет, потому что Флориан, который в гостиную не пошёл, а наблюдал за ним от окна столовой, вмешался.

– Почему бы нам не пойти втроём? Мы с Теодором проводим вас, а потом вернёмся вдвоём. Мне очень хочется посмотреть на Рованберри.

– Боюсь, в темноте вы едва ли разглядите дом, – холодно ответил Морган, которому совсем не понравилось такое рвение и интерес к поместью. – Да и раз вы остаётесь в Марш Мэриголде, то у вас будет ещё не одна возможность. К тому же на улице сильный мороз и вот-вот начнётся метель.

Тут он не врал. Все жители Марш Мэриголда рано или поздно учились сами предсказывать погоду, ведь ведьм в округе не было, и положиться на их предсказания, как в других городах, они не могли.

Флориан обезоруживающе улыбнулся, ничуть не уязвлённый прохладным ответом.

– В таком случае я могу рассчитывать, что вы покажете мне дом в удобное для вас время?

Морган заметил предостерегающий взгляд Теодора, который так и кричал: «Умоляю, никакой грубости!» Да ему и самому не хотелось откровенно грубить Флориану. Он покачал головой.

– Боюсь, что у меня не так много времени, и я редко появляюсь в Марш Мэриголде. Не говоря уже о том, что и смотреть там особо не на что.

Флориан открыл было рот, собираясь возразить, но Морган ещё не закончил.

– Однако если вам так необходимо взглянуть на дом, то ладно, вы можете проводить меня вместе с Теодором.

Друг взглянул на него с удивлением, а Флориан принялся благодарить. Но Морган просто выбрал из двух зол меньшее. Если сейчас он откажет ему, то с того станется самому заявиться и что он тогда будет делать? Оставит Флориана за порогом? Чтобы тот растрепал об этом всему городку? Моргану необходимы остатки хорошей репутации и приятельского отношения горожан, ведь большая часть и того и другого сгорели в пожаре, устроенном Ровеной. Вернее, завладевшим её телом призраком, но для пострадавших это ничего не значило. Такую версию событий они бы и слушать не стали.

И вот они вышли… «в ночь» – не совсем подходящее определение, потому что время только приближалось к четырём, но зимой в здешних местах в этот час стояла если и не абсолютная темнота, то глубокие сумерки. И после них ночь опускалась очень быстро – она накроет их если не на подходах к Рованберри, то когда Теодор и Флориан будут возвращаться уж точно.

Стоило им сделать шаг за порог, и мороз тут же схватил их за горло. Он явно вознамерился выдавить из лёгких весь воздух и заставить бежать, ища защиты в домашнем тепле. Увы, если Теодор с Флорианом могли так поступить, то Морган нет. Однако он бы обрадовался, прогони мороз нежеланных попутчиков обратно в дом.

Но Флориан, похоже, твёрдо вознамерился увидеть Рованберри, а Теодор не оставил бы своего гостя одного и особенно – наедине с Морганом.

Признаться, он надеялся, что по дороге до городских ворот эти двое передумают. Ветер бесновался так, что даже привыкший к долгим прогулкам на природе в любую погоду Морган немедленно продрог. Он покосился на Флориана. В своём светлом пальто, зауженных брюках и лакированных туфлях, явно неподходящих для лазанья по сугробам, тот выглядел как столичный хлыщ. Из тех, что и несколько сот метров не могут пройти, а берут карету. И всё-таки держался молодцом.

Ни слова не было сказано, когда они проходили через ворота и потом, когда шли до Рованберри. Бросая взгляды на Флориана, Морган заметил, что тот дышит всё тяжелее и явно не прочь немного отдохнуть. Но они и так шли довольно медленно, а остановка в такую погоду принесла бы больше вреда, чем пользы.

Глядя на Флориана, Морган понял, что просчитался. Если он сейчас не предложит им войти, то это будет выглядеть ещё хуже, чем если бы он не открыл дверь Флориану, приди тот в любой другой день. Сам Морган так привык к долгим прогулкам в подобную погоду, что не подумал, насколько тяжело это будет для столичного дворянина, никогда не сталкивающегося с бездорожьем и суровой зимой глубинки Филсвуда.

Захотелось побиться головой о дерево, благо тут их был целый лес – выбирай любое. Морган замедлил шаг, проклиная себя за глупость. Что теперь? Сможет ли Теодор обелить его в глазах Флориана, если он сейчас просто закроет перед ними дверь и им придётся тащиться обратно в Марш Мэриголд?

Нужно было решать, что для него важнее – остатки хороших отношений с соседями или сохранность гримуара. Морган готов был рискнуть гримуаром, если бы дело касалось только его. Но Каролина не простила бы ему такого, не говоря уже о том, что теперь гримуар оказался гарантом будущего Ровены. Если не получится найти деньги другим путём, они должны его продать, чтобы сестра не отправилась в одно из тех ужасающих заведений в Старсбурге, о которых ходило столько слухов.

Флориан смотрел на дом так, будто действительно его видел. Морган даже подумал, что тот видит в темноте лучше прочих. Некоторые ведьмовские роды, особенно древние, имели свои таланты. Или он действительно настолько хороший актёр.

Моргану не нравилось, как пристально Флориан разглядывает дом. Глядя на него, он только укрепился в своём решении. И, когда Теодор начал говорить о том, какая ужасная на улице погода, а ведь им ещё идти обратно – с явным намёком, Морган ответил:

– В самом деле. Вам лучше поторопиться.

И закрыл дверь перед растерявшимися мужчинами, явно рассчитывавшими на приглашение.

Глава 11. Здесь не умирают

Ровена «опросила» несколько душ из самых разных эпох и пришла к двум выводам. Во-первых, в прошлом замок Шаллоу принадлежал ведьмовскому роду Блэкбёрдов. Во-вторых, самым старым душам около шестисот лет. А значит, причины такой необычной активности кроются именно в этом времени – шесть сотен лет назад.

Историю Ровена едва знала. В школе они её изучали, но, выпустившись оттуда, она за год забыла абсолютно всё. Живя в глуши и не видя ни людей, ни ведьм, кроме своей семьи, Ровена не чувствовала необходимости в этих знаниях. Она даже не помнила, как зовут их нынешнего короля, не говоря уже о его семье и прочих.

К счастью, «Соулсикер» оказался действительно первоклассной клиникой. Здесь заботились не только о пациентках, но и о персонале. Ровена довольно быстро выяснила, что в замке есть небольшая библиотека. Осталось только отыскать способ туда попасть. Некоторым пациенткам это разрешалось, и она должна стать одной из них.

В Летнем крыле был свой доктор – Чарльз Малькольм. Молодой и недовольный своим назначением, как поведала Ровене всё про всех знающая Глэдис.

– О-о, ты хочешь побольше знать о Чарльзе? – Заговорщически протянула она, когда Ровена передала ей листок с записанным на нём вопросом. – Понимаю, он настоящий красавец и так галантен! Садись, расскажу всё, что знаю.

Только началась дневная прогулка, и они устроились на скамье под деревьями в дальнем конце двора, докуда большинство пациенток не добредало, предпочитая держаться центра.

– Итак, – с довольным, почти гордым видом начала Глэдис, а Ровене только оставалось гадать, где же она раздобыла все эти сведения, – Чарльз Малькольм. Сын графа Малькольма – известного психиатра. Но они, насколько я знаю, совсем не ладят. Граф был рад, когда сын решил пойти по его стопам, вот только взгляды Чарльза и графа на психиатрию в итоге оказались очень разными. Наш доктор проповедует совершенно другие истины, нежели его отец. Я, может, и была пациенткой психиатрической клиники пару лет, – Глэдис хихикнула, словно удачно пошутила, – но в психиатрии ничего не смыслю. Так что единственное, что могу сказать про спор отца и сына – Чарльз придерживается новейших взглядов, на которые большая часть психиатрического сообщества смотрит скептически. Поэтому его и определили в Летнее крыло – нас ведь по-настоящему лечить не надо. Они не хотят подпускать Чарльза к пациенткам, а он хочет применить свои знания на практике. Неудивительно, что он недоволен.

Ровена всё ещё раздумывала над услышанным, когда они возвращались в замок. Если у этого доктора такие передовые взгляды и к ведьмам он никакого отношения не имеет, то, может быть, с ним не так уж сложно будет договориться.