Дед Мороз из подземелья

ГЛАВА 1. Чудовище и Ангел

Настоящее зимнее очарование в виде белого пушистого покрывала, совсем лёгкого морозца – ровно такого, чтобы только немного скрипел снежок под ногой, полное безветрие и бесконечно синее небо с красивыми молочными облаками, выдающими редкие игривые снежинки, – всё это радовало глаз и душу с утра. Но теперь уже был поздний вечер, и ушедший день безвозвратно сожрал всю красоту и безмятежность, разочаровав неожиданным потеплением и оттепелью.

Её замшевая обувь на низкой подошве тонула в серой хляби, оставшейся на дорогах большого города после утренних красот. Бесконечно длинные ноги, рельефно очерченные идеальными мышцами, точёная хрупкость, копна роскошных каштановых волос, стоит только их распустить по плечам и спине, и гордая посадка головы на стройной шее балерины – всё это сполна досталось её сестре, которая порхала сейчас атласом пуантов над полом театральной сцены и радовала толпу соотечественников и иностранных зрителей. А перед нами шлёпало по лужам одного из тёмных переулков усталое, хоть и стройное, существо в заляпанных джинсах, старательно пыхтящее над тщетностью выбора чистой дороги перед собой. Выбирать участки посуше ей приходилось, перегнувшись над большим удлинённым предметом, по очертаниям напоминающим гитару в мягком чехле. Она обнимала её двумя руками перед собой, как бывает, если предметом очень дорожат. Из кармана белой куртки раздался телефонный вызов.

– Ну что, Копейкина, где жизнь прожигаешь? – язвительно, но вместе с тем весело раздалось из смартфона, стоило добыть его из кармана.

– Сама ты… Копейкина, – прошипела обладательница белой куртки, продолжая прижимать гитару одной рукой к себе и одновременно тряся ногой, чтобы смахнуть с замшевого сапога слякоть, в которую только что угодила. Она окончательно остановилась возле какой-то грязной лужи.

– Я уже Алябьева! – гордо сообщил весёлый голос. – Ты не забыла мою шикарную свадьбу, Копейкина? – и, не дожидаясь ответа, новоиспечённая Алябьева надуто продолжила: – У меня третий акт закончился, а ты так и не пришла!

– Трагедия, – односложно подытожила Копейкина, окончательно отчаявшись убрать грязь с ноги, и вздохнула, злобно уставившись в темноту сырого переулка.

– Ты так и не ответила! – требовательно звенел голос из телефона. – Где ты там была, пока я тут с бывшим оттанцевала весь спектакль перед своим Алябьевым?! Ты бы видела, как он меня подбрасывал в поддержках! – раздался счастливый смех из телефона. – Как никогда! Даже ошибся один раз перед заходом на фуэте… Такой весь встревоженный и… – последовал театральный вздох и затем снова прозрачный смех. – Что ты молчишь?!

– Трагедия, – отозвалась Копейкина, глядя на свои замшевые угги.

– Что ты всё со своей трагедией?! – возмутилась балерина.

– Ну правда же, твоему Шушарову отплясывать теперь вместе с тобой перед Алябьевым – полная трагедия. Новую постановку я уже на генеральной видела – всё очень красиво! А остальное мне и видеть не надо, я и так всё знаю.

– Тоже мне, сестра! – продолжала отчитывать Алябьева. – Что ты там знаешь?

– Знаю, что ты сохнешь по своему Шушарову до сих пор, а он – по тебе! Но для полного счастья тебе потребовалось, чтобы ещё и Алябьев на это всё смотрел и ревновал, – внесла ясность Копейкина.

– Но лучше ведь быть женой постановщика, чем танцовщика… хоть и первого, – безжалостно рассуждала балерина. – А Шушаров и так от меня никуда не денется. С кем ещё меня Алябьев поставит в пару, как не с ним? Пусть хоть обревнуется! А мне надо же было женить Алябьева на себе, пока он освободился от бывшей! – она понизила голос: – Ой, что-то я тут разоралась… У нас тут, знаешь, есть кому Алябьеву всё передать и…

– Трагедия, – вздохнула Копейкина.

– Что ты всё?.. – нетерпеливо вскрикнула балерина.

– А что, не трагедия?.. Ради красивой фамилии ты готова на горло себе наступить, лишь бы стать Алябьевой, а не Шушаровой.

Балерина хмыкнула:

– Ну сама послушай: Полина Шушарова, и это после Копейкиной – было бы на что менять! – с отвращением произнесла она, а потом полным достоинства голосом добавила: – Или Полина Алябьева! А?! Где лучше звучит?

– Лучше там, где тебя любят, Поль, – вздохнула Копейкина.

– Глупости! Меня все любят! – отчеканила звенящим голосом Полина в прошлом Копейкина. – А на горло я себе не наступала! – она явно пыталась что-то доказать сестре. – Это я на Шушарова во втором акте пуантом наступила. Ты бы видела! Он так смотрел снизу!.. Ахахаха… как когда-то… Это такие воспоминания! Его умоляющий взгляд снизу, и я сверху…

– Не продолжай, – скривилась Копейкина.

– Ладно, – смирилась Полина, – но всё-таки, где ты была? Ради чего ты пропустила мою премьеру с Шушаровым? Мы были неподражаемы!.. А Алябьев так смотрел из зала!.. А у тебя было лучшее место рядом с ним, между прочим!.. Ты бы сама услышала, как вздыхает мой Алябьев…

– Да, это трагедия, конечно, – съязвила Копейкина, – не услышать вздохи Алябьева.

– Хм!.. Дай угадаю… Сидела любовалась на своего капитана Майорова допоздна? Когда уже ему дадут майора? Ха-ха… Пока ещё у него неплохие перспективы! Выходи за него, Геля! Будешь – Майорова. Всех своих лейтенантов – забудь! Им до тебя ещё расти и расти, чтобы жениться.

– Полина, замолчи!..

– Да, ладно, Копейкина!.. Не надоела тебе эта дурацкая фамилия? Папаша Копейкин давно сбежал и забыл, как нам это наследство оставил. А мама, кстати, даже не стала свою менять. Лучше бы и нас не записывала мелочёвкой какой-то… Так когда свадьба?

– Ты обалдела? – выпучила глаза в темноту Геля Копейкина. – Какая свадьба?!

– С майором Майоровым! – покатилась со смеху Полина. – Раньше даже не думай его баловать! Пусть сначала звание получит!

– Полина!..

– А что?..

– Ну то!.. Он почти женат вообще-то… на старшем лейтенанте Похлёбкиной…

– Ахахаха… на Похлёбкиной… – зашлась Полина. – Ей, конечно, тоже хочется фамилию исправить.

– И вообще, он мне не нравится! С чего ты взяла?! – раскраснелась Копейкина.

– Ой, да ладно! Знаем мы!.. – снисходительно фыркнула сестра.

– Что вы там знаете?! – возмущённо воскликнула Геля и, забыв обнимать гитару, отставила её от себя, придерживая за гриф. Гитара слегка загудела от лёгкого тычка в асфальт, и Копейкина, опомнившись, снова прижала её к себе. – Слушай ты, Алябьева с Шушаровой! Хватит там маму настраивать! Она мне и так все уши прожужжала с этим Майоровым! Не хочу я с ним!.. И вообще, у него живот!.. Почти… Вот!.. А сегодня я не его ждала!.. Но его, конечно, но только, чтобы он ушёл! А мне из вещдоков надо было электрогитару на пару дней стащить, пока её в другой статус не перевели. У нас тут один из подозреваемых вдруг свидетелем стал… Гитару должны вывести из списка вещдоков и вернуть законному владельцу. А я ещё не попробовала, как электрическая звучит!.. Не знаю – покупать или нет, дорого же! Я же не могу бренчать в отделении…

– Ахахаха… Так это я тебя застукала? Домой вещдоки таскаешь? Преступница! Ахахаха… Но ты не дома… я слышу какие-то звуки!.. Ты на улице? – требовательно взывала Полина.

Геля немного повернула голову, осматриваясь:

– Вообще-то… я в какой-то грязной подворотне… И лучше бы поскорее убраться отсюда, просто не хотела чужую гитару по улицам домой тащить, решила обойти переулками… – она опасливо обернулась. Позади действительно раздавались тихие зловещие звуки, как будто тяжёлый металл скрежетал или тёрся о другой металл. Но видно было только поблёскивающую всплесками дальних фонарей лужу. Скорее даже слякотное болотце, образовавшееся из недавнего снега.

– Ладно, – миролюбиво отозвалась Полина из телефона, – продолжай созерцать свою подворотню, но завтра, чтобы была у нас! Новый год – ты не забыла? У нас будет шикарно! И Шушаров придёт, он мне уже преподнёс ёлочное украшение в виде пуантов, посмотрим, что завтра подарит. Ещё там из наших кое-кто будет… Ну и послушаешь, как Алябьев вздыхает! А можешь прямо сегодня к нам… – продолжала щебетать сестра, частично заглушая тревожный скрежет.

– Да, трагедия… – на автомате проговорила Копейкина, всё тщательнее всматриваясь в серую слякоть.

– Не трагедия! А найдём и тебе кого-нибудь кроме Майорова! Должен же быть выбор! Какого-нибудь красавца из театралов… с длинными ногами и волосами… Шушаров тебе подошёл бы, но я его не отдам, мне самой пока нужен!.. Геля, ты где? Ты хочешь красавца с длинными волосами? – беззаботно вопрошала балерина.

– Мне стриженные парни нравятся, – оторопело произнесла Геля, беспомощно озираясь посреди тёмного переулка.

– Ахахаха… Я же говорю, у тебя к Майорову слабость… – смеялась сестра, – всё-всё! Я тебе уже пожелала к Новому году длинноволосого! Не отвертишься!.. Брось свою слабость!.. Ахахаха…

– На меня правда, что-то слабость накинулась… какая-то… – странно прошептала Копейкина.

– Геля, что ты там делаешь?.. – встревожилась наконец жена Алябьева. – Что с тобой?!

Вместо ответа на этот вопрос раздался душераздирающий вопль Копейкиной, и она впилась за неимением другого спасения в гриф чужой электрогитары сквозь тканевый чехол. Из лужи показались горящие глаза и уставились они прямо на неё, а над ними расплескались и частично слепились скученным грязным безобразием волосы, которые тоже, как и глаза, как бы светились странным желтоватым светом. Одновременно с этим часть мути вместе с комьями слякотного снега из лужи куда-то слилась, и стало очевидным, что голова, увенчанная слипшимися космами, торчит из люка, тускло подсвечиваясь оттуда же.

– Гелечка, не молчи! Что там?! – вскричала Полина.

– Чудовище… – еле вымолвила Копейкина.

– Беги оттуда!!! – завопил телефон.

Но Геля вместо бега включила другой инстинктивный позыв и с размаху саданула электрогитарой по грязной голове непонятного существа, выронив одновременно с этим свой телефон. Однако, Копейкина не была прославленной гольфисткой или хоккеисткой, обладающей поставленным ударом, а ещё изрядно переволновалась, и прежде чем увесистый музыкальный инструмент угодил в существо, он саданул по дну лужи и только потом окончил траекторию у лица чудовища. Чудовище в свою очередь проявило неплохую реакцию и частично увернулось от удара, подставив другую часть головы, но от изрядной порции грязной воды ему увернуться не удалось.

– Ду… ра!.. – закашлялось существо мужским голосом и отчаянно попыталось выжить, а не захлебнуться.

Телефон же дуры Копейкиной захлебнулся в остатках той самой лужи, сначала вопя ещё голосом её сестры «Беги!!» и «Копейкина!!!», а потом умолк окончательно. Сама Геля в напряжённом ожидании разглядывала голову в люке. Как только голова откашлялась, оттуда показалась рука и резанула ей в лицо светом фонаря:

– Симпатичная… – раздалось из люка после пары секунд изучения скукоженного от света лица. – А чё такая дура, Копейкина? – вслед за этим, не дожидаясь ответа, ловко показалось тело молодого человеческого существа мужского пола. Его глаза и слипшиеся от грязной воды волосы больше не светились, поскольку фонарь теперь был направлен в Копейкину, и засветилась она.

– Телефон… – беспомощно проскулила Геля.

– Да ладно, оживёт, – обнадёживающе заверил мокрый собеседник и, поковырявшись в луже, извлёк её телефон оттуда. Он подержал его над слякотью и немного потряс, сливая нечто безобразное из разъёмов смартфона обратно в лужу. Такое же серое безобразие капало с его волос на куртку. – Мой после воды всегда работает, сто раз ронял, – он протянул ей безжизненный мокрый аппарат и, достав свой, явно дорогой смартфон, продемонстрировал и его.

– У меня на такой денег нет, – Копейкина с выражением страдания на лице приняла свой телефон обмякшей рукой.

Собеседник философски пожал плечами, засовывая фонарь в какой-то бесконечный накладной карман куртки, а телефон в нагрудный, потом накрыл люк крышкой, привычно и быстро надвигая её точно на место. Его куртка, не по сезону тонкая и длинная, разъехалась, когда он поднялся, и из-под неё показался комбинезон, похожий на рабочий, только не такой бесформенный, как обычно бывает на людях рабочих профессий, а более качественный со множеством заполненных карманов. Только всё это на нём было изрядно потёртым и грязным. Он поёжился и скорее застегнул куртку на молнию, откидывая длинные мокрые волосы назад.

– Потерял там резиночку, – кивнул он на люк.

– Резиночку? – оторопело повторила Геля, переводя взгляд с необычной одежды и высоких ботинок на лицо, которое вдруг оказалось выше, чем её собственное, вместо того, чтобы болтаться под ногами. И ещё, если бы оно не было таким грязным и не обрамлялось слякотным беспорядком волос, то было бы вполне приятным, хоть и покрыто неравномерной щетиной.

Собеседник скривился и покачнулся на неверных ногах, схватившись за голову в месте ушиба. Копейкина ухватила его за вторую руку у локтя, удерживая от падения. Он выдавил какой-то невнятный сдержанный стон.

– Как тебя зовут-то? Копейкина… – с усилием выговорил он, утыкая в неё тяжёлый взгляд из-под нахмуренных довольно широких бровей.

– Ангел… ина… – запнулась она, коверкая имя.

– Хреновый из тебя ангел! – недовольным голосом выговорил он. – Чуть не вырубила совсем… и не утопила… – он потёр голову. – На меня и так пол-лужи вылилось, пока вылезал, – он поёжился, разглядывая её.

Ангелина сочувственно поморщилась, глядя на его мучения:

– Шишка, наверное… да? – она неуверенно вытянула руку к его голове. Он вроде бы не сопротивлялся, и она легонько пощупала место, пострадавшее от удара гитарой где-то между макушкой и затылком сбоку. – Холод надо приложить, – виновато сказала она.

– По-твоему, мне не достаточно холодно? – с претензией спросил он.

Она с сожалением оглядела его голову, облитую из лужи, что-то вспомнила и полезла в рюкзак, висевший до этого у неё за спиной. Она достала оттуда белую трикотажную шапочку, не отмеченную никакими женскими украшениями, и протянула ему:

– На!.. Надень, потеплее будет.

– Да ладно… – усмехнулся он, покачнувшись, – капюшон есть, – и скрылся под глубоким капюшоном куртки.

Поздний декабрьский вечер не обещал тепла и уюта, и Геля сама натянула свою белую шапку на голову. Недлинные волосы весело растопырились из-под края шапочки. Ставший почти невидимым собеседник внимательно оглядел её ещё раз из-под капюшона и в ответ на расширенные глаза пригласил жестом в темноту переулка.

– Провожай меня теперь! – насмешливо потребовал он. – А то не дойду, – и взял крепко за руку, опираясь на неё.

– А-а… может, надо в больницу, голову показать? – участливо предложила она.

– Это тебе надо! Голову показать… – огрызнулся он.

Она насупленно засопела, посмотрела в сторону отдалённого света с улицы, потом в ту темноту, куда они собирались двигаться, но никак свои сомнения не обозначила. Зато она вспомнила про гитару, потому что, как только они тронулись с места, та издала странный немузыкальный звук. Копейкина приподняла инструмент за верхушку, которая теперь жила какой-то отдельной жизнью от тела гитары и издала утробный вопль.

– Слушай, ты уже второй раз так вопишь, – недовольным голосом констатировал человек в капюшоне, но, поняв, что причина кроется на этот раз в чёрном чехле, спросил: – Что там у тебя?

Копейкина неверными руками открыла молнию и ещё раз не то вскрикнула, не то крякнула, после чего с ужасом на лице уставилась в капюшон. Парень как будто сомневался, сочувствовать ей или выговаривать очередную порцию колкостей. И, похоже, он не смог удержаться ни от того, ни от другого:

– Поменьше будешь размахивать!.. – злобно высказал он, после этого лицо в сумраке капюшона немного смягчилось. – Ну чего так убиваться-то?.. – он нехотя раздвинул мягкий чехол пошире. Увидев, что голова гитарного грифа практически отпала от самого грифа и держится почти на одних только струнах, он прокомментировал: – Ну, Китай – дешёвка… Даже обидно таким говном по башке получить…

– Это же «Фендер»… – потерянным голосом возразила она.

– Ну Фендер!.. И что? Всё равно дешёвка. Девять тыщ раньше стоила такая, сейчас – не знаю. Ты думала, они все модели в Америке делают?…

Она кивнула.

Он, усмехнувшись, помотал головой, но тут же скривился, взявшись рукой за ударенное место.

– Болит? – посочувствовала Копейкина.

– Лучше не шевелить сильно, – проскрипел он, – а то… как будто там сковорода… застряла…

– Прости, – сокрушённо попросила она и всхлипнула.

– Да ладно… не убила вроде… – успокоил он.

– Я… да… – покивала она, – я понимаю. Прости… но… мне нельзя было её ломать, мне вернуть надо… такую же… эту… – заплакала она.

Он вздохнул, глядя на неё, и нехотя спросил:

– Что, совсем денег нет?

Ангелина помотала головой:

– Есть… я бы нашла, но… Даже если девять тысяч, мне нужна эта…

– Да отремонтируешь!.. Дешевле даже обойдётся… – он недоуменно пожал плечами на её слёзы. – После праздников найдёшь. Есть специалисты, всё сделают за неделю… Может, даже незаметно будет, там укрепляют и склеивают. Если спецклеем фендеровским, то будет держаться ещё лучше, в этом же месте точно не сломается.

Но Копейкина разрыдалась окончательно:

– Мне второго на работу… дежурство… – сквозь слёзный поток вставила она, – я должна вернуть… я не могу ждать конца праздников…

– Блин… – он собрался ещё что-то сказать, глядя на её горе, но не говорил, а только открывал и закрывал рот. – Ладно, не реви! Я знаю, где такую взять, – наконец решился он.

– Такую же?.. – дрожащим голосом спросила она.

Он ещё раз отодвинул одну створку чехла, рассмотрев гитару, и, нахмурившись, застегнул гитарный кофр:

– Точно такую же, – мрачновато пообещал он, – фендеровский Китай, возможно, того же года выпуска. Новую всё равно нет смысла покупать, если у тебя чужая… Она будет отличаться.

Копейкина с надеждой уставилась на него мокрыми глазами, но больше не плакала:

– Я найду деньги, я заплачу… – начала она.

– Да ладно, это не важно, – отмахнулся он.

– А как тебя зовут? – с готовностью спросила Ангелина.

Парень с сомнением взглянул на неё из-под капюшона:

– Пусть будет Ваня, – нахмурился он, – пока…

– Пока? – удивилась она. – Ты не хочешь говорить настоящее имя?

– Слушай, тебе зачем?.. – мрачно глянул он. – Я готов откликаться на Васю.

– Ты сказал – Иван, – растерялась она.

– Ладно, Иван, – сразу согласился он и приступил к инструктированию: – Значит так, сейчас проводишь меня, – он показал в сторону продолжения переулка, – здесь недалеко. Запомнишь место и придёшь первого, раз тебе ко второму гитара нужна. Пораньше, часов… когда ты очнёшься после Нового года?

Копейкина пожала плечами:

– Когда нужно, я не пью…

– Тогда приходи в восемь… или в семь…

Она удивлённо подняла брови, но кивнула, соглашаясь на ранний визит первого января.

– Поедем в одно место, пока там никого нет… Будет тебе гитара. Китайское говно, как ты любишь…

– Ладно, спасибо… А-а… денег сколько нужно?

– Ничего не надо. Только телефон свой восстанови как-нибудь до этого времени. И чтобы программа была для вызова такси.

– А с твоего нельзя такси вызвать? – удивилась Ангелина. – Я бы заплатила в любом случае сама.

Он что-то напряжённо сообразил:

– Первого?.. – и ответил: – Не, с моего лучше пока не надо… Свой принесёшь.

Она испуганно кивнула.

Он нахмуренно вздохнул, оглядев её ещё раз, взял у неё гитару, но от помощи не отказался, а наоборот навалился ей на плечи второй рукой как раненый солдат. Копейкина удивлённо двинулась вдоль тёмного переулка. Было не совсем понятно: то ли он неуклюже обнял её, то ли пользуется как опорой.

ГЛАВА 2. Склад

По мере того, как они шмякали ногами по слякоти, света от фонарей с улицы и из окон домов переулка становилось всё меньше. И вообще, дома здесь не выглядели жилыми. В этом районе жизнь кипела больше по будням, распахивая двери конторским служащим и арендаторам недорогих офисов. А теперь уже все разошлись по домам в надежде встретить главный праздник года в более уютных местах. Кое-где пробивался дежурный неяркий свет сигнализации из окон первого этажа или застеклённых входных дверей. Из чего легко было догадаться, что при желании можно прибегнуть к крайней мере ради своего спасения, разбив пару таких стёкол, и надеяться на помощь полиции или охраны этих помещений. И Копейкина, шаря глазами по этим световым пятнам переулка, видимо, что-то такое и соображала, таща своего подбитого солдата с сомнительным именем и репутацией. Она с тоской посмотрела на гитару в его другой руке, явно сожалея, что лишилась оружия.

– А… ты где-то здесь живёшь? – робко спросила она.

– Нет, – односложно ответил он, – не здесь… ночую иногда…

– А куда мы идём? – ещё тише осведомилась она, но всё-таки старалась делать голос бодрым.

– Да тут… недалеко… – после этих слов он неожиданно приналёг на её плечо сильнее и повлёк в тупиковое ответвление переулка, где было совсем уж мрачно и тихо. С провисшего провода оторвалась крупная капля и упала Копейкиной на нос. Она вздрогнула и подняла голову. Небо в проходе между притихшими крышами зданий казалось зловеще-синим.

– Не дёргайся, – посоветовал попутчик, – почти пришли.

Он приостановился. Она тоже. Впереди их путь упирался в высокий забор. Справа от них мрачнел старый заброшенный дом с выбитыми стёклами и расписанными стенами. Слова, написанные там, хоть и были плохо различимы в темноте, но однозначно приличными не являлись. Подбитый ослабил напор, и Копейкина с облегчением высвободила плечи. Их взгляды встретились. Но его глаз почти и не было видно под капюшоном, поэтому можно было с уверенностью наблюдать только за отблеском в её расширенных глазах. А его выражение лица могло быть в этот момент как удивлённым, так и изучающе-мрачноватым. А, может, оно являло собой всё сразу.

– Так ты в заброшке ночуешь?.. – уточнила Копейкина. – Ты – бомж? – с каким-то сочувствием прозвучала она. Но всё же её голос предательски дрогнул, и невозмутимостью обезоружить не получилось.

– А ты можешь предложить что-то получше? – насмешливо прозвучало из капюшона.

Копейкина лишь неуверенно прочистила горло в ответ и потянула к себе гитару, нащупав надломленный конец грифа под чехлом. Но он не поддался, оставшись подмышкой у предполагаемого бомжа. Он выдержал паузу, как если бы был знаком с напутствием Станиславского об успехе таких театральных пауз у зрителя, и только потом ответил:

– Не бомж! Чё сразу бомж-то? – его возмущение тоже было ненатуральным и попахивало театральностью пополам с насмешкой.

Копейкина нервно хмыкнула:

– Ну разве что у тебя под этой заброшкой шикарное подземелье, – её язвительность тоже звучала не слишком убедительно.

– Под землёй много интересного, – уверенно ответил отрёкшийся от звания бомжа и шагнул к дому напротив заброшенного, по виду являющемуся складским помещением с глухими стенами без окон и единственными воротами, – можно и шикарным иногда назвать… это как посмотреть… – он остановился у широких ворот со следами ржавчины и всё теми же непристойными надписями и выжидательно направил свой капюшон, а значит и взгляд в Копейкину.

Она неуверенно прошлёпала по зимней слякоти к нему. К ночи стало кое-где подмораживать, и от этого слякоть чавкала ещё громче, ломаясь под ногой тонкой кожицей льда.

– Осторожно, тут к воротам горка подходит, – как только он это проговорил, вытягивая к ней руку, её замшевые сапоги на плоской подошве сделали несколько скользящих движений, безуспешно пытаясь зацепиться за обледеневшую поверхность небольшой горки, а Копейкина замахала руками, изображая мельницу, и закряхтела. Он выронил её гитару, но зато ухватил Копейкину двумя руками выше локтей. Она была спасена, но лишь на полсекунды, а затем они оба заперебирали ногами и рухнули в водянистую сырость растаявшего снега.

Он невольно ругнулся, зависнув капюшоном над её лицом, а Копейкина, не зная что ещё сказать, выдавила из себя:

– Трагедия…

– Да, мокро, – подтвердил он.

– И больно… – скривилась она, втягивая воздух сквозь зубы и подбирая к себе ногу.

– И голова опять… – пожаловался он.

– Ударился? – посочувствовала она, кривясь от собственных ощущений тоже.

– Нет, мне твоей китайской лопаты хватило, – заверил он, лёжа на ней половиной корпуса.

Они встали совместными усилиями – она, неуверенно прихрамывая, а он, придерживая её за локоть и талию. Но, переступив один раз, они снова чуть не повалились, в основном благодаря усилиям Копейкиной. Он стал наугад хватать её где придётся в попытках задержать в вертикальном положении, а она сначала постаралась убрать его объятия со своего зада, но в итоге лишь крепче ухватилась за его руку на себе. Через несколько хаотичных пошатываний и взмахов они наконец застыли, обретя хоть какое-то равновесие, и тяжело дыша друг на друга.

– Ты мокрая… штаны… – в конце концов сказал он.

– Это джинсы, – поправила она, вглядываясь в темноту капюшона, почти накрывшего и её тоже.

– Да… я понял, – едва кивнул он и пошевелил рукой, чтобы убрать. Но Копейкина не отпускала его, вцепившись изо всех сил. Он удивлённо вскинул брови, разглядывая её лицо.

– Трагедия… в смысле… просто упасть опять боялась… – смутилась она, отпихивая его руку от себя. Он сразу послушался и отпустил её.

– Ты очень много падаешь, – сказал он, не сводя с неё глаз, таким тоном, как будто это был комплимент.

– Подошва скользкая, – оправдалась она, – утром другая погода была, хотелось погулять потом… похрустеть снегом…

– Да? – искренне удивился он. – Я не видел. Три дня назад, кажется, тоже всё таяло.

Он протянул руку, и Копейкина с готовностью схватилась за неё. Они маленькими шажками аккуратно пробрались по горке к воротам. Пока она держалась за массивный накладной замок, он наклонился за гитарой.

– Опять ей досталось, – пожалела Копейкина.

– Ничего, я тебе другую… – он вдруг заскользил и чуть не упал навзничь, задорно размахивая гитарой, но её одной рукой успела схватить Копейкина, по-прежнему держась второй рукой за замок, и подтянула к себе и гитару, и того, кто держался за неё. Оба товарища по несчастью приникли к воротам, едва справляясь с дыханием и прижимая гитару между собой.

– Там уже что-то страшное, – пропыхтела Копейкина, кивнув на торчащий между ними чехол.

– Ага, – покивал и он.

– Ага, – согласилась она, – полная трагедия.

– Теперь да, – снова кивнул он.

– Ну тогда, может, я пойду? – спросила она невпопад, разглядывая лицо под капюшоном.

Он кивнул утвердительно, но ответил:

– Нет… мы ещё не дошли.

У неё глаза поплыли куда-то на лоб от удивления, а ресницы одного из них застряли в перекошенной набок шапке.

– Там… – кивнул он на ворота, к которым они прижимались, – тебе запомнить надо, а то не найдёшь потом…

– А-а… – испуганно кивнула она, – трагедия…

– Да… то есть, ничего страшного… Смотри… тут дверь в воротах… – они оба скосили глаза на узкую железную дверь, вмонтированную в ворота.

– И замок, – резонно заметила Копейкина, уже не так громко дыша.

– Да, но он ничего не закрывает… Плиточник оставил его, когда воры петлю с ворот срезали. Приварил для бутафории.

Копейкина заинтересованно рассмотрела солидный замок, оттопыривая от него пальцы:

– А кто такой плиточник?

– Не важно… Ваня… потом поймёшь… там… – он кивнул на железную дверь.

– Вы тут все Вани, что ли?

– Не важно… Пощупай за дверью! – он подсунул подушечки пальцев туда, где металл двери слегка отставал от самих ворот. – Я пользуюсь такой отмычкой, – он совсем немного расстегнул куртку и извлёк из маленького кармашка на комбинезоне какую-то загогульку, просунул за дверь и, пару секунд поискав вдоль неё, поддел какую-то металлическую защёлку, но тут же вернул на место. – Попробуй! У тебя и так получится, пальцы тоньше… давай!

Копейкина просунула пальцы в дверной зазор и поводила вдоль него рукой. Очень быстро она действительно нащупала краешек подвижного металла и откинула вверх. Дверь отчвякнулась от ворот, и они, держась за неё и соскальзывая на вершине горки, пробрались внутрь.

Тёмное неотапливаемое помещение внутри оказалось огромным складом производственного назначения. Большая часть была занята штабелированными грузами прямоугольных форм, а слева в отдалении по смутным очертаниям угадывался большой станок для гидроабразивной резки камня. Вокруг него на деревянных паллетах были уложены мрамор и гранит в слэбах.

– Тут же холодно как на улице, – разочарованно и почему-то шёпотом сказала Копейкина, повернувшись к спутнику.

– Но зато не скользко, – ухмыльнулся он.

– Да, но как здесь можно спать? – недоумевала она, шаря глазами по затоптанному бетонному полу и огромным коробам перед собой.

– Здесь не надо… у Плиточника в каморке тепло. Пойдём, там подсохнем немного.

Он взял её за руку и повёл за собой между упаковками на деревянных поддонах, которые образовывали подобие узких улочек. Заметив, что Копейкина всё время оглядывается, он объяснил маршрут:

– Не так важно, где именно проходить, главное – двигаться направо, пока не упрёшься в стену, но вход всё-таки чуть ближе к середине.

Она уже не оборачивалась, и их тандем бодро проследовал до правой стены склада, безошибочно оказавшись как раз у двери с мутным стеклом вверху, сквозь которое пробивался настоящий домашний свет, обещавший хоть какой-то уют и обогрев. На деревянной двери в железных петлях держался массивный навесной замок.

– Тоже бутафорский? – предположила Копейкина.

Он весело кивнул:

– Угадала. Плиточник гордится своим изобретением, даже на сундук себе повесил.

– А сейчас он там? – она ткнула пальцем в дверь.

– Да, спит скорее всего, – он быстро расстегнул куртку сверху и, проникнув рукой внутрь, не мешкая извлёк длинный и тонкий металлический инструмент, слегка изогнутый, на одном конце которого было кольцо, а на другом крючок.

Всё это явно изумило Копейкину, но она продолжила вести дознавание:

– Там вроде музыка…

– Плиточник и не под такое может спать, – ловко нырнув инструментом вокруг дужки замка, он поддел сквозь дверную щель простой крюк, на который дверь была заперта изнутри, и открыл её. Массивный замок вместе с обеими петлями, скрывавший собой всё это, остался висеть на двери нетронутым. Копейкина озадаченно сосредоточилась на том, как необычный инструмент нырнул обратно за пазуху владельцу. Все движения были минимальны и выверены. Обычному человеку, даже привыкшему пользоваться различными инструментами и карманами на одежде, не удалось бы действовать с такой точностью. Над замком молнии едва растянулась уверенная ухмылка.

– Голова уже не болит? – с подозрением спросила Копейкина, понизив голос.

Ухмылка быстро стёрлась, и рот, вдохнув, ненадолго завис в обдумывании ответа:

– Болит, – в конце концов выдал он.

Копейкина решительно дёрнула дверь на себя и заглянула внутрь. На неё пахнуло сухим теплом с лёгкой взвесью запахов алкоголя и рыбных закусок. Вытянутая узковатая комната открывалась взору не сразу. Временным препятствием был старый холодильник. А уже за ним в свете свисающей с потока лампы, креативно прикрытой синтетическим женским платком, расположился стол из покоричневевших деревянных ящиков, накрытых большим куском мраморного слэба. На кожаном крутящемся кресле без одного колёсика, которое заменяла плотно скрученная газета, восседала всклокоченная дама неопределённого возраста в коротком бархатном платье, изображавшая грацию царицы Нефертити, а напротив неё на ящике сидел довольный чем-то молодой худощавый парень, разливающий красное вино из картонного пакета, типа молочного. Перед дамой стоял бокал на высокой ножке, достойный сервировать стол не самого дешёвого ресторана, а перед ним – гранёный стакан. И, если бы дама была чуть менее опухшей от прошлых возлияний и поаккуратнее накрашенной и причёсанной, то их союз являл бы собой пример сочетания роскоши и нищеты. Это с очевидностью подчёркивалось криво нарезанной селёдкой на тарелке и открытой баночкой красной икры, из которой торчала изящная серебряная ложечка. Позади всей этой эклектики стоял приличный диван с неприлично большой почерневшей дырой от маленького костра, но её почти прикрывало полосатое полотенце. Там же лежал телефон, транслировавший в пространство комнаты песни в стиле романтического шансона.

Увидев вошедших, парень мгновенно вспорхнул со своего ящика и подошёл к ним. Его довольная физиономия исказилась озабоченным выражением. Он несколько раз перевёл беспокойный взгляд с одного визитёра на другого и несуразно вымолвил:

– Аристократ… ты пришёл, да? – и глупо захихикал, показав кривые зубы.

– Как видишь, – последовал суровый ответ, и взгляд из-под капюшона заставил кривозубого слегка втянуть голову в ворот синтетической рубашки. Рубашка на нём была невнятно зеленоватой и новой, с магазинными складками и даже одной маленькой булавкой, оставшейся в воротнике от фабричной упаковки. Копейкина не удержалась и вынула иголку из воротника, который был не по размеру, как и вся рубашка, не обвисавшая на парне только потому, что была ещё новой и топорщилась.

– А то уколетесь… – извиняющимся голосом сказала она, показывая булавку, – здрасте… – кивнула она.

Он торопливо поблагодарил её и тут же отбросил булавку на пол, подпихивая дырявым кедом под холодильник. Брюки на нём совершенно точно были только что отглажены, потому что на них торчали вперёд заутюженные стрелки, а вдоль одной из них пролегла коричневая полоса от перегретого утюга. Казалось, что этот след ещё хранил в себе остаточное тепло. И хозяин помещения, растопырив свои ноги в синтетических брюках, как бы не пропускал гостей в комнату.

– Плиточник… в чём дело? Тебе Кривой мои шмотки принёс? – недобро нахмурился Аристократ.

– Да-а!.. – выпучил глаза Плиточник. – Всё здесь! Забирай… – он шагнул к огромному сундуку напротив входа и откинул крышку не с той стороны, где висел огромный замок, а с другой. Получалось, что крышка держится именно на этом замке, но несведущий в изобретениях Плиточника человек долго промучился бы с открыванием. Он извлёк длинную спортивную сумку, по виду тяжёлую, и с усилием протянул Аристократу.

– Чё ты суетишься?.. Я сам мог взять. Первого числа уйду отсюда, не волнуйся, как договаривались. Даже раньше, прямо с утра.

– А… а… – странно растопыривал рот Плиточник, втягивая голову в воротник, – может, ты ещё где-нибудь?..

– Что значит, где-нибудь?! – посуровел Аристократ. – Мы же договорились!

– Ну, понимаешь… я тут подснял кое-кого… – он обеими руками невнятно показал на даму с неухоженными волосами, – ты, я вижу, тоже подснял… Я рад! Что тебе тоже обломится… – выпучил он глаза, нисколько не стесняясь подснятую Копейкину. – Ну только можно не здесь, а?.. – умоляюще скукожился он.

– Да никого я не подснял!.. – заволновался Аристократ, глянув на розовеющую Копейкину.

– Понял! Понял! – Плиточник выставил худосочные ладони. – Значит, у тебя всё серьёзно!.. А у меня тоже серьёзно! – заторопился он. – Правда! – он слегка обернулся к даме и убеждённо сказал: – Приличная!.. Видишь, всё как у людей!

Приличная пьяно ухмыльнулась издалека и состроила нечто кокетливое неумеренно раскрашенным лицом под слова певца из телефона: «А я ревную не тебя…», после чего манерно отпила из бокала красненького.

– Думаешь? – насмешливо оценил Аристократ и, понизив голос, добавил: – Лет на пятнадцать тебя старше.

– Всего на восемь, – краем рта заверил Плиточник, – я паспорт видел.

– Да ладно, – не поверил собеседник, разглядывая даму, – это где ж её так помотало?

– Ну… – развёл руками Плиточник, – беременность, роды… дочка у неё… в садик водит, всё прилично!.. Сейчас ребёнок с бабулькой остался, угощаемся вот… – он просительно заглянул в глаза, как будто ждал одобрения.

– Разве от этого так опухают? – с сочувствием шепнул ему Аристократ.

– Ну… – снова вжал голову в плечи Плиточник, – приличная!.. Рубашку вот подарила к Новому году! – радостно отрапортовал он. – Только вино, говорит, пью…

– Это сегодня, – обречённо усмехнулся Аристократ, похлопав приятеля по плечу, – а обычно бормотуху с самогоном… А рубашку она не тебе покупала… размерчик не того…

– Конечно, не мне! – Плиточник и не подумал расстроиться. – Мы же только сегодня познакомились! – он напрягся, сжимая складки мыслителя на лбу, и озарился: – Рита!.. Не, Рая!.. Да фиг с ним, спрошу потом ещё раз… Подарила-то мне! – он гордо дёрнул за ткань рубашки на себе. – Слушай, мне никогда ещё рубашек не дарили!

– А, может, ей что-то другое нужно? – засомневался Аристократ и, прислонив сломанную гитару к холодильнику, расстегнул свою сумку. Он откинул пару аккуратно сложенных, но несвежих вещей и выдернул полиэтиленовый пакет, наполненный наличными деньгами – две банковских пачки из красных и синих купюр, а ещё другие наличные разного номинала в таком же количестве лежали там не совсем аккуратно. Он как бы взвесил пакет в руке и вперил взгляд в собеседника.

– Клянусь – не трогал! – выставил ладони Плиточник.

Но пакет ещё раз дёрнулся почти перед его носом.

– Одну взял… пятитысячную… – признался счастливый обладатель новой рубашки, – взаймы! Надо же угощать… Подарочек там… Потом ещё что-то…

– А я ещё удивился – угощение у тебя какое-то… щедрое…

– Ты про икру? – недоумённо вытянул лицо Плиточник. – Нет! Это как раз подарочек! Пусть кушает!.. – добродушно разрешил он. – Вот и ложечка старинная пригодилась, которую я на объекте как-то взял… А угощение – это вон: винишко, селёдка…

– Ну понятно… обмен у вас – рубашка на икру…

– Ну да!.. – засиял довольный ухажёр, но тут же озаботился чем-то. – Я тебе отдам! Такую же, красненькую, новую, не волнуйся!

– Ладно, – махнул рукой Аристократ, запихивая обратно деньги, – можешь не отдавать. Что с ночлегом? Мне всего две ночи перекантоваться…

– Ну, пожалуйста!.. – взмолился Плиточник. – Не у меня, а! – он поискал поддержки в глазах у Копейкиной. – Я бы не против! Вы оба – очень приятные люди! Групповушка, так групповушка… Да я боюсь, дама меня не поймёт… Ну и не смогу я на твоём фоне её покорять… – он перевёл умоляющий взгляд на Аристократа, – а мне надо!.. Может, у нас продолжится потом… Ещё раз, например… Это долгосрочная инвестиция!

– Засранец ты, Плиточник, – устало констатировал Аристократ, опершись на холодильник, и потёр в задумчивости голову через капюшон, но, наткнувшись на шишку, поморщился.

– Если б ты пришёл вчера, как собирался, я ваще не стал бы Ритку снимать… Хоть бы предупредил, что придёшь всё-таки… – он виновато поддёрнул худосочные плечи к ушам.

– Откуда?!! Предупредил… Я по каким-то шкуродёрам там лазил часами… ты думаешь, там сотовые антенны стоят, чтобы бесперебойную связь обеспечивать?!       (Шкуродёр – очень узкий лаз, буквально сдирающий кожу – сленг. – Прим. автора)

– А, может, ты в подземке перекантуешься? В метрополитен залаз всем известен… Не первый раз… а? – предложил худощавый. – И тепло там…

– Ага, с вонючками! Да?! – с претензией высказал Аристократ. – Я думал помыться и отоспаться у тебя…

– Ну ясно… – понимающе ухмыльнулся Плиточник, одобрительно оценивая Копейкину, – такую к бомжам не поведёшь.

Она уже не в первый раз смущённо захлопала ресницами и отвела глаза.

– Ничё такая… приличная… – закончил осмотр довольный Плиточник, – очень даже… Лучше моей, – шепнул он, задорно подмигнув ей, – а, может, с вонючками посидите? Ну там, подальше от них и ничё… Да, может, их и не будет почти… Спрячетесь, там закуточков много, и натискаетесь вдоволь! Я матрас дам… А то ещё у Барыги спросить… Деньга-то есть… снял бы угол, Аристократ!.. – он выжидательно уставился на него.

Аристократ безнадёжно вздохнул на это:

– Хватит тут тарахтеть… и смущать… – он бросил сочувственный взгляд на Копейкину, – она и не собиралась у тебя оставаться. Я просто показать привёл. А у Барыги всё на Новый год давно расхватано, сам знаешь. Я же на тебя рассчитывал… Хотел без риска отсидеться, недолго осталось. У Барыги твоего как раз и устраивают регулярное принималово… Среди вонючек тоже под праздник запал могут устроить… – он помотал головой в раздумьях.

(Принималово – задержание полицией. Запал – задержание, арест, иное нарушение планов посторонними лицами – сленг. – Прим. автора)

– А что это ты рюкзак на гитарный чехольчик сменил? У бродяг новая мода?.. – заискивающе поинтересовался Плиточник, почуяв скорое избавление от визитёров.

– Да я ж вчера ещё рюкзак утопил! – вскинул голову Аристократ. – Это её гитара…

– Да ты что!.. – сочувственно покачал головой собеседник.

– Угу… рядом с подземкой пролезал ракоходом, хотел сократить немного через известный всем залаз, рискнул… А там целый гей-парад дестроевцев каких-то забросился, тел двадцать, наверное, все под веществами… устроили вандализм на объекте… Другие кавесы их запалили, типа, их объект, драка наметилась… убегать пришлось необъезженным маршрутом… Продирался там на пузе, рюкзак впереди себя толкал, ну он и провалился в какую-то дырень. Я думал, достану… Жалко же, столько верья хорошего, снаряги всякой… – он разочарованно махнул рукой, – только зря провозился ещё сутки… Спустился ниже… Крюк сделал нехилый под половиной города… Спал там в обнимку с трубой отопления… всё мечтал, как к тебе доберусь и вытянусь наконец с удобствами на матрасе…

(Ракоход – узкий лаз, преодолеваемый на четвереньках. Залаз – подземный вход куда-либо. Гей-парад – большое сборище людей, настроенных на хулиганство и вандализм. Дестрой – порча, разрисовывание краской подземных объектов. Заброс – проникновение в подземный объект. Вещество – алкоголь, наркотическое, иное, влияющее на психику вещество. Кавес – низшая каста диггеров, имеющих целью порчу объектов и съёмку этого на видео. Верьё – верёвки для альпинистов. Снаряга – спецснаряжение – сленг. – Прим. автора)

– Ну… – пожал плечами Плиточник, – жизá… чё… Жалко, конечно, твою рюкзачину, знатная там была снаряга… Все завидовали… Ну налобник-то Petzi уберёг? – сочувственно скукожил лицо Плиточник.

(Налобник – фонарь, надеваемый на голову – сленг. Жиза – жизнь такая – молодёжный сленг. – Прим. автора)

– Да какой там!.. – вздохнул Аристократ. – Всё пропало, когда в эту дыру за рюкзаком сунулся… Ещё и башку потом отбил… – он глянул на виноватую и озадаченную чем-то Копейкину, – ну так, случайно отбил…

– Ну… это ты зря!.. – разволновался Плиточник. – Налобник французский… это ты зря-а-а… Как же без него?! – не на шутку распалился он.

– М-да… да… только обычный свет остался, ручной… – покивал Аристократ, – ещё и ты мне… под дых… Куда мне теперь?

(Свет – фонарик – сленг. – Прим. автора)

– Да шуруй в бомжатник! В зальчик там забуришься… железки потаскаешь, ты же любитель подкачаться… Вонючки это дело не любят, бухать чё-нить будут на праздник… А в качалке есть лавочка…

– Ты смеёшься? Говорю же, трое суток пролазил, половину из них – ракоходом, на карачках… Подкачайся и на лавочку… – съязвил он под конец.

– Слушай, – заговорщически приблизился Плиточник, – ну ты же не зря лазил?.. Я тебя знаю… Взял чего-нибудь?

Аристократ самым довольным образом ухмыльнулся и кивнул:

– Конечно, взял… Я за этим и шёл. Столько лет карты изучал, думал… где… как подобраться… – он достал из-за пазухи старые бумаги, исписанные от руки в старинном стиле, и трепетно показал.

– О!.. – удивился Плиточник. – А ценное что-нибудь?..

– Ценное… – насмешливо передразнил Аристократ и тряхнул перед худощавой физиономией бумагами, – дневники штабс-капитана Гернберга!! Что б ты понимал!.. Белый офицер!.. – выдержав многозначительную паузу, он снова полез в один из внутренних карманов и не менее трепетно вытащил оттуда старинные карманные часы с куском цепочки.

– Золотые?!! – растопырил глаза Плиточник и дрожащими пальцами потрогал раритет. – Думаешь, тоже его?..

– Точно его, – уверил Аристократ, – он после большевистского восстания скрывался у одной миллионерши… Может, она и подарила… Всё в одной шкатулке лежало…

– Ну ты – бродяга!.. – уважительно ткнул его в грудь и хлопнул по плечу Плиточник. – Ну бродя-а-а-га!.. Ну даёшь!.. Нашёл…

Аристократ радостно кивнул, но потом вздохнул, подумал ещё, пока приятель восторженно разглядывал его добычу, и, покосившись на Копейкину, наконец решился:

– Ладно, пойдём отсюда! – скомандовал он ей, пряча свои ценности обратно.

– Ага, давайте!.. Матрас дать? На нём вдвоём можно…

– Плиточник… – скривился Аристократ, – умолкни уже!

– Всё!.. Всё!.. – растопырил он руки в радостном нетерпении спровадить всех лишних наконец. – Молчу!.. Развлекайтесь, как хотите!..

Копейкина на этот последний совет почти отпихнула Аристократа и решительно распахнула дверь, буквально врываясь из тепла и света в темноту и сырость склада.

– Чё, обиделась? – поинтересовался вдогонку хозяин тепла и света.

Аристократ, подхватил чехол с пострадавшей гитарой и вышел следом, захлопнув дверь. Крючок за ними сразу закрылся.

Копейкина летела вперёд, без разбора лавируя между огромными коробами, обмотанными упаковочной плёнкой, а её новый знакомый, не всегда угадывая её логику в поворотах, продирался сквозь узкие проходы, задевая препятствия то спортивной сумкой, то гитарой. Последнюю он старался всё же беречь от ударов. Но, достигнув выхода из складского помещения, он не нашёл там свою спутницу. Безуспешно поискав глазами по тёмным очертаниям грузов, он позвал:

– Эй, Копейкина!..

Подождав отклика и поозиравшись по сторонам, он открыл узкую входную дверь, чтобы впустить немного света с улицы. На фоне серой стены в проёме отчётливо нарисовался вытянутый прямоугольник с тёмно-синим небом наверху и снежной слякотью внизу, разделённый посередине мрачными контурами заброшенного дома напротив. Внутри складского зала послышались суетливые шлёпанья плоских подошв и изредка шуршание куртки по плёночному покрытию коробов. Он направился на этот шорох.

– Чего ты не выходишь? Запуталась? – спросил он, прислушиваясь на одном из узких перекрёстков между упаковок. Не получив ответа, он ругнулся себе под нос и достал фонарь из кармана. Закинув сумку на плечо, он вооружился этим фонарём и пошёл, щупая проходы впереди себя световым лучом. За одним из кубов он нашёл её. Копейкина, прислонившись спиной к стене в плёночном покрытии, насупленно смотрела в противоположный короб, скрестив руки на груди.

– Ты чего… заблудилась? – световое пятно переместилось на её сосредоточенное лицо. Она только чуть-чуть сощурилась, всё также раздумывая о чём-то. Было видно, что мысли роятся не совсем последовательно в этой голове, и её что-то беспокоит.

– Фу!.. – она выкинула одну руку, указывая пальцем в сторону и вперивая в собеседника требовательный взгляд. Пятно света изучающе прошлось по недовольной физиономии под белой шапкой. Ноздри её расширились, гневно вбирая в себя сырой воздух склада. – Понимаешь?! – потребовала она.

– Не совсем, – задумчиво покачал он головой.

– Всё, что там… – она сжала губы, пытаясь что-то сформулировать, – просто – фу! Гадость!

Он поднял голову и устремил фонарь в ту сторону, куда она указывала:

– Там, кажется, станок для резки мрамора, – он снова осветил её лицо.

Она без раздумий поменяла руки и направление пальца. Теперь он более или менее указывал на комнату, где происходило скороспелое свидание.

– Тебе не понравилось у Плиточника? – прохладно поинтересовался Аристократ из-под капюшона. – Привыкла к более комфортным условиям?

– Зачем ты меня туда позвал?! – гневно вскричала она.

– Я же всё сказал… Показать тебе, где меня можно найти первого числа, ну и обсохнуть немного.

– Обсохнуть – это с ним? Под музычку, да?!

– Так тебе Плиточник не понравился? – усмехнулся он, изучая её лицо. – Или музыка не та? – световое пятно мелко заиграло на её скукоженном лице, а капюшон едва различимо затрясся.

– Да не свети ты!! – она схватилась за фонарь, но рука с ним шатнулась, и Копейкина невольно вышибла источник света. Аристократ, смеясь уже в голос, попытался поймать его, она – тоже, фонарь подскочил вверх от их взаимных притязаний и едва не упал на пол, но Копейкиной всё-таки удалось припечатать его к коробу, который был до этого за её спиной. Вторая ладонь тут же припечатала руку Копейкиной и к фонарю, и к плёнке, обтягивающей короб. Их взгляды встретились, он резко убрал руку, но и она, не успев опомниться, убрала свою. Фонарь упал и погас. Они оба кинулись вниз поднимать его, и стукнулись лбами.

– Уй… – она от столкновения плюхнулась задом на бетонный пол и потёрла лоб, поморщившись в сторону второго виновника происшествия.

– Уже второе твоё покушение на мою голову, – подытожил он и тоже потёр лоб, – хорошо, что из лужи не поливала.

Копейкина схватила фонарь с пола. Они оба поднялись на ноги, и она неловко приткнула фонарь к его животу:

– На!.. Прости… Это последний, да?.. – виновато посмотрела она. – Но мы оба его разбили!

– В основном – ты! – он щёлкнул кнопкой, и свет озарил её лицо, ошалевающее от такого несоответствия. – Он противоударный… – засмеялся снова Аристократ.

– Тебе это всё смешно?! – она пыталась сверлить собеседника возмущённым взглядом, но против света не очень получалось сверлить. Это ещё больше веселило того, кто держал фонарик. – Вот это вот… весь их вечерок там!.. Икра, винишко это дешёвое… Женщина эта… девушка… кто она там?!.. И этот в рубашке!.. Подснял он!.. Ты, может быть, думал… ты меня туда вёл… чтобы… чтобы…

– Чтобы что? – кивнул он. – Ну, договаривай! Даже интересно… – он уже не смеялся, скорее начинал злиться.

– Хватит светить в меня! – она попыталась ухватить фонарь, но он отдёрнул его быстрее и, выключив, злобно засунул в большой карман куртки, тут же подкидывая сумку на плече, чтобы держалась повыше.

– Что тебе так не нравится?! – требовательно спросил он в наступившей темноте. Хотя он-то мог немного видеть её лицо, а Копейкина то хлопала ресницами, то таращилась, не в силах разглядеть хоть что-нибудь после ослепления потоком света.

– Да он её даже не знает!.. – возмущалась Копейкина. – Она же… Вы все так, что ли?..

– То есть тебе онá не понравилась, – уточнил он с холодком в голосе.

– Да мне ничего там не понравилось! Всё не понравилось! А больше всего, что я там оказалась и…

– И ты почему-то решила, что и я тебя снял! – перебил он, слегка надвинувшись на неё, как будто хотел отчитать или требовал извинений.

– А… а… да ты… что же ты?..

– Ну что? Что?! – допытывался он.

– А вот голова у тебя больше не болит!! Как ты там ныл, – вынесла она приговор. – Ты еле плёлся там! – она опять стала тыкать пальцем наугад как бы в сторону улицы, но не попадала в верном направлении. – И висел на мне!! А теперь прыгаешь! – почти кричала она.

– И ты решила, что мне понадобилось тебя срочно снять! – он не кричал, но его голос был настолько напряжённым, что как бы звенел.

– Нет!.. Да!.. – запуталась она, наконец разглядев его в темноте. – Почему ты меня обнимал, когда сюда шли? – недоверчиво спросила она.

– Что же ты не сопротивлялась тогда? – съязвил он, но не стал дожидаться ответа. – Да потому, что ты прибила бы меня совсем в этой подворотне!.. Гитарой своей долбаной… – закончил он сквозь зубы, смерив её взглядом. – Ещё скажи, не думала об этом! – он совсем приблизился, сверля её взглядом. Теперь стало очевидным, что в его приятной на первый взгляд внешности были особенности, вызывающие определённый трепет у окружающих. Широкие брови и глаза, близко подсаженные к ним, делали взгляд ледяным, а острые черты лица, как будто высеченные из камня, создавали ощущение властности.

– Думала… – призналась она и немного попятилась.

– Я так и понял, что тебя надо подальше держать от этой китайской лопаты, – объяснил он уже спокойнее, – а голова всё равно ещё не очень… Так что, ты воздержись, пожалуйста, от резких движений в мою сторону! Если тебе опять что-то покажется… насчёт съёма… то это не так!

Он был очень убедителен, и Копейкина немного растерялась:

– Ну просто он… там… так сказал об этом… много раз… Можно было подумать, что вы договорились, и он подыгрывает, чтобы ну… чтобы подыграть… чтобы у тебя получилось, как у него…

– Да это же Плиточник! – пояснил он добродушно, как будто одно это имя таило в себе море душевного спокойствия. – У него что на уме, то и везде… Но ты-то ему вроде понравилась… Не то, что он тебе.

– Он, кажется, не слишком разборчивый… – ворчливо отозвалась Копейкина.

– Да, – усмехнулся Аристократ, – эта тётенька ему тоже понравилась… по-своему… У него всегда почему-то были сложности с женщинами… Ну, пусть порадуется…

– Порадуется?! – возмутилась Копейкина.

– Там всё взаимно, – снисходительно ухмыльнулся он, – ну, пусть люди погреются друг с другом… Тебе жалко?

– Погреются?.. – повторила она, отшатнувшись от него, как будто услышала гадость.

– Я имею в виду… вообще погреются, как люди… Человек с человеком, понимаешь?

– У них там не только это!.. Это… Ты бы тоже так смог?! – она широко раскрыла глаза и совершенно точно ждала откровения.

Он на какое-то время завис в этом её взгляде, кажется, осознавая всю ответственность за свой ответ.

– Не хотелось бы… так… – спокойно ответил он в конце концов.

Она вздохнула с облегчением, отводя взгляд. А он, наоборот, продолжил изучать её лицо, которое вдруг снова окрасилось тревогой и недоверием. Копейкина резко отвернулась и стала суетливо искать выход, ломясь к станку для распиловки мраморных слэбов. Аристократ поймал её руку, потянув в другую сторону:

– Выход там, не теряйся больше!

Она странно дёрнулась, как будто не хотела с ним идти.

Тогда он остановился и сунул ей гитару:

– Держи свою лопату!.. – насмешливо подбодрил он. – Чего я всё время её таскаю? А то вдруг это означает, что я тебя снять хочу.

– Спасибо, – смутилась она, – что взял… Я, конечно, сама могу.

Он, безошибочно ориентируясь в узких проходах, вывел её к дверному проёму и мельком взглянул на её лицо. Там было явное недоверие.

– Тебе целая гитара ещё нужна? – спросил он.

– Очень! – с несчастным лицом воскликнула она.

– Я сейчас поеду туда… в то место, где её можно взять… Там никого нет, а у меня просто не осталось вариантов для ночлега, так что… Если хочешь прямо сейчас…

– Да, – с готовностью закивала она.

Он тоже кивнул, быстро оглядев её с головы до ног:

– Поехали!

Копейкина остановила его решительный шаг на пороге:

– Это далеко? – робко спросила она.

Он обернулся:

– Да. За городом. Сейчас, наверное, уже пробок нет… Так что, часа полтора, и на месте.

Она опустила голову, заметавшись взглядом.

– Да не снимаю я тебя! – раздражённо сказал он, заметив её реакцию на предложение отправиться неизвестно куда. – Сдалась ты мне!.. Странно, что эта тема вообще возникла. Ты не в моём вкусе! – нахмурился он, сверкнув ледяным взглядом.

Копейкина изумлённо крякнула, не ожидая такого поворота беседы, тут же брякнув:

– Трагедия… То есть… – и с вызовом продолжила: – Да мне всё равно! Мне тоже такие не нравятся!!

Он отпрянул, от неожиданности не успев скрыть удивление:

– Ну вот и договорились, – Аристократ быстро справился со своей реакцией, снова обретая уверенность. Он резко шагнул за порог, едва не задев её сумкой, но его ноги предательски заскользили на обледеневшей горке и понесли тело, размахивающее руками, слишком стремительно. Копейкина успела схватить его за куртку на спине и потянуть на себя, грохнув гитарой по воротам. Он застыл в шатком равновесии, отдуваясь после приложенных усилий:

– Спасибо… – выдавил он, кряхтя, – у тебя хорошая реакция… – он слегка покачнулся, сумка своей тяжестью продолжила это движение, утягивая вниз и его, и Копейкину.

– А-а-а!!! – ответила она с такой громкостью, что голуби в доме напротив встрепенулись и закурлыкали, перелетая с место на место за тёмными осколками разбитых окон.

Две взаимных подножки, сделанные спонтанно при хаотичных переборах ногами, довершили начатое, и они с кряхтением и ошмётками выражений, написанных на заброшке, оказались примерно в том же месте и в той же слякоти, что и перед визитом к Плиточнику.

Аристократ выругался.

– Трагедия… – согласилась Копейкина. Теперь она лежала на нём, в отличие от первого совместного падения, но не настолько удачно, чтобы не вляпаться в грязь, раскинувшуюся под обледеневшим спуском у ворот склада.

– Прости, – добавила она виновато, – я, кажется, опять тебя по голове…

– Да, – мрачно подтвердил он снизу, – третий раз!..

Она немного подтянулась на нём, ощупывая и осматривая его голову:

– Ты как?.. Не кружится?.. – Копейкина отвлеклась наконец от грязной макушки и сосредоточилась на лице, чтобы получить ответ. Это лицо с интересом рассматривало её всё это время. Они взаимно увязли взглядами друг в друге. Копейкина, вдруг осознав что-то, дёрнула ногой, оказавшейся после падения между его ног, и расширила глаза:

– Там тоже?! Не больно?..

– Не-е-ет… даже приятно, – он попытался приподняться на локте, – ну ты слезешь?

– Ой… – она забарахталась на нём, пытаясь встать так, чтобы захватить и гитару из грязи.

– Не волнуйся, ты её больше не сломаешь, – то ли издеваясь, то ли успокаивая, сказал он.

– Почему? – удивилась она, уже стоя с опорой на остатки гитары, пытаясь одновременно что-то стряхнуть с промокших джинсов и сапог.

– Я думаю, там уже всё сломано, – он пытался смахнуть со своей спины то, что на неё налипло, и тряс свою свободную куртку, берясь сзади.

– Как теперь закрывать?.. – кивнула она на открытую дверь.

– Да очень просто, – злобно прошелестел он, – пусть Плиточник почешется…

Он достал телефон, заодно выбросив из кармана слякотный комок серого снега, смахнул то же самое с экрана пальцем и набрал своему приятелю, поставив на громкую связь, чтобы не прислонять к лицу.

– Аристократ, только из уважения к тебе… а то мне тут уже некогда… – отозвался из аппарата Плиточник спустя много гудков.

– Иди закрывай свою дверь, засранец! Мы всё… укатились оттуда…

– В каком смысле укатились?.. – не понял Плиточник. – А-а!.. Сработало всё-таки? – обрадовался он.

– Что сработало?! – почти заорал Аристократ, приблизив трубку.

– Да я днём полил там кипяточком… несколько раз…

Аристократ прошелестел что-то одними губами, гневно дыша в экран.

– Ты понимаешь, – решил внести ясность любитель поливать у входа, – какие-то псы повадились ссать под воротами. Ну я и подумал, пусть суки там спотыкнутся… Вы не сильно там?..

– Не сильно… – выдавил из себя пострадавший, поглядывая на Копейкину и сдерживаясь от других выражений. Он не стал продолжать разговор, запихнув телефон обратно.

– Знаешь, мне бы домой позвонить