Гробики

© Евгений Шорстов, 2025

ISBN 978-5-0068-8053-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Чем пахнет земля

Основано на реальной истории Игоря Болдырева – единственного жителя одной из деревень нашей области. Имена и детали могли быть изменены.

В 16 лет Игорь хоронил бабушку. Он стоял у гроба и боялся наклониться к бледному телу. Представлял, как бабушкины глаза открываются в тот момент, когда он останавливается в паре сантиметров от её серого морщинистого лица; и как рвутся тонкие нити на губах, и раскрывается зашитый старухин рот.

Мать шептала: «Если не хочешь – не надо, главное мысленно попрощаться». Но Игорь не смел отступать. Вцепившись в руку матери, он проговорил про себя: «Никогда тебя не забуду, ба, и дом наш не забуду, не продам…» Затем робко наклонился и, тихо причмокнув, коснулся дрожащими губами маленькой иконки в золотой рамочке, что лежала на бабушкином животе. Боясь сдаться, он не рискнул разгибаться полностью и, нависая над гробом, стал перемещаться к лицу покойницы. Миновав мраморные кисти с бледно-синими ногтями, он снова вспомнил о страшной гримасе. Чтобы подавить нарастающий ужас, Игорь задержал дыхание. Зажмурившись на миг, он поцеловал бумажный венчик на холодном старушечьем лбу и тут же быстро выпрямился и громко вздохнул.

Бабушка по-прежнему лежала недвижимой восковой фигурой.

Когда лакированная шестиугольная крышка ложилась на мрачный ящик, парень заметил, как лежащая внутри старушка повернула голову. Её глаза приоткрылись, а губы задрожали и в мгновение расползлись в добрую улыбку.

Игорь позвал мать, но та, утирая слёзы, не обратила не сына внимания.

Крепкие руки деревенских мужиков взялись за молотки и за полминуты вогнали в крышку несколько гвоздей. Парень знал, что настоящее прощание случается не во время жутких поцелуев в лоб, а именно теперь, когда последнее ложе родного человека заколачивают и превращают в простой деревянный ящик, каких миллионы гниют под людскими ногами.

С тех пор прошло много лет. Игорь схоронил обоих родителей, обзавёлся собственной семьёй, в середине девяностых стал заниматься бизнесом, сколотил состояние. И про обещание своё не забыл: в конце нулевых заново отстроил бабушкин дом в деревне, правда, занимался не сам, а поручил все работы строительной компании.

Потом Игорь прогорел. Разменяв четвёртый десяток, развёлся с женой и бросил детей. С финансами тоже не ладилось. Партнёры по бизнесу подставили, сказали решать: уходишь сам с частью денег или без всего и по этапу. Остался у него один надёжный оплот, куда можно было податься.

Новый дом он впервые увидел в 2015. Приехал в деревню в обед, прошёлся по родным местам и чуть не взвыл от отчаяния, с тоской осознав, что его малая Родина мертва. Большая часть домов скрывалась за разрушенными заборами, остальные либо совсем покосились и развалились, либо сгорели. И ни одной живой души не встречалось на опустевших улицах. Единственным напоминанием о некогда дышащем жизнью поселении оказались ещё рабочие линии электропередач. Игорь смотрел на чёрные провода и страшился, что ток в них скоро тоже иссякнет.

Обратно он шёл поникший. В его воображении деревянные остовы вдруг вспыхивали и в мгновение обращались теми сказочными образами, что Игорь принёс с собой из беззаботного детства. Но зацепиться за светлую мысль он никак не мог, та ехидно ударяла исподтишка, точно на долю секунды пойманный аромат старого дедовского одеколона или бабушкиных оладьев, и тут же испарялась, оставляя после себя неясное и тяжелое чувство.

От старого дома ничего не осталось, теперь на его месте возвышалась роскошная двухэтажная дача с двускатной крышей и модными стеклопакетами, заделанными под дерево. Из окна второго этажа открывался потрясающий вид на пруд, мерцающий в лучах солнца, и дремлющий на другом берегу лесок, в котором скрывалось местное кладбище.

Первое время всё шло гладко. Игорь подмазал кирпичный забор и сменил замки на всех дверях. Каждый день он вставал рано и занимался делами по двору.

Воскресным утром он решил навестить бабушкину могилу. Пошёл через плотину на другую сторону пруда и остановился у небольшой ложбинки, где каждое лето детства играл с мальчишками в футбол и догонялки. В голове возникло горькое воспоминание: стоящая на плотине бабуля машет ему, маленькому, рукой и кричит: «Игорюша, давай обедать!»

На глазах навернулись слёзы, Игорь хотел даже немного всплакнуть – успокоить нервы, – как вдруг заметил краем глаза силуэт: кто-то прошмыгнул мимо деревьев у пруда. И эмоции мигом отступили. Игорь попятился, наклонил голову в надежде рассмотреть человека, но тот пропал.

Игорь сделал шаг, потом ещё один, и с каждым таким движением его страх постепенно сходил на нет, превращаясь, скорее, в выдуманную подсознанием отговорку, лишь бы не идти на старый погост и не смотреть на мраморную плиту с чёрно-белым портретом.

Однако, подходя к кладбищу, Игорь вновь заметил силуэт, но на этот раз вполне явственно. Среди кривых, будто пальцы старой ведьмы, ветвей деревьев копошилась сгорбленная старуха в сером бушлате. Игоря постепенно брало колотьё, он и сам не понимал, отчего вдруг его – здорового мужика – так затрясло от вида обыкновенной бабушки. Наоборот, на душе должно было стать теплее, ведь родная деревня оказалась не вымершей: ещё пульсировало в ней дряхлое сердечко. Но сколько он себя не успокаивал, паника всё нарастала, то перехватывая дыхание, то болезненно отзываясь в груди.

Игорь миновал кладбищенскую ограду, приблизился к деревьям и тихо поздоровался, боясь напугать одинокую старуху. Она, даже не взглянув на него, спросила: «Ты, Игорёк?»

Игорь окаменел, раскрыв рот от удивления. Какого чёрта она знает его имя? Может, увидела, как он выходил из дома, и вспомнила маленького внучка односельчанки?

– Я, – ответил он, опешив.

– Чем земля пахнет, Игорёк? – спросила она.

Отвечать Игорь не стал, сразу понял, что несчастную одиночку взял маразм. Но та настаивала:

– Чем земля-то пахнет, а? Игорёк? Думаешь, слезами? На кладбище-то все плачут.

Тогда Игорь заметил, что своими руками она копается в кладбищенской земле, разбивает плотные комья ногтями и пропускает чёрную кашицу между пальцев.

– Игорёк… Или солью человеческой, думаешь?

– Извините, – начал он, поморщившись. – А вы из какого дома?

– Сла-а-ва Богу ты вернулся, – громко протянула она и натужно, через зубы, задышала. – Родителями она пахнет, Игорёк, и бабушкой твоей. Думаешь, закопал и всё, отделался? Тысячу лет глупые люди не могут додуматься взять и забыть про тело без души, да, Игорёк? Ты хоть знаешь, куда душа эта улетает? А что от неё тут остаётся? Э-эх! Иди, иди, она рада будет, иди.

Внутри Игоря всё опустилось. С тревогой он обернулся к памятникам и увидел, что почти все они наполовину ушли под землю, а когда он снова решился взглянуть на старуху, то не обнаружил её на прежнем месте.

«Чёрт меня за нос водил! – подумал он. – Закружил голову. Вовремя же я отвернулся!»

Игорь громко покрыл воображаемого черта матом и про себя прочитал «Отче наш». Молиться вслух ему было неловко.

Среди поваленных железных памятников, припорошенных снегом, бабушкина могила нашлась быстро. Сердце Игоря сжалось. Покосившееся надгробие походило на врытый в мёрзлую землю ромб. Портрет потрескался и выцвел, будто засвеченный негатив. Лицо виднелось лишь наполовину, добрые глаза смотрели в душу неблагодарного внука, родной взгляд вскрывал давно забытые душевные гнойники и высвобождал всю накопившуюся гниль, и та выливалась наружу со слезами. Игорь упал на колени и захныкал. И вдруг холодный ужас ударил ему в спину, он вспомнил жуткие похороны и странную улыбку из гроба. И сию же секунду кто-то торжественно прошептал ему на ухо: «Вот она, бабушка!»

Игорь истошно завопил и быстро обернулся, встретившись взглядом со старухой в бушлате. От неё тянуло чем-то сладковато-цветочным, так пахли прикованные к постелям обитатели хосписа, в который молодой Игорь определил свою мать.

– Бабушка придёт, ты иди в хату, не сиди на снегу, – говорила старуха, пятясь.

Игорь дождался, пока жуткое жёлто-коричневое лицо пропадёт из его поля зрения и поднялся. Убедившись, что поблизости больше никого нет, он выбежал с погоста и опрометью понёсся домой. До вечера его лихорадило, ломило конечности, сводило суставы. С наступлением темноты он заперся в комнате и до самого утра лежал при включённом свете, боясь, что страшная галлюцинация повторится.

Справляясь с последствиями пережитого, Игорь убедил себя, что родные стены защитят хозяина от любой опасности, и следующие несколько дней не покидал огороженного участка.

Одним поздним вечером он сидел на своём любимом месте – в кресле у окна на втором этаже – в темноте и сквозь стекло вглядывался в небо, искал единственное знакомое созвездие – Большую медведицу. Вдалеке завораживающим чёрным бархатом стелились пустые поля, окружавшие тёмный кладбищенский лес.

Ту злополучную пару жёлтых огоньков, вспыхнувших среди деревьев, Игорь заметил сразу. И тут же понял, откуда они светят.

В груди заклокотало. Игорь вжался в спинку кресла. Его дрожащая пятерня чуть слышно застучала по стене в поисках выключателя.

Огоньки же, подобно двум застывшим гигантским светлячкам, поначалу оставались неподвижны, но потом резко дёрнулись, одновременно проплыли в сторону, а затем исчезли на несколько секунд и появились уже в другом месте – на берегу пруда. Огоньки были чьими-то глазами.

Наконец, отвернувшись от окна, Игорь нашёл выключатель. Одновременно с озарившим комнату светом в его мелькнула жуткая мысль: он же выдал себя существу на кладбище, той жуткой инфернальной старухе!

Его руки окропило мурашками, от плеч к вискам спазмом скользнул колючий ужас, и на лбу выступил холодный пот. Игорь повернулся к окну и, окоченев от испуга, до боли в кистях вжался в кресло. С той стороны на него пристально смотрело перекошенное от кошмара лицо. Игорю понадобилось с четверть минуты, чтобы опомниться и сообразить, что он испугался собственного отражения.

Обострившийся слух уловил странные громыхания и шорохи, доносившиеся с первого этажа. Позже Игорь списал их на звон в ушах, но спускаться и проверять всё равно не осмелился. Успокоившись, он укутался в одеяло и вскоре задремал.

Проснулся в обед. Сидя с чашкой кофе, он вспоминал все известные ему признаки порчи и атрибуты чёрных магов, о которых он по молодости читал в популярных дешёвых журналах с мистическими историями. Несколько часов Игорь потратил на поиск воткнутых в мебель так называемых могильных игл, проверял углы на наличие подозрительных символов, выведенных чёрным маркером у самого плинтуса, и с энтузиазмом рылся на чердаке, впрочем, в глубине души искренне надеясь, что ничего страшного не найдёт. Но поиски его увенчались успехом в совсем неожиданном месте. Рядом с холодильником на кухне часть нового, заделанного под паркет линолеума немного выступала вверх, прикрывая люк в полу. По прикидкам Игоря, в старом доме здесь находилась задняя веранда с погребом.

Чуть выше плинтуса нашёлся и выключатель, подогнанный по цвету к обоям. Игорь щёлкнул его, затем приложил усилие и поднял люк. Из-под пола потянуло сырой землёй. После ещё одного хлопка по выключателю погреб заполнился холодным светом нескольких ламп, установленных по периметру. Они осветили пустые деревянные полки, приставную лестницу и огромную дыру в стене.

Игорь уже хотел спуститься, гонимый вниз жгучим интересом, но в голове вдруг полыхнуло ужасающие осознание.

«Если я в первый раз свет выключил, – думал он, захлопывая люк, – значит, всё это время он там горел!».

Вспомнились ночные шорохи на первом этаже, стало не по себе. Но никаких сомнений у Игоря не было: в дом забираются какие-то люди, возможно, даже живут здесь, пока никого нет. Рабочие, без сомнения, сговорились с ними и специально оставили в погребе странный проход.

Игорь прижал люк тяжёлыми баулами, в которых хранил привезённые консервы, побежал наверх, достал из сумки фонарик и кобуру, вытащил оставшийся ещё с девяностых годов пистолет и, вогнав патрон в патронник, стал заново осматривать дом.

Не отставала навязчивая мысль, что незваные гости всё ещё находятся внутри. Игорь боялся спуститься в погреб и оказаться запертым там. Ужасался даже думать о том, что будет делать, если люк над его головой захлопнет чья-нибудь рука, а потом она же щёлкнет по выключателю.

Осмотрев все комнаты, Игорь вернулся на кухню, убрал с люка баулы, спустился и шагнул в чёрный зев.

Фонарь у Игоря имелся хороший, дорогой, но даже его мощного луча не хватило, чтобы осветить весь длинный коридор, который тянулся далеко вперёд и вниз, через каждые несколько метров расползаясь в стороны новыми ходами, точно дом пустил неосязаемые для человека толстые корни. Пригнувшись, Игорь шёл только прямо, не сворачивая, и лишь на мгновение запускал белый луч в боковые закоулки, но те тоже расходились всё новыми и новыми коридорами. В катакомбах запах сырой земли вытеснил все прочие. Игорь очень боялся задеть согнутой спиной рыхлый потолок и спровоцировать обвал. А ход вёл его всё дальше и ниже. Прикинув, Игорь решил, что сейчас находится под прудом. Пройдя ещё немного, он очутился в просторном гроте без ответвлений, дальнейшая дорога шла в гору. Уже тогда Игорь понял, в чём дело, и до колик в сердце перепугался.

«Продам на хрен этот дом, – сквозь зубы прорычал он, заикаясь. – Сволочи, что же наделали тут?..»

Стоило ему умолкнуть, как луч выхватил из темноты отвратительное коричнево-синее лицо. Игорь вскрикнул, опустил фонарь и выставил вперёд руку с заряженным пистолетом. Из темноты коридора на него глазели два жёлтых огонька, точь-в-точь те, что метались по кладбищенскому лесу прошлой ночью.

Вопя от ужаса, он несколько раз нажал на спусковой крючок и выпустил в огоньки всю обойму. По катакомбам глухо пронёсся старческий стон.

Игорю стало плохо и тошно, к горлу подкатила рвота. Он понял всё и сразу: ночные гости создавали шорохи, когда уходили из дома, а не забирались в него! А все эти жуткие ответвления ведут не в пугающие хтонические чертоги, а прямиком к сотням могил с ушедшими под землю надгробиями! И дело здесь вовсе не в доме, пустившем мистические корни, а в оживших упырях, что прорыли себе ходы к единственному уцелевшему жилью в вымершей деревне.

– Игорюша! – сбил его с толку до боли знакомый бабушкин голос. – Больно мне!

Игоря стошнило, он обронил пистолет и едва удержал фонарь. Ноги сами понесли его обратно. Чёрные комья валились с потолка, Игорь цеплял их то головой, то плечами. Выбравшись на кухню, он вытащил приставную лестницу и в исступлении начал тянуть на себя стоявший рядом холодильник. Тот с грохотом обрушился на пол, разворотив розетку, к которой был подключен, и надёжно перекрыл вход в проклятый погреб.

От беготни чертовски жгло грудь, боль отдавалась в спину и в левое плечо, дыхание постоянно сбивалось, но Игорь не сбавлял темп. В глазах его мутилось, когда он собирал самые необходимые вещи, а во время поисков ключей от машины с ним чуть не случился обморок. Пробегая около злополучного окна второго этажа, он вновь увидел огоньки, теперь их стало в десятки раз больше, они носились по лесу, прыгали, взмывали над деревьями и снова опадали. Всё вокруг Игоря плыло, казалось мягким и газообразным, он не мог больше держаться на ногах и постоянно спотыкался, хватаясь за сердце.

Сидя у двери рядом с лестницей на первый этаж, он пытался отдышаться. Мысли его стали неразборчивы, в голове будто не было ничего, кроме дум о смердящих комьях мокрой земли. Игорь впал в ступор и вышел из него лишь тогда, когда противно хрустнуло окно, и за побелевшим, похожим на комок паутины стеклом он увидел иссиня-чёрное лицо со светящимися глазами. Упырь, оглушённый от сильного удара, надсадно драл глотку. Его крики походили на помесь пронзительного женского вопля с оглушительным стрекотанием огромного кузнечика.

Игорь пересилил себя, поднялся и, позабыв о собранных вещах, с одними лишь ключами от машины в руках побежал вниз. С кухни тоже доносился крик, он, словно обрётший физического воплощение, схватил беглеца за горло и впился зубами ему в самую душу. Кричала родная бабушка перепуганного Игоря.

«Игорюша, падаль такая! – глухо вырывались звуки из-под холодильника. – Я сгнила, а всё равно ходила присматривать, а ты не ехал! И теперь дом продавать вздумал?!»

Обвинения тормозили его, но не могли остановить. Игорь выскочил на улицу и, даже не взглянув на упыря, прилипшего полусгнившим телом к треснувшему стеклу, сел в машину и ударил по газам. Он мчал вдоль столбов, проклиная себя за длинный язык и за нелепые слова, сказанные не в том месте. Слёзы застилали взор, а непрогретая машина никак не поддавалась и не набирала нужную скорость. Игорь посмотрел в зеркало заднего вида и до боли закусил язык, увидев, что за ним бежит целая стая желтоглазых нежитей. Он и не заметил, как приблизился к крутому повороту. Испуганно завизжавшие тормоза лишь на миг отсрочили неизбежное. Игорь зажмурился и приготовился к удару. Машина съехала с асфальта и рухнула в кювет.

Однако в себя он пришёл уже дома. Игорь сидел в своём кресле напротив треснувшего окна, сжимая в руках изгвазданную в земле шёлковую ткань. В мгновение он сообразил, что держит бабушкин саван.

С тех пор Игорь Болдырев живёт один в целой деревне. Немногочисленные друзья, в том числе и мой коллега, который нас познакомил, возят ему продукты и семена для огорода.

Погреб он заколотил, памятник на кладбище откопал и восстановил. А машина так и осталась лежать в кювете. Таинственным образом из неё пропал двигатель, аккумулятор и даже руль, а все четыре колеса, равно как и бензобак, оказались чем-то пробиты.

* * *

Своими глазами я видел и машину, и заколоченный люк на кухне, и тот самый кусок ткани, похожий на саван. Также, попрощавшись с Игорем, я ради интереса заехал на кладбище, и действительно, во всём лесу приличный вид имела лишь одна могила.

Вот она – Болдырева Надежда Анатольевна – смотрит с памятника и улыбается как-то по-лягушачьи.

Своего Игорюшу она, может быть, спасла, дала бестолковому внуку шанс на искупление. Справедлива ли эта участь – судить не мне. Меня их семейные тайны касаться не должны.

2021

Гробики

Я давно понял, что «взрослый» – это понятие эфемерное, условное. Были разные времена, и взрослыми тоже становились в разном возрасте. Да и по сей день ничего ровным счётом не изменилось: кто-то уже в четырнадцать лет идёт работать, чтобы прокормить младших братьев и сестёр, а кто-то и после сорока остаётся инфантильным глупцом, витающим в облаках.

В своих отношениях со взрослостью я привык к регулярному обману. Вот, думаю, окончил школу, теперь взрослый. А затем поступаю на первый курс и тут же осознаю, что ничего толком не изменилось: я всё такой же оболтус. Потом начинаю жить один, и казалось бы, вот она, эта неосязаемая взрослость! Но тут дело доходит до готовки и снятия показания счётчиков, и вот я уже судорожно набираю номер мамы, чтобы узнать, как правильно заполнять страшные квитанции и где брать эту пресловутую красную воду для борща.

Но все эти обманы кажутся теперь безобидными и даже смешными, в отличие от последнего, о котором я и хочу рассказать.

Окончив институт, я получил диплом бакалавра и как высококлассный историк, специалист в вопросах отечественной историографии и новейшей политической истории, уехал косить от армии в своё родное село. На работу в школу взяли без проблем. Директор помнил меня: в детские годы мы с друзьями частенько наведывались в школьный спортзал, прыгали через козла, похожего на глазированный сырок на четырёх спичках, и лазали по шведской стенке. Никто из нас не знал и даже не догадывался о страшной тайне.

Дипломированных историков в селе не было. Завуч, по образованию биолог, выкручивался, как умел. «Дети! Книга – лучший друг человека! Читайте!» – говорил он и оставлял учеников корпеть над учебниками, а сам удалялся в столовую или в подсобку к трудовику, а под конец урока возвращался и проводил самостоятельную. Но с моим приходом у ребят появилась отличная возможность получить более глубокие знания по предмету. Кабинет мне выделили на втором этаже и даже выдали ноутбук для работы.

Всего в школе было около пятидесяти учеников, в это число входили и приезжие скромняги из ближайших деревень и с трудом говорящие по-русски цыгане. Разделение по буквам отсутствовало, да и в самих классах сидело максимум по шестеро человек.

На первый учебный год все уроки мне поставили на пятницу и субботу, десять занятий в пяти классах – с пятого по девятый, с утра до двух часов дня. Эти пару дней в неделю я честно работал, в остальное время улаживал вопросы с военкоматом, очень много гулял, а по ночам писал рассказы. Казалось, взрослость воистину свершилась.

В тот роковой день стукнуло ровно полгода с начала моей работы. Начало марта выдалось солнечным, природа за окнами моего кабинета оживала, и в село мчалось долгожданное тепло.

После пятого урока зашёл директор. С новогодних праздников его доверие ко мне заметно возросло. По субботам он отводил свои уроки и уходил домой, оставляя мне ключ. В мои обязанности входило проводить неместных пятиклашек до автобуса, закрыть школу и во время своей вечерней прогулки отдать ключ директору.

Ничего не предвещало кошмара, суббота была отличная, все занятия я отвёл с удовольствием, сидя рядом с большим окном и частенько поглядывая на раскинувшийся за ним школьный сад. Дать звонок было некому, поэтому ровно в четырнадцать ноль-ноль я с улыбкой на лице постучал карандашом по столу и объявил об окончании занятий. Четверо пятиклашек подскочили, смели в портфели учебники и, болтая о своём, помчались в коридор. Я накинул пиджак, спустился на крыльцо, убедился, что все дети уселись в автобус, и не спеша поплёлся обратно, забрать пальто и ключ.

Каково же было моё удивление, когда я увидел девочку, стоящую у дальнего окна кабинета спиной ко мне. Ростом она была чуть выше только что уехавших пятиклашек, но так как девчонки в этом возрасте растут быстрее, я принял её за их одноклассницу и поначалу очень испугался, что забыл отправить ребёнка домой.

– Так, – сказал я, пытаясь не выдать волнения. – А ты чего тут стоишь?

Сам же тем временем быстро прошагал к столу, схватил мобильник и посмотрел в заметках, сколько детей и после какого урока должны быть посажены в автобус. Всё сошлось: после шестого – четверо мальчиков. Значит, девчонка из местных.

– Ты из пятого класса, солнышко моё? – спросил я.

Однако в голове моей уже созревал страшный ответ, ведь я мог поклясться, что последние сорок пять минут читал материал четверым озорникам, среди которых не было никаких девочек.

Таинственная ученица молчала.

Тогда я взглянул на сад за окном, тяжело вздохнул, подумал, что всё это похоже на дешёвый ужастик: здоровый мужик испугался своей маленькой ученицы. Какой же он после этого взрослый? Потом я вновь посмотрел на неё. Девочка не шевелилась. Я видел только её затылок: аккуратные русые косички, спадающие на старомодный кардиган с белым воротничком.

От тревоги кольнуло в животе, я нахмурился. Вся ситуация казалась неправильной, совершенно ненужной, точно соринка, попавшая в глаз. Хотелось отменить её, пропустить магическим образом и забыть. А ещё лучше забросить в долгий ящик свою мнимую взрослость и сбежать от проблемы в родительский дом.

– Ты чего молчишь? – услышал я свой нарочито серьёзный и грубый голос.

В ответ тишина, сводящая с ума, давящая на затуманенный рассудок. Меня пробрало, как от резкого дуновения ветра, я двинулся к девочке и аккуратно похлопал её по плечу.

– Уроки закончились, домой надо, пойдём.

Она едва слышно хмыкнула, я поёжился, предчувствуя что-то плохое.

Стоя там, я словно балансировал на тонком канате, служившем границей человеческого страха: сверху безопасно, но одно неловкое движение – и всё.

Для собственного успокоения весь этот страх я объяснял предвзятым отношениям к мужчинам-педагогам, пытался убедить себя, что за излишние прикосновения с меня спросят по всей строгости, но в глубине души прекрасно осознавал, что до смерти боюсь этого ребёнка.

От неё веяло холодом, то же я испытывал, сидя рядом с гробом в ночь перед похоронами бабушки, и то же частенько чувствовал, проходя мимо манекенов в торговых центрах.

– Слушай, я тебя закрою сейчас и уйду, будешь все выходные тут сидеть, – уговаривал я. – Давай-ка ручку, пошли вниз.

И, пересилив себя, взял её за сухую прохладную ладошку и ловким движением развернул. Мурашки рассыпались по спине. Девочка выпучила на меня глаза и злобно оскалилась; щербатые зубы не смыкались, придавая гримасе ещё более жуткий вид.

Я присел перед ней на корточки.

– Ого, – чудом выдавил из себя удивление. – Какая ты у нас пугательница, я же так в обморок упаду.

Мне хотелось рассмешить её или расстроить, одним словом – вывести на эмоции, лишь бы жуткая рожа сменилась милым детским личиком.

– Послушай, мишка Фредди, мне надо школу закрывать, пошли, на улице меня попугаешь.

Но она не реагировала на уговоры. Тогда, обозлившись, я выпрямился и потащил девочку за собой, но она вдруг отдернула руку и захрипела.

Перед глазами в мгновение сменился вид, точно поменяли картинку в фильмоскопе. Я обнаружил себя в коридоре, сидящим на подоконнике, неподалёку от распахнутой двери кабинета.

Мысли крутились, изворачивались и рассыпались помехами. От испуга в первые секунды я даже позабыл о жуткой девочке, хотел было списать всё на странный сон или предобморочное состояние с галлюцинациями, но противный скрип двери кабинета уничтожил все мои нелепые отговорки.

Там остались пальто и ключ, и если без первого я ещё мог трусливо сбежать, то без второго не смел даже выйти за школьный забор.

На подоконнике я просидел ещё с минуту, потом решил быстро забрать вещи, запереть школу и вызвать директора, но стоило мне приблизиться к двери, как в груди что-то щёлкнуло от страха. Девочка, не изменяя гримасы, стояла в дверном проёме, огромными глазами смотрела на меня и издевательски следила за каждым движением.

Клянусь, в этом взгляде было что-то демоническое, потустороннее. Так обычные дети попросту не смотрят.

Мне было достаточно и инцидента в кабинете, а это её появление в дверном проёме поставило жирную точку. Я попятился по коридору, свернул за угол и опрометью бросился вниз по лестнице. Но оказавшись на первом этаже, возопил от ужаса – улыбающаяся девочка стояла у гардероба.

Я грязно выругался, прижался спиной к стене и медленно, боясь раздразнить чудовище в обличии пятиклассницы, двинулся к выходу.

И тут девочка, убрав с лица гримасу, одним лишь словом, подобно грому и молнии, разнесла всё вокруг:

– Гробики… – прошептала она.

По ушам ударил грохот слетающих с петель дверей, взмывающая в воздух серая пыль вперемешку с ярко-красными огненными вспышками ослепила меня, и сознание помутилось. Я схватился за голову, упал, свернулся, поджав колени к груди, и закричал. Когда силы открыть глаза наконец нашлись, я увидел, что всё вокруг цело, кроме меня, лежащего посреди коридора с клоками собственных волос в сжатых кулаках.

Девочка бесследно исчезла. Я быстро сбегал в кабинет, а оттуда сразу же припустил на выход и запер дверь снаружи.

Ключ оставил жене директора, а сам вечерним автобусом уехал к родителям. Так моя взрослость подорвалась в третий раз, однако об этом я никому не сообщил.

Взял больничный, созвонился с директором, сказал, что приболел. Две недели пичкал себя успокоительными, жевал по три таблетки глицина несколько раз в день, перед сном заправлялся валерьянкой, благо хватило ума после всего пережитого не уйти в запой. Впрочем, все эти потрясшие меня события были лишь началом ужасной истории загадочных гробиков.

На работу я вернулся в середине марта. Коллеги странно косились на меня, директор тоже поглядывал с недоверием. Он стал задерживаться по субботам, лично провожал детей, ждал, пока я уйду, и сам закрывал за мной дверь. Меня такой расклад настораживал, но в то же время очень сильно успокаивал.

Я и сам знаю, что вёл себя странно. Приходил в школу по будням, сидел на больших переменах в столовой, вглядывался в детские лица в поисках той самой девочки и никому не рассказывал о причинах такого поведения. Затем я взял в голову, что видел призрака. Под предлогом исторических исследований для кандидатской выпросил у директора ключ от школьного архива, где среди сотен послевоенных документов и пыльных альбомов искал фотокарточку со странным ребёнком, но ничего.

В начале апреля в село приехал мой хороший товарищ Макар. Он несколько лет занимался фотографией и частенько выбирался на природу, чтобы поснимать красивых футажей на продажу. Макар никогда не отличался приторным скептицизмом, и я точно знал, что мой рассказ он воспримет серьёзно.

Мы прогулялись до леса в километре от села, и я рассказал другу обо всём произошедшем.

– А по другой лестнице она не могла тебя обогнать? – спросил он, не отрываясь от съёмки.

– Да ну, – отмахнулся я. – Моя лестница сразу за поворотом, а вторая в другом крыле. То есть даже если девочка хотела меня обогнать, то сначала ей нужно было пробежать весь второй этаж, а потом столько же, но уже по первому. А я только спустился…

– И она уже стояла… – продолжил за меня Макар, опустив фотоаппарат.

– Я ещё думал, может, близняшки, но как они мне взрывы наколдовали? Гипнозом что ли? И ладно бы потом хотя бы одну из них в школе встретить, но нет их – ни на старых фотках, ни на новых.

– Так, так, а что за гробики? – оживился друг. – Про них узнал?

Я пожал плечами.

– Нет, – Макар развёл руками. – Ну ты даёшь! Вы по малолетству чем занимались тут? Как можно легенды родного села не знать? Не верится даже.

– Меня это больше всего и пугает… – признался я. – Как будто всё детство с повязкой на глазах… Ну не говорили у нас ребята об этих гробиках! Были страшилки про гроб на колёсиках, про ведьм разных… А спросить теперь не у кого, все поразъехались.

Макар задумался:

– Ладно… Я вот не сказать, что верю во всё такое, но и совсем не верить тоже как-то глупо. Если правда призрак пришёл, то не ради шутки же?

Моего друга очень заинтересовала эта история, он загорелся помочь мне и согласился остаться на время. Макар предложил расспросить школьных старожилов. Однако начинать следовало не с интеллигентных педагогов, умеющих держать язык за зубами, а с обычных возрастных работяг. По его совету через пару дней я прикупил две бутылки водки и после уроков пошёл с ними в каморку дворника. Дядя Гриша, как его все называли, работал около часа в день, вставал в пять утра, быстро подметал территорию и уходил в свою деревянную коробку, что располагалась на заднем дворе школы в большом кирпичном гараже. Тот на моей памяти никогда не использовался по назначению и всё моё детство стоял закрытым, а во времена моей юности, когда упавшее в грозу дерево проломило крышу, туда сразу въехал дядя Гриша. За три дня он сколотил себе каморку из вагонки, притащил откуда-то металлическую койку с панцирной сеткой, забрал списанный школьный стол с парой стульев, а в конце осени протянул от уличного столба провод и снабдил своё место электричеством.

Гостей дядя Гриша всегда принимал тепло. Несмотря на свою сварливую хамоватую жену, с которой они прожили целых сорок лет, человеком он остался добродушным и вежливым. На старости лет его пассия окончательно сошла с ума и возненавидела весь мир вокруг себя, поэтому дядя Гриша никогда не спешил возвращаться домой, предпочитая целыми днями отдыхать в самодельной комнате, бывало, даже ночевал там.

Меня он принял с распростёртыми объятиями, провёл в каморку по земляному полу, усыпанному разбитым стеклом и осколками шифера, поставил на стол закуску и два гранёных стакана.

После первой бутылки я решился спросить у него:

– Дядь Гриш, а ты в мистику веришь?

– Ну как, – он многозначительно махнул рукой. – В церковь иногда хожу, булавку над дверью воткнул, так что мистика до меня не доберётся.

– А ты знаешь что-нибудь про гробики? – спросил я и тут же пожалел о сказанном.

Дядя Гриша замер, покосился в мою сторону с недобрым подозрением, а потом отвёл взгляд.

– Откуда знаешь? – его хриплый голос стал выше. Дворник откашлялся, хлебнул водки и уставился на меня.

Глаза дяди Гриши показались мне демоническими, такими же, как у таинственной молчаливой девочки. В свете настольной лампы они пугающе отдавали жёлтым. Дворник наклонил голову, и от его бровей по щекам потянулась жуткая тень, точно на лице выросли два продолговатых фингала.

– Кто наплёл про гараж? – наконец спросил дядя Гриша, и я увидел, как дрожат его потрескавшиеся губы. – Что ты знаешь?

– Да ничего не знаю, – выпалил я, боясь, что старик, скорчив жуткую рожу, вцепится мне в горло. – Вот у вас хотел спросить.

– Не знаю я, – быстро ответил он, поднимаясь. – Налил мне бормотухи какой-то… А ну пошёл отсюда, пока я тебе по харе твоей не врезал.

Я подскочил с кровати, спотыкаясь, выбежал из каморки и спешно покинул гараж.

Макар, сгорающий от нетерпения, стал расспрашивать меня уже на пороге дома.

– Конспиратор ты тот ещё, конечно, – расстроился он. – Сказал бы, что один из учителей тебе намекнул или старшеклассники сболтнули. Ну ладно, главное – ты не сумасшедший, и какие-то гробики действительно есть.

– Или дворник сам девочку видел, – сказал я, потирая уставшие глаза.

– И зачем так набрасываться, раз сам когда-то видел? – нахмурился Макар.

Ещё не протрезвевший, я совсем забыл о, возможно, ключевой фразе, брошенной перепуганным дядей Гришей. На часах было около двух ночи, когда в памяти всплыл этот странный вопрос. Я, шатаясь, доковылял до дремавшего друга, разбудил его и дрожащим голосом сообщил: «Гараж! В гараже что-то было!»

Макар заметно перепугался, присел на диване, покосился на черноту распахнутого окна, потом вновь посмотрел на меня и, глубоко вздохнув, переспросил:

– Что было в гараже?

– Дед спросил, кто мне наплёл про гараж, – чуть не крича, тараторил я, хватая друга за плечо. – Там надо искать, там гробики!

– Тихо, тихо, – шептал Макар в испуге. – Дай свет включу, а то с ума сейчас сойду, не кричи, жутко как-то.

Как только яркий свет заполнил комнату, мой друг занавесил окно и заодно отодвинулся от взвинченного меня.

– То есть… – он покачал головой. – Ты хочешь сказать, что под гаражом зарыт кто-то?

Я кивнул.

– Ну, слушай, тогда всё не так просто. – Макар задумчиво посмотрел на гудящую лампочку на потолке. – Бетонный пол проломить, потом копать…

– Там земля, Макар, – тихо проговорил я и чуть не вскрикнул, когда тут же в комнате внезапно погас свет.

Снаружи дома что-то скрипнуло, затем последовало несколько ударов во входную дверь. В кромешной тьме я нащупал гриф от разборной гантели, которую хранил под диваном, сжал железо в руке и неслышно поднялся. Дверь, запертая на тяжёлый засов, не поддавалась таинственному визитёру. Немного потоптавшись в грязи у крыльца, он приблизился к окну. Макар спрыгнул на пол и пополз к моей кровати, я же встал на диван и замахнулся, готовый проломить голову незваному гостю, если тот вдруг решит разбить стекло и залезть внутрь.

– Будешь ещё гробики искать? – донёсся с той стороны грубый мужской голос. И, точно контрольный выстрел в лоб, тут же прилетел новый вопрос: – Не тяжёлая железка-то?

Слова обожгли меня, тело схватил обездвиживающий спазм. Я услышал, как тихо заскулил Макар. Голова всё ещё кружилась, а во рту было ужасно сухо, я чувствовал, что вот-вот рухну. Голос за окном молчал, Макар тоже притих. Простояв в полной боевой готовности ещё с минуту, я медленно прошёлся по дивану к подушкам, слез на пол, на ощупь добрался до стола и схватил телефон.

– Пошли, – сказал я Макару и хлопнул его по плечу, тот дёрнулся и вновь заскулил, но не встал. – Пошли быстро, в коридор выйдем, – мой голос дрожал, и слова рвались сквозь стиснутые зубы.

– Ты чего? – услышал я знакомый шёпот друга со стороны своей кровати, что стояла впритык к стене в паре метров от меня. – Ты с кем?

Рука, которой я трогал неведомое скулящее нечто, вмиг покрылась мурашками. Я отшатнулся и застыл на месте, а тёмный, еле различимый комок, что я принял за друга, резко поднялся и сбил меня с ног. Железный гриф выскочил из рук, глухо стукнулся о линолеум и покатился под диван. Макар подпрыгнул на кровати и громко закричал, а неизвестный монстр, хрипя и качаясь, понёсся к комнатной двери и с грохотом выскочил в коридор.

– Ты видел, видел?! – вопил Макар.

Я не нашёл в себе сил ответить, молча включил фонарик на телефоне, нащупал гриф, ползком добрался до окна и обжёг пыльные стёкла белым лучом. Никого.

Тогда, сжав железку покрепче, я твёрдым шагом поспешил в коридор, обыскал кухню и веранду, но и там никого не нашёл.

Рассуждать логически не получалось, эмоции топили меня в бушующих водах страха. Я вернулся в комнату, Макар тем временем накинул на себя куртку и вооружился поднятым с пола блином от гантели.

– Лопата есть? – спросил он.

– Ты чего? – воскликнул я. – У меня тварь какая-то в доме, пошли чердак проверим.

И в тот же миг над нами кто-то громко закашлял, словно никак не мог отхаркнуть застрявший в горле комок слизи. Я в ужасе поднял голову и обдал потолок светом от фонаря. Дёргался бледно-розовый абажур, крошечными хлопьями опадала побелка. Существо, прятавшееся на чердаке, с силой топало на одном месте. Мерзкий кашель межевался с отзывающимся в груди грохотом. Макар дёргал меня за руки и воротник, кричал, что из дома надо бежать, но я не реагировал на его мольбы.

Перед моими глазами в бесконечном мраке тёмной бездны плыли рычажные весы, на одной чаше покоился жуткий образ молчуньи с нездоровой улыбкой, а на другой хаотично дёргался в разные стороны неописуемый сгусток чистого ужаса. Девочка – до безумия страшная – молила меня разгадать тайну гробиков, а её противник – неправильный и сводящий с ума своей необъяснимостью – сурово приказывал остановиться и не лезть, куда не следует. А затем с боков на инфернальную картину стал наплывать непрозрачный туман, и рассеялся он лишь под утро. Я обнаружил себя лежащим на кровати, Макар сидел рядом, в одной руке он сжимал гриф, а в другой – железный блин.

Тем же утром мой друг уехал первым автобусом, я сам настоял на этом, и по сей день ни в чём его не виню. А уже днём ко мне в кабинет зашёл дядя Гриша, он был мрачный и грустный, не отрывал взгляда от пола, однако говорил быстро и чётко, будто заученный текст. Извинился за своё вчерашнее поведение, сказал, что перебрал со спиртным, а потом, уходя, заявил, что меня ждёт директор.

Чувство тревоги вновь вернулось ко мне, когда я сжимал ручку директорского кабинета, точно сухую ладонь молчаливой девочки, и боялся потянуть её на себя. Но начальник вышел сам, пригласил меня войти и первым завёл разговор.

– От прошлого, – говорил он, – увы, нам никогда не избавиться. Мы тянем его за собой, как гирю на цепи. У кого-то эта цепь длинная, такая, что и груза не видать, а у кого-то настолько короткая, что прошлое приходится тащить на спине, тут уже от человека зависит. А иногда это и не гиря вовсе, а бочка с навозом или… Ты знаешь.

Я вопросительно посмотрел на директора, а он, наклонившись ко мне, чуть тише заключил:

– Забудь. То, что произошло в школе, – случайность. Не тащи за собой чужое прошлое и тем более не копайся в нём. – Он выпрямился и скрестил руки на груди. – Хочешь – оставайся, работай спокойно. Ты молодой. Потрудишься и ещё до тридцати займёшь моё место. Гарантирую. А о гробиках не вспоминай и к гаражу не приближайся, иначе вылетишь отсюда с такой характеристикой, что о приличной работе забудешь. Или того лучше – по статье… Пора бы уже повзрослеть и не совать нос в чужие дела.

На слове «повзрослеть» в моём солнечном сплетении будто взорвался ледяной шар. Глаза налились слезами, а к горлу подкатил удушающий ком обиды. Я жаждал оскорбить директора, высказать ему всё, что думаю, и добиться страшной правды. Но губы мои сжались до боли, а челюсть свело судорогой. Во взгляде своего начальника я увидел животную ненависть.

В тот день я твёрдо осознал, что мистическая взрослость приходит с неожиданной ответственностью. Ей, как и окружающим людям, плевать на твои внутренние противоречия и неоправданные ожидания. Если все решили, что с тебя пора спрашивать, как со взрослого, то так отныне и будет. Говоря ещё проще: от тебя мало что зависит, статусом «взрослый» тебя наделяют другие. А дальше выбор за тобой: принять правила этой игры или мучиться дальше.

Я не отказался от работы. По сей день преподаю историю и обществознание в сельской школе. Покорно тащу свою гирю на цепи, не жалуясь, как и другие взрослые.

Испытание соблазном я тоже выдержал. Несколько недель назад умер дядя Гриша. Директор созвал педсовет и распорядился закрыть гараж, но сносить его запретил и мельком покосился на меня. Это был единственный раз, когда он напомнил мне о гробиках.

Гараж я обхожу стороной, с головой зарываюсь в книги и рукописи, лишь бы не думать о страшной тайне из школьного прошлого. А на моей веранде, затесавшись между тумбочкой и холодильником, пылится лопата. Символ беззаботного юношества, она медленно обрастает паутиной и уходит в забвение. Я иногда поглядываю на неё и представляю, как в свете бледной луны, бьющем сквозь дыру в крыше, рою землю, полную осколков стекла, нахожу дюжину маленьких детских гробиков и дрожащими грязными руками откидываю деревянные крышки… Впрочем, это всё мысли.

2022

Поместье Генерала Эпила

Эдгару и Говарду с почтением.

Я пишу эти строки дрожащими руками, находясь в состоянии полнейшего душевного истощения. Дело в том, что пережитое мной за последние три дня не поддаётся никакому логическому объяснению. Всё произошедшее навечно отпечаталось в моей памяти. Ежеминутно я вспоминаю об этом, стоит мне только прикрыть глаза, и теперь каждую ночь всё это точь-в-точь будет повторяться в моих снах, не позволяя мне ни на миг отвлечься от ужаса, сжигающего меня изнутри. Липкие мысли никак не покидают головы, вновь и вновь иллюстрируя мне гостиную проклятого поместья.

Всё началось, когда на одном из многочисленных летних раутов мой близкий друг сэр Родриг представил меня своему старому знакомому Аттеру Эпилу – генералу в отставке. Эпил сразу поразил меня своими глубокими познаниями в истории, археологии и географии, особенно углублённо он изучал неофициальную историю, выкупая у монастырей и вольных торговцев древние фолианты, старые дневники путешественников и ветхие рукописи неизвестных авторов минувших столетий. Стоит ли говорить, что подобная интересная личность сразу же привлекла всё моё внимание и вскоре стала одним из самых близких мне друзей.

Неделю назад во время нашей прогулки в парке недалеко от городской ратуши генерал Эпил пригласил меня на приём в поместье, доставшееся ему от недавно почившего дядюшки – Рональда Эпила, – очень известного в своё время командующего личной гвардии герцога. Само собой, я без раздумий согласился. По ранее обговоренному плану мы с генералом Эпилом должны были прибыть в пустующее поместье за три дня до официально назначенной даты приёма вместе со слугами и двумя обозами с необходимой провизией. Также генерал решил отправить с нами отдельную карету, забитую массивными сундуками с его коллекцией фолиантов и редкой древней литературы.

На половине пути к поместью он разоткровенничался и признался, что до вступления в наследство ему, несмотря на чин, приходилось ютиться в съёмной каморке на окраине города, переживая тяжёлые времена, связанные с потерей родового замка в соседнем графстве после ужасного пожара.

Мы прибыли в поместье к обеду и расположились в небольшой столовой, пока верные слуги разгружали обозы, перенося продукты в холодный подвал, и ценную карету, бережно транспортируя её содержимое в библиотеку на втором этаже.

Само мрачное строение казалось ещё более пугающим, утопая в серых цветах поздней осени. Светлый кирпич, которым была выложена большая часть дома, уже давно потерял белизну, уступив место желтоватому налёту, плесени и тёмно-зелёному мху в швах между блоками. Около мшистого фундамента валялось множество кусочков облупившейся краски с деревянных рам, обрамляющих помутневшие стёкла. Чудесные витражи на втором этаже запылились до неузнаваемости, а несколько из них вообще были скрыты от глаз сухими побегами винограда, ползущими по углам дома.

Внутри вдоль первого этажа тянулся широкий коридор с пятью арками-дверями. Те, что были по правую руку от входа, вели в столовую и к лестнице в подвал; другие, по левую руку, – в библиотеку и к спальням наверху; массивная резная дверь в конце коридора, та, что напротив входа, вела в большую гостиную, где и должен был проводиться приём, сейчас же она была заперта на ключ. Генерал Эпил сообщил, что после смерти дядюшки Рональда все украшения, редкие полотна и прочие драгоценности покойного во избежание грабежа были снесены в эту запертую комнату с временно заколоченными ставнями и крепкой дверью.

На втором этаже располагались три спальни: хозяйская, гостевая и для прислуги, а также небольшой кабинет хозяина поместья, ныне совершенно пустой.

Мой друг любезно предложил мне занять гостевую спальню, где я с удовольствием обосновался, приказав оставить вещи около письменного стола.

Генерал рассчитался с тремя служащими транспортной компании, что привели сюда обозы с каретой, и отпустил их обратно в город. Вместе с нами в доме остались лишь кучер и личный камердинер Аттера, которого тот совсем недавно нанял себе на службу.

По словам моего друга, сегодня же вечером в поместье должен был прибыть дворецкий вместе с садовником и двумя служанками, что работали здесь при жизни покойного Рональда и теперь намеревались вернуться, чтобы обслуживать дорогих гостей на приёме.

Ветер за окном усиливался, а тяжёлые тучи заволокли серое небо тёмной пеленой, предвещая скорый дождь. Я переоделся в своей спальне и уже собирался спуститься в столовую, как вдруг услышал звук приближающихся ко мне шагов. В дверь несколько раз громко постучали, и из-за неё послышался знакомый голос генерала:

– Друг мой, прошу вас! Несчастье! – кричал он, не переставая стучать.

Я тут же открыл и в недоумении уставился на Аттера, тот тяжело дышал. Запинаясь и проглатывая слова, он всё-таки смог донести до меня причину своего поведения: как оказалось, в поместье прибежал мальчишка-посыльный и доложил, что сразу после нашего отъезда в доме, где бедный генерал снимал каморку, случился пожар. Напуганный хозяин отправил телеграмму, в которой обвинил во всём неблагоприятную ауру Эпила, поначалу спалившую его собственный замок, а затем принявшуюся и за другие дома. В постскриптуме он пригрозил генералу, что непременно даст этому делу ход и добьётся ареста прокажённого жильца.

Честный Аттер не мог допустить такого скандала и решил немедленно отбыть в город для урегулирования проблемы. Меня же он упросил остаться в поместье. Моей задачей было охранять ценные сундуки в библиотеке, а также проконтролировать вечернее прибытие прислуги. Сам же Аттер, получив моё согласие, немедля запрыгнул в дилижанс с камердинером и приказал кучеру нестись в город.

В отсутствие хозяина находиться в доме стало невыносимо. Мне мерещились ужасные человеческие фигуры, изуродованные неведомым инструментом, что сидели в тёмных углах коридора, и рогатые чудовища, что вылезли из окружавшего поместье леса и уже облепили все окна и двери, перекрыв мне пути к бегству.

Из-за тёмно-синих туч все окрестности погрузились в непроглядный мрак. Я проверил, заперта ли парадная дверь, убедился в целостности всех окон и, окончательно успокоившись, развалился на своей кровати и закурил папиросу.

Громкий раскат грома заставил меня вскрикнуть от неожиданности. Дождь всё не утихал, с новыми силами колотя по пыльным стёклам, а молнии становились всё чаще и чаще, наводя на меня необъяснимое чувство смятения и безысходности. Время неумолимо приближало вечер, поэтому я спустился в столовую, где в тусклом свете маленькой печки и двух свечей, вставленных в старые канделябры на столе, беспокойно сидел около окна, поглядывая на тропинку, ведущую к дому.

Стук в парадную дверь напугал меня до такой степени, что я вскочил с места и едва не потерял сознание. В глазах на секунду потемнело, а ноги стали ватными и слегка подкосились, отчего я неуклюже присел. Стук повторился с ещё большей силой. Тот, кто стоял по ту сторону, был явно не на шутку раздражён и больше не мог терпеть. Совладав с собой, я попытался разглядеть пришедшего через окно, но нужного угла обзора достичь было невозможно, поэтому вскоре я оставил эти тщетные попытки и тихо проковылял в коридор, прислушиваясь к каждому звуку. Теперь в дверь уже не стучали, а по-настоящему били, точно стараясь снести её с петель. Холодные иголки ужаса кололи меня по рукам и ногам, а по спине вверх-вниз бегали маленькие букашки первобытного страха неизведанного. Тихо, стараясь не издать ни звука, я прошёл через столовую в кухню, где схватил первый попавшийся под руку нож, и, ощутив прилив уверенности, вернулся к парадной двери.

– Кто там?! – спросил я грубым голосом, искренне пытаясь не выдать своего страха.

– Я! – послышался хриплый, но ещё более грубый мужской голос из-за двери.

Меня такой ответ не устроил, но вдруг в голове всё сошлось. Я вопросил:

– Дворецкий?!

– Дворецкий, – согласился голос.

Правую руку, крепко сжимающую кухонный нож, я убрал за спину, готовый в любой момент вернуть её в прежнее положение, а левой, слегка дрожащей, отодвинул металлический засов и толкнул дверь. Она со скрипом открылась, запустив в коридор холодный воздух. На крыльце стоял высокий лысый мужчина средних лет с густыми чёрными бровями и тоненькими усиками над верхней губой. Он был одет в чёрный шёлковый костюм и белую рубашку с двумя расстёгнутыми у шеи пуговицами. Несмотря на ужасный ливень, одежда его была вполне сухой, поэтому я сразу сделал вывод, что дворецкий прибыл сюда в закрытой карете, но, что было крайне странно, ни шлепков копыт по грязи, ни шума от скрипучих колёс я не слышал. В тот момент я списал это на заглушающий все прочие звуки шум мощного дождя.

Мужчина учтиво поклонился мне, прошёл внутрь, вытер белые туфли о коврик и, ничего не говоря, поспешил к двери, ведущей к лестнице в подвал. Предположив, что дворецкому было необходимо удостовериться в наличии доставленной провизии, я воспользовался моментом и быстро вернул нож на его законное место. Уже на кухне мне в голову стукнула мысль, что довод о продуктах совсем глупый, но стоило мне только сделать шаг в сторону коридора, как тут же из-за угла вывернул дворецкий, лицо которого расплывалось в такой жуткой улыбке, что усики неестественно деформировались, убегая на щёки.

– Что будет угодно, сэр? – спросил он, остановившись в дверях.

– Извините меня… э-э…

– Генри, сэр, – ответил дворецкий, завидев моё замешательство.

– Генри, – вновь начал я, – вы что-то искали в подвале?

– Лишь убедился в наличии продуктов для приёма, сэр, – спокойно ответил он, не снимая улыбки с лица.

– Как скоро прибудут служанки?

– Не могу знать, сэр. В такой дождь ни один кучер не погонит своих лошадей в наши края.

– Пока можешь занять спальню прислуги, Генри, – говорил я, проходя мимо него.

Дворецкий не шевелился, лишь следил взглядом, а затем и всей головой за моими передвижениями, и даже когда я окончательно скрылся за аркой, ведущей к лестнице на второй этаж, мне не удалось расслышать ни малейшего шороха, сообщающего о каком-либо движении этого человека.

В тот вечер я решил не ужинать, о чём сообщил дворецкому, смиренно стоящему около входа в гостиную. Тот молча кивнул, вновь расплывшись в улыбке. А под самую ночь, когда мрак за окном стал настолько плотным, что даже еле различимые контуры окружающих поместье деревьев нельзя было разглядеть, сердце моё заколотилось с такой силой и болью, что я немедленно принялся рыться в своём чемодане в поисках сердечных капель. Спустя несколько минут боль отпустила, уступив место панике. Что-то не давало мне покоя, пугало меня, но я никак не мог понять, что именно. Наконец я принял решение внушить себе чувство полной безопасности и разыграть для себя небольшой показательный спектакль. Спустившись вниз, я прошёл в столовую, а затем и на кухню, где планировал завладеть ножом, который на всякий случай должен был присутствовать в моей комнате в качестве оружия. Но на кухне не было ни одного ножа! На обратном пути я снова вздрогнул, ведь прямо в дверях столовой стояла тёмная фигура дворецкого, освещаемая лишь тусклым светом печки. В сердцах я отругал его за столь неожиданное появление и, увлекшись процессом, совсем забыл спросить про отсутствие ножей.

Эта ночь тянулась крайне долго, даже невыносимо, и лишь к рассвету мне удалось заснуть. Дверь в комнату я предусмотрительно запер на ключ, но с утра обнаружил её открытой. Семя сомнения поселилось в моей голове.

На столике внизу меня уже ждал скромный завтрак, а дворецкий по-прежнему стоял около гостиной, улыбаясь мне во весь рот. Дождь немного поутих, но всё равно никак не прекращался и без устали стучал каплями по стёклам.

Прибытия хозяина я ждал после обеда, однако ни к полднику, ни к ужину, ни к ночи его не было. Единственным объяснением подобной задержки мог бы послужить непрекращающийся ливень, размывший просёлочную дорогу к поместью. Моё волнение нарастало, а былая паника возвращалась с новой силой. Каждый удар дождевой капли стал эхом отзываться в моей больной голове, а жуткие образы, которые представлялись мне днём раньше, теперь начали деформироваться. Они мерещились повсюду, от противоположного угла моей комнаты до обратной стороны затемнённых пыльных витражей, за которыми чудовища свисали с крыши на толстых нитях паутины и заглядывали в дом своими светящимися красными глазами.

Ситуация осложнилась, когда перед отходом ко сну я вновь не обнаружил на кухне ни одного ножа, о чём немедля сообщил дворецкому. Его лицо снова приняло эту ужасную гримасу, но в это