Чудо, тайна и авторитет

Пролог

Перед тем, как войти в опустевшую комнату дочери, Константин Шумейко едва не постучал, но успел остановить привычное движение на лету. Этот бесцеремонный визит без вежливого предупреждения более не являлся нарушением личного пространства девушки. Возражать было некому.

Тихо прикрыв за собой дверь, Константин Валерьевич прошел мимо большого шкафа с аккуратными рядами книг под стеклянными створками – любимых и тех, что уже никогда не будут прочитаны, и присел за стол, на котором лежали акварельные краски, последний раз использованные пару недель назад. Кисточка, баночка, тетрадь.

С бесконечной печалью он представил себе, как происходил творческий процесс в последний год… Инна Андреевна набирала воду, раскрывала тетрадь на пустой странице и оставляла Ксению наедине с вдохновением.

Шумейко открыл тетрадь и углубился в чтение. Первые поэтические опыты – беспомощные, робкие, совсем детские… Но уже вскоре слабость письма компенсируется подростковым гонором. Стихи наглые, самоуверенные, пытающиеся казаться взрослыми – и именно поэтому провальными в своих попытках.

Потом – проклятые краски.

Все, что было в их жизни дальше, Шумейко считал механической пародией на жизнь. Аккуратный девический почерк сменили разноцветные буквы акварели. Поначалу – печатные, толстые, неуклюжие, размашистые. Кисточкой во рту писать трудно. Но усердия дочери хватало – только слова стали злыми, грубыми, эпатирующими… Ей было больно, и она хотела, чтобы эту боль с ней хоть кто-нибудь разделил. Эгоистичное желание, но как же отец хотел бы его исполнить!

Потом в ее жизни появился этот странный мальчик, и в стихах дочери поселилась светлая грусть, смирение, нежность…

Возродившаяся было надежда оказалась пошлой и сладкой иллюзией. Шумейко остановил свой взгляд на развороте тетради, левый лист которого украшали буквы темно-синего цвета, теперь уже довольно аккуратные – приноровилась. Снова и снова он читал эти строки, содержащие в себе все ответы… И мечтал навсегда забыть прочитанное.

Его взгляд скользнул по дате, которым Ксения подписала стих. Оставалась какая-то неделя, вроде бы все логично, но Шумейко не давала покоя одна деталь. Ни единой помарки, ни единого исправления, и краска одна и та же весь текст – все это было нетипичным для Ксении. Словно все эти слова пришли ей в голову намного раньше. Просто именно в этот день она решила, что пришло их время.

Стиснув зубы от бессильной ярости, Константин Валерьевич вырвал из тетради этот злополучный лист. Полностью вырвал, весь разворот, прихватив заодно несколько милых лирических хокку, оставшихся от неумелой и какой-то безысходной попытки попробовать что-то новое. Извлек до конца, бесповоротно – даже отковырял остатки бумаги из под скрепок тетради. Словно и не было ничего.

Много раз он хотел выкинуть ненавистный листок, но так и не решился, и в конечном счете предпочел смириться с существованием проклятого стихотворения. Так и не согласившись с позицией дочери, Шумейко все же принял ее такой, какой она хотела бы остаться в его памяти.

Потому что любил.

Глава I

Виктор Титаров с некоторой опаской зашел в дорого обставленный кабинет иркутского мэра – Вячеслава Урина. Он впервые был в здании городской администрации и потому чувствовал некоторую неуместную робость, несмотря на серьезный возраст – как никак, уже за сорок. Виктор старался сторониться светской власти, глубоко погрязшей, по его мнению, в высокомерии, праздности и всевозможных пороках. И ему никогда не нравился Урин – даже издалека, на предвыборных плакатах. Мэр казался ему типичным представителем правящего класса, собравшим в себе его худшие черты.

Теперь, когда Титаров находился в одном помещении с этим человеком, его неприязнь только усилилась. Увидев главу города лично, он сразу решил, что Урин принадлежит той породе высокопоставленных руководителей, что смотрит на окружающих лишь двумя способами – с подобострастием или презрением, в зависимости от места в иерархии. Рыбьи, несколько на выкате, мутные глаза… Странное ощущение – вроде бы Урин смотрел прямо на собеседника, но одновременно и прятал взгляд. Фокусировался куда-то за спину…

Мэр бегло взглянул на Титарова, с кривой усмешкой оценил потертые джинсы и синюю рубаху с короткими рукавами, одетую навыпуск. «Лох, дешевый фраер», – с удовлетворением подумал Урин. – «Подойдет». Чиновник спокойно кивнул третьему присутствующему – сидевшему за столом седому священнику в черной рясе, – предлагая именно ему начать разговор.

– Спасибо, что пришел, Виктор, – священник поднялся из-за стола и пожал руку Титарову. Его умное лицо украшала широкая, окладистая и совсем белая борода. Он оценил внешний вид собеседника совсем иначе – с глубоким сочувствием. Виктор себя, конечно, запустил, выглядел лет на пять старше, небритый и несколько неухоженный. Титаров тяжело переживал свой развод, обреченный теперь на бездетность и одиночество до конца жизни. Если, конечно, не отречется от своего дела.

– Вы сказали, нужна моя помощь, отец Сергий. Как же я могу отказать?

– Возможно, откажешься, когда выслушаешь. Присаживайся.

Подчинившись приглашающему жесту, Титаров занял за столом место напротив своего духовника – протоиерея Русской Православной Церкви Сергия Александровича Кузьмина, оказавшись таким образом по левую руку от сидевшего во главе стола Урина.

– Я не буду ходить вокруг да около. Что тебе известно об энской чудотворнице? – спросил Кузьмин. – О Наталье Жемчужной?

Титаров пожал плечами.

– Только какие-то смутные слухи. Ничего интересного. Обычное дело.

– «Обычное дело» – это ты про мироточение икон? Про исцеление больных? Про чудотворницу-цыганку?

– Про национальность не слышал. Она цыганка? И православная в лоне Церкви? – удивился Виктор.

– Для Господа нет ни эллина, ни иудея, – ответил Кузьмин. – А Церковь – это дом Его.

– Я понимаю. Просто необычно. А что до мироточения и прочих чудес… Такое иногда случается, ничего из ряда вон выходящего. Это можно было бы назвать чудом, будь оно каждый раз так, как говорится. Но есть большая разница между настоящим Господним деянием и разговорами о нем. Слухи и досужая молва – вот это – «обычное дело».

– И тем не менее, дорогой Виктор Савельевич, это уже не просто слухи. И то, от чего ты с улыбкой отмахиваешься, уже поставило на уши всю энскую епархию. Даже Патриарх заинтересован.

– Это вполне объяснимо, отец Сергий. Епархия относительно молодая и хочет привлечь к себе внимание.

– Прозвучало довольно цинично, – поджав губы, хмуро ответил отец Сергий после небольшой паузы.

– Простите, но разве такого уже не случалось?

– Нет. Такого, – священник сделал акцент на слове «такого» – еще никогда не случалось. Вячеслав Сергеевич, не хотите ли сказать? Все же мы здесь по вашему приглашению.

Урин раздраженно вздохнул. Он предпочел бы, чтобы глупые попы сами разобрались в своих церковных делах. Мэр смотрел на них, как на марсиан, не понимая этих странных бородатых мужчин, верящих в Бога, как маленькие дети. Урин считал, что они скорее играют в какую-то лицемерную игру, где нужно притвориться верующим… Но он не видел выгоды от такого притворства, а потому считал своих собеседников немного сумасшедшими. Хотя, когда человек верит в то, чего не существует, то он не является «немного» сумасшедшим. Он является шизофреником и ложится в дурку жрать таблетки, разве не так?

– Значит, вот в чем дело, – сухо сказал Урин. – У меня есть информация, заслуживающая доверия, что у наших соседей из Энска начинает образовываться какая-то секта. Вроде романовцев. Нам это не нужно.

В кабинете повисла неловка пауза. Очевидно, что мэр не договаривал всего.

– Простите, я вас не понимаю, – удивленно ответил Титаров. – Каким образом простой дьякон может здесь помочь? Если имеет место экстремизм, на этот случай есть полиция.

– У полиции нет никаких претензий, – сказал Урин. – А я повлиять никак не могу. Да и не хочу, это же патриотизм, скрепы, наши общие традиционные ценности. Я просто неравнодушный гражданин и обращаю внимание уважаемой Церкви на потенциальные возможные проблемы. Прошу разобраться.

На самом деле ему было наплевать. Урин старался следовать по инструкции, полученной по электронной почте. Письмо пришло на особый адрес, о котором знали только доверенные лица. Неизвестный шантажист обладал информацией, достаточной, чтобы похоронить карьеру – и никакая крыша, ни преступная, ни государственная, помочь бы не смогла. Уж больно компромат был пикантный. Не вяжущийся с защитой традиционных ценностей.

По крайней мере, от него не требовали самого дорогого – денег. Да, взаимодействие с церковью приносило некоторый дискомфорт, но было для Урина вполне терпимым. О целях вымогателя он совсем не задумывался.

Титарова просьба мэра как «неравнодушного гражданина» не тронула. Он равнодушно пожал плечами и выжидательно посмотрел на отца Сергия. Слово протоиерея значило для него намного больше.

– Виктор, я понимаю, что это все неожиданно. И странно. Насколько я помню, у тебя отпуск на следующие две недели?

– Да, но я хотел бы посвятить их Служению.

Слово «Служение» Титаров произнес с большой буквы, с искренним почтением.

– Мое поручение и станет твоим Служением, если Богу будет угодно, чтобы ты его принял, – ответил отец Сергий.

Виктор напряженно сцепил руки в замок. Ссылка на Господа означала, что отказ был возможен, но крайне нежелателен.

– Я смиренно принимаю сей крест, Ваше Высокопреподобие.

– Виктор, ты это брось, – улыбнулся отец Сергий, стараясь разрядить обстановку. – Как не родной, право слово. Никакого испытания тебе не суждено, не беспокойся. Я хочу поручить тебе что-то вроде разведки. Мирской разведки.

– Что я должен буду сделать?

– Все просто. Лично посети храм, пообщайся с настоятелем. С сестрой Натальей, если получится. Посмотри, что да как. Я доверяю твоему взгляду. Будешь отправлять мне каждый вечер отчет на электронку.

– Прогрессивно, – печально улыбнулся Виктор. – А почему нельзя поручить это кому-нибудь из энских братьев?

– Там все друг друга знают, лишнего не сболтнут и не покажут. А вот наивный новообращенный мирянин может быть допущен до чего-то… скажем так, необычного. Притворишься неофитом, сделаешь глаза как блюдца и откроешь рот пошире, чтобы вкушать духовную пищу.

– Прозвучало довольно цинично, отец Сергий, – Титаров не без удовольствия вернул духовнику его шпильку. – Получается, что мне придется лгать своим братьям и сестрам во Христе?

– Во Христе? Коли так, Бог тебя простит, покуда намерения твои чисты. Только боюсь я, что Христом там и не пахнет. Есть подозрения, что совсем другой там дух. Бесовский.

Урин фыркнул с усмешкой, и отец Сергий бросил на мэра холодный и презрительный взгляд, от которого у мэра побежали мурашки. С этим фанатиком лучше не ссориться…

– Прошу прощения, – сухо сказал он, быстро отвернувшись в сторону.

– Вы не связывались с энской епархией по поводу ваших… подозрений? – спросил Титаров.

– Связывался. И меня там единогласно заверили, что сестра Наталья, ее братья и сестры – чисты и стойки в своей искренней Христовой вере. Прекрасно, если так. Но меня с детства учили – доверяй, но проверяй.

– Хорошо, – сказал Виктор. – Я согласен. Сделаю, что вы хотите.

– Прекрасно, – выдохнул Урин. Он достал из ящика стола ключ и небрежно бросил его на стол перед Титаровым. – Для вашей командировки все уже подготовлено. Квартира снята на подставное лицо. Адрес вам пришлют на телефон. Договор заключен на имя Дмитрия Сергеевича Степанова, так что не удивляйтесь, если арендодатель обратится к вам по этому имени.

– Чужое имя? – удивился Титаров. – Фальшивые документы вы мне тоже дадите? – с усмешкой спросил он у мэра.

– Мне кажется, ты не за того меня принял… – Урин повысил голос, желая поставить на место возомнившего о себе лоха, но отец Сергий резким жестом его прервал.

– Виктор, это необходимо, – сказал он. – Если ты сейчас зайдешь на сайт нашей епархии, то увидишь, что твою фотографию заменили. Надеюсь, никто не заменит, пока ты в отъезде, все-таки посещаемость у нас не слишком высокая. Но вычистить вообще все упоминания Виктора Титарова из Интернета мы просто не в силах. Так что придется представляться чужим именем, ничего не поделаешь.

– А его никто не будет искать по Сети?

– Считай, что будут. Подумай, почему у Дмитрия Степанова нет страницы в этом… ну, ты понял.

Титаров убрал ключ в карман. Отпираться было уже поздно, он не собирался останавливаться на полпути.

– Полагаю, потому что Дмитрий Степанов уверен, что соцсети приводят к напрасному праздному времяпрепровождению, пустословию, зависти к посторонним людям, празднику собственного тщеславия, да и просто не к лицу благонравному православному христианину.

– Неплохо, – одобрил отец Сергий.

– Потому что правда, – пожал плечами Титаров. – Меня тоже нет в соцсетях. А что мне делать, если у меня попросят документы?

– Требовать предъявления документов может только полиция, – со знанием дела ответил Урин. – Не совершайте преступлений. Не думаю, что это будет трудно.

– Я понимаю. Но в Энске с этим строго, могут спросить просто так. Еще с двенадцатого года.

– Полиции – показывай, – спокойно сказал отец Сергий. – Не относись к своему прикрытию слишком серьезно. В конце концов, ты не профессиональный разведчик…

Немного подумав, протоиерей Кузьмин добавил:

– Да и в любом случае – от поездки твоей судьба мира точно никак не зависит.

Окружающий мир

Яркое августовское солнце ласково блестело в прозрачных водяных каплях, медленно испаряющихся с листков картофельного куста. Десятилетняя Жюли Дейом аккуратно провела по ним ладошкой, по-детски радуясь прохладному ощущению свежей дождевой влаги. Сегодня она не хотела учиться.

– Госпожа Дейом, – официально обратился к ней ее личный обучающий помощник – небольшой антропоморфный робот с белым пластиковым корпусом. Он изобразил покашливание, – я понимаю, что сегодня особенный день, но тем более важен сегодняшний урок. Соберитесь, пожалуйста.

Девочка оглянулась на своих одноклассников, стоявших среди картофельных грядок и внимавших своим помощникам. Жюли молча кивнула, поджав губы. Она не хотела выделяться среди друзей. Даже в такой важный день. Девочка вытерла руки о рабочий комбинезончик и сказала:

– Как скажешь, Огюст. Я постараюсь сосредоточиться. Но не стоит быть таким официальным.

– Спасибо за внимание, Жюли, я учту. – Робот указал своими манипуляторами на грядку. – Ты, конечно же, узнаешь этот картофельный куст, посаженый тобой три месяца назад. Все это время мы ухаживали за этим растением, удобряли его, избавляли от соседей-сорняков, и теперь пришло время собрать его плоды. Но перед этим я хотел бы задать тебе несколько вопросов, чтобы проверить знания. Расскажи мне, когда картофель попал в Европу.

– Картофель был привезен из Америки в эпоху великих географических открытий, в середине XVI века.

– Назови мне крупнейшие страны Европы, существовавшие в то время.

– С Запада на Восток – Португалия, Испания, Франция, Англия, Священная Римская Империя, Оттоманская Империя… – Жюли на короткое время задумалась, затем уверенно продолжила: – Речь Посполитая и Русское Царство.

– Корректней говорить не Оттоманская, а Османская. В принципе, неплохо. Молодец, Жюли. Какой из этих стран принадлежала территория, на которой мы сейчас находимся?

– Кажется, Франции, раз мы говорим на французском.

– Ты совершенно права, но тебе стоит отвечать увереннее. Возможно, нам стоит подтянуть твои знания в области истории и геополитики.

– Это скучно, – девочка надула губы. – Сейчас уже нет никакой геополитики.

– Это не значит, что ее не надо знать. Уверяю тебя, с каждой пройденной исторической эпохой этот предмет будет все более интересным. Но вернемся к теме сегодняшнего урока. Каким образом сажали картофель в эпоху до развития технологии искусственной генетической коррекции?

– Было два основных способа. С помощью клубней, это проще всего, но в конечном счете приводит к ухудшению качества урожая. Другой метод – семенной. Он более трудоемкий, но позволяет избежать вырождения культуры и переноса заболеваний или паразитов.

– А что изменилось?

– Благодаря широкому применению методов редактирования генетического кода, современные сельскохозяйственные культуры имеют увеличенную урожайность, улучшенные вкусовые качества, повышенную устойчивость к вредным микроорганизмам. И с каждым новым годом наши продукты становятся вкуснее и жизнеспособнее.

Огюст выразил на своем эмоциональном экране подобие одобряющей улыбки, отмечая уверенный ответ девочки.

– Теперь пришло время для практического занятия, – сказал он. – Мы должны собрать урожай.

Девочка задумчиво посмотрела на робота и как-то нерешительно помялась.

– Я могу спросить тебя, Огюст?

– Конечно, Жюли. Для этого я здесь.

– Это будет означать, что куст умрет?

– Совершенно верно, – спокойно ответил робот. – Картофель, так же как и другие растения, относится к живой природе. Значит, может умереть. Но технически это произойдет во время термической обработки при готовке. До этого клубни могут порождать новые ростки, а значит, являются живыми.

– Получается, картофель должен отдать свою жизнь, чтобы мы могли питаться?

– Конечно. Но естественное, казалось бы, сопереживание неуместно. В отличие от животного мира, мир растений, грибов и микроорганизмов не обладает уникальным свойством сознательной жизнедеятельности или ее зачатками. Поведение этих существ механистично и запрограммировано тысячелетиями последовательной эволюции.

– Пусть так, но мы ведь и животных едим. А они могут думать и чувствовать. Можно ли сделать так, чтобы человек ел только растения?

Огюст присел рядом и погладил девочку по голове. Несмотря на твердый пластик манипулятора, Жюли ощутила в его прикосновении доброту и заботу.

– Очень хорошо, что ты задаешь подобные вопросы. Особенно в такой важный день. Как ты сказала, сделать можно, но в этом нет особого смысла. Животный белок является важной частью человеческого рациона, а для маленьких детей он жизненно необходим. Потребление в пищу синтетического белка возможно, но животноводство является более экологичной технологией.

– Ты не понимаешь. Мне просто жаль животных, которых мы убиваем и едим.

– О, милая Жюли, таков естественный процесс, это основное свойство жизни на земле – она конкурирует, охотится и паразитирует, то есть выживает засчет других живых организмов. Генетически модифицированный картофель отравляет почву особым гербицидом, безвредным для растения-источника и человека, но смертельным для некоторых сорняков. Птицы на ферме потребляют зерно, в живой природе – маленьких насекомых, но в любом случае – они поедают живых существ. И сами при этом являются добычей для хищников.

– Значит, все живые существа на земле, кроме человека, являются жертвами?

– Ты совершенно права. Но быть жертвой человека не так уж и плохо. Конечно, для отдельных существ разницы нет, но для вида в целом… – Огюст обвел рукой-манипулятором окрестности. – Посмотри, как много картофеля. Но найти его дикорастущим практически невозможно. То же относится к коровам или курам. Именно благодаря удобству разведения, количество живых особей домашнего скота намного превосходит численность других животных, более приспособленных для жизни в дикой природе

Робот ласково провел своими пластиковыми пальцами по листкам картофеля.

– Если бы не ты, этот куст никогда бы не вырос. Ты посадила его в землю еще маленьким клубнем, дала ему возможность вырасти, насладиться солнцем, ветром, дождем…

– Он не может всем этим наслаждаться, – хмуро перебила девочка, надевая рабочие перчатки.

– Да, но никто не запрещает нам смотреть на мир чуть более поэтически. Ты ничего не должна этому растению. – Огюст протянул ей небольшую лопату. – Возьми и направь в основание куста… Нет, Жюли, не совсем правильный угол, так ты можешь повредить клубни, возьми ниже.

Девочка послушалась робота и поставила ножку на полотно лопаты.

– Теперь надави, пока полотно не войдет в землю, но не продавливай слишком глубоко. Я скажу, когда остановиться… Достаточно. Теперь постарайся поднять слой почвы с клубнями. Только аккуратно, чтобы не разбросать грязь во все стороны.

Жюли налегла на лопату, но влажная земля не желала открыться так просто.

– У меня не получается. Помоги, Огюст.

– Нельзя, Жюли. Это практическое занятие и ты должна суметь справиться самостоятельно. Но я помогу тебе советом. Ухватись за основание куста и медленно потяни его вверх, одновременно подталкивая лопатой снизу и качая из стороны в сторону, чтобы избавиться от лишних комьев земли.

– Вроде получается, – обрадованно сказала девочка.

– Молодец, но не спеши, чтобы не оборвать… Умница, у тебя получилось!

Жюли подняла куст картофеля в воздух, словно добычу. Два крупных клубня под тяжестью своего веса оторвались от корней, другие, поменьше, остались висеть.

– Так… ориентировочный вес клубней с этого куста – около восьмисот грамм. Очень средний результат. Могло быть и лучше, – строго сказал Огюст. – Похоже, кто-то пропустил несколько практических занятий, не так ли?

Девочка смущенно отвела взгляд.

– Таковы последствия нескольких неправильных решений, Жюли. Нарушая режим удобрения и полива, ты причинила вред будущему урожаю. Сэкономив время сегодня, поддавшись лени, ты получаешь меньшую награду завтра. Конечно, на одном кусте убыток небольшой, но представь ситуацию, в которой ты поленилась правильно ухаживать за целым участком. Так недобор может составлять уже тонны.

– Прости, Огюст, – Жюли покраснела и опустила взгляд.

– Не нужно извиняться, дитя… – робот ласково обнял девочку, нежно прижав к своему пластиковому корпусу. – Я знаю, что ты больше не допустишь подобных ошибок. Выбери клубни для готовки, остальное мы отправим в общую кухню.

Жюли положила картофель в соответствующие корзины, выбрав для себя два клубня, которые посчитала наиболее красивыми и крупными.

– Давай посмотрим, как дела у наших друзей, – сказал Огюст.

Жюли поднялась и оглядела своих одноклассников. Большинство из них уже закончили работу и толпились плотной галдящей кучкой где-то в стороне.

– Похоже, что у Люси какие-то проблемы, – сказал он. – Давай подойдем поближе и посмотрим.

Девочка и робот аккуратно вклинились в толпу ребят. Люси, лучшая ученица в классе, отчаянно пыталась добыть свои клубни, не в силах вытащить их лопатой. Огромные сиреневые шары выглядывали из под черной влажной земли и нехотя ворочались от усилий девочки. Ее робот по имени Жан внимательно наблюдал за этими бесплодными попытками, но не вмешивался.

– Дети! Давайте поддержим Люси! – воскликнул Огюст и послал мотивирующий клич: – Давай! Давай!

Робот ударил в «ладоши» манипуляторов, и вскоре уже весь класс подбадривающе хлопал своей лучшей ученице. Люси улыбнулась и резко дернула лопату вверх, разбросав грязные комья во все стороны. Ритмичные хлопки ребят сменились радостными аплодисментами. Цель была достигнута, и девочка с радостью стала разрывать землю руками, складывая плоды у грядки – восемь крупных и аккуратных, один к одному, клубней.

– В сумме два с половиной килограмма, – сказал Жан с гордостью. – Люси, ты можешь собой гордиться.

Жюли с неудовольствием ощутила легкий укол зависти, но радость за подругу была намного сильнее.

Когда Люси закончила выбирать клубни для урока кулинарии, ученики стройными рядами отправились к кухням, организованным здесь же, в палатках, разложенных неподалеку от поля. Жюли оказалась в паре с Люси и искренне поздравила ее с прекрасным результатом.

– Ты волнуешься, – проницательно заметила Люси, глядя на подругу.

– Ты права… – Жюли оглянулась по сторонам, но роботы-помощники шли далеко и не могли ее услышать. – Слушай, ведь твои родители уже прошли Второрождение. Как это было?

– Я младшая в семье, поэтому, к сожалению, не принимала участия в церемонии. Жан скоро все мне объяснит.. Но я помню, все было очень торжественно и светло. Мама и папа были такие красивые…

– Люси! – подошедший Огюст перебил девочек, и они виновато потупали взгляд. – Ты же знаешь, как важна Церемония! Жюли должна иметь свой опыт сопричастности Второрождению. В следующем году вы сможете свободно поделиться впечатлениями, ждать не так уж и долго.

– Прости нас, – извинилась за себя и подругу Жюли.

– Ничего страшного, все хорошо. Я вас понимаю, девочки, и совсем не сержусь. Давайте лучше сконцентрируемся на уроках, тем более, мы уже пришли на кухню. Жюли, какое блюдо ты хотела бы приготовить?

Глава II

Стук закрывающейся двери купе вырвал Виктора Титарова из объятий светлого сна. Темное помещение не сразу погасило стоящую у него перед глазами картину утреннего солнца, щедро освещающего напитанные свежим дождем картофельные грядки, среди которых работали маленькие дети в одинаковых рабочих комбинезонах и красных резиновых сапожках. Мальчиков и девочек опекали странные роботы из белого пластика.

Подумав, Виктор решил, что ему приснился урок труда в школе будущего. Его несколько смущало отсутствие взрослых, но, похоже, роботы неплохо справлялись. Они разговаривали на французском языке, которого Титаров не понимал.

Окончательно проснувшись, он взглянул вниз на своих новых попутчиков. Это была молодая семья – супружеская пара лет тридцати-тридцати пяти и их бойкая дочурка лет семи, носившая под шапкой аккуратный платок. Ее отец тщетно пытался поднять сидение, чтобы положить под него чемодан, одновременно стараясь не шуметь.

– Это новые сидения, – сказал ему Титаров и указал пальцем: – Там защелка слева, сзади.

– Ох. Простите, что мы вас разбудили, – сказала молодая женщина.

– Не переживайте. Я всегда плохо сплю в поездах, – улыбнулся в ответ Титаров.

Глава семейства последовал его совету, и вскоре сидение дивана поднялось с характерным щелчком, открывая ящик для багажа.

– Спасибо, – мужчина поблагодарил Титарова и протянул ему руку для рукопожатия. – Денис.

– Виктор.

Титаров отметил у своего попутчика приятную манеру крепко пожимать руку, что ему очень понравилось. Когда он здоровался с Уриным, ощущения были, как будто он пожимал палку дешевой тухлой колбасы, которая противно расплющивается под нажимом пальцев.

– Какая это станция? – спросил Виктор.

– Зима.

– А сколько стоим?

– Минут двадцать.

Маловато, чтобы успеть пройтись по перрону и размяться, но все же… Виктор достал телефон, посмотрел на время и с радостью передумал идти на прогулку. Часы показывали начало двенадцатого – вся ночь впереди. Лучше было еще поспать.

Он пожелал попутчикам спокойной ночи, в глубине души радуясь такой компании – в поезде могли выпасть разные варианты. Конечно, Виктор предпочел бы побыть наедине с собой, но ему грех было жаловаться – он и так с самого Иркутска ехал в одиночестве.

Слушая тихие голоса родителей и их дочери, доносившиеся снизу, Титаров удивительно для самого себя быстро провалился в глубокий сон. На этот раз без сновидений – по крайней мере, таких, которые ему удалось бы запомнить.

Проспал Виктор довольно долго. Когда он открыл глаза, в купе было уже светло от дневного света. Поезд стоял. Титаров взглянул на экран телефона, чтобы проверить время и прикинуть, где находится состав, судя по расписанию.

Верхняя полка напротив пустовала, молодая семья в полном составе сидела внизу вокруг стола, играя в подкидного дурака.

Титаров задумался, выбирая: сухо поздороваться и держаться особняком или попытаться наладить контакт. Решив, что угрюмое уединение на верхней полке никуда от него не денется, Виктор выглянул вниз и сказал с улыбкой:

– Доброе утро. Где стоим?

– Тайшет, – коротко ответил Денис.

– Отлично! – Виктор засобирался, чтобы успеть немного размяться, но женщина с улыбкой предупредила его:

– Не спешите. Уже скоро тронемся. Вы проспали весь перегон.

Титаров расстроенно вздохнул. Больше таких больших остановок не предполагалось.

– В таком случае… Можно сыграть с вами? – спросил он.

Конечно, игра в карты – грех, но ведь небольшой, если не на деньги. Да и вообще – он, можно сказать, под прикрытием.

– Конечно! – женщина, сидевшая напротив, приветливо махнула рукой. – Спускайтесь и сыграем пара на пару.

– Только чур я с мамой, – воскликнула сидевшая рядом с ней девочка. У нее была очень короткая стрижка. Даже не мальчишеская, а практически «под ноль».

– Отлично. Но я сперва приведу себя в порядок.

Титаров достал из сеточного кармана на стенке вагона полотенце, зубную щетку, мыло и бритвенный станок. Спустившись, он снова поздоровался за руку с главой семьи. Выходя из купе, еще раз отметил необычный внешний вид девочки. Обычно так коротко стригут, когда избавляются от гнид, но Виктор обратил внимание на ее болезненную бледность и впалые глаза. У него был опыт работы в онкологическом хосписе.

Его смутило другое. Родители девочки были очень уж счастливы. Не похожи на маму и папу ребенка, страдающего от рака и тяжелого лечения. По совокупности, Титаров решил, что ошибся. Болезней очень много, да и лекарств тоже. Мало ли от чего волосы могли выпасть.

Вернувшись в купе, он снова представился, и узнал, что молодую женщину зовут Вероникой, а ее и Дениса дочь – Таней. Попутчики разделились на мужскую и женскую команды. Во время первой же партии Титаров понял, что его партнер поддается, давая возможность выиграть девочке – та все-таки играла слабо. Естественно, в итоге проиграли они в пух и прах, с десяток раз, но искренняя и наивная улыбка Тани, довольной, что обыграла папу и взрослого дядю, была для Титарова лучшей наградой.

Девочка была очень общительной и улыбчивой, доброй. Было видно, что родители в ней души не чают и привыкли посвящать ей все свободное время.

– Хорошо поиграли, – подвела итог Вероника и убрала колоду карт.

Титаров отправился к бойлеру заварить себе на завтрак лапшу быстрого приготовления. В кулинарном плане поезда прочно ассоциировались у него с концентрированным ароматом куриного бульона, порожденного сухой приправой, стремительно растворяющейся в кипятке. Его попутчики питались куда более здоровой пищей. Когда он вернулся, на столе в пластиковых контейнерах были разложены яйца, сваренные в крутую, отварная куриная грудка и картошка в мундире. У окна стоял большой двухлитровый термос.

Похоже, эта семья обстоятельно готовилась к поездке. У Титарова не было столько времени, и он ограничился парой «бич-пакетов».

– Угощайтесь, – сказала Вероника и, не дав отказаться, добавила: – Нормальная пища, куда лучше вашей химии.

Поблагодарив, Виктор хотел ограничиться одним вареным яйцом, но не тут-то было. Радушная женщина практически насильно выделила ему приличный кусок куриной грудки, чтобы «заесть эту гадость».

– Вы докуда едете? – спросил Титаров, отпивая горячий бульон из стакана с лапшой.

– Мы до конечной, – ответил Денис.

Конечной станцией был Энск.

– Я тоже. Значит, мы вместе надолго.

У них завязался обычный разговор для настроенных дружелюбно незнакомых людей. Таня какое-то время спокойно слушала скучный диалог взрослых, обсуждающих погоду и последние новости, но в какой-то момент вмешалась с просьбой, растолкав мать за руку:

– Мама, дай мне почитать.

Вероника достала из сумки небольшую книгу. От Титарова не ускользнуло название. «Первая исповедь» Малягина. Хорошая книга для ребенка, и подходит девочке по возрасту. Виктор грустно улыбнулся – он бы и сам с удовольствием почитал ее на ночь сыну или дочери, если бы они у него были.

Отвлекшись от печальных мыслей, Титаров отметил специфический выбор детской литературы в этой семье. Очевидно, родители были православными – по крайней мере, мать.

– Можно я на верхней полке буду? – спросила Таня.

– Ладно. Но будь осторожна, смотри, не упади.

Вероника помогла дочери забраться наверх, подстраховав при подъеме и спросила у Титарова:

– А вы в Энск работать едете? – Если ее муж почти сразу перешел на «ты», то Вероника сохраняла дистанцию. – Кем, если не секрет?

– Нет, не работать. А почему вы так решили?

– Просто нынче в Энск все едут работать. Раньше город загибался, а теперь активно бурлит. Нужны рабочие, инженеры, строители. Я подумала, что и вы решили попытать трудовое счастье.

– Счастье… – Виктор задумчиво улыбнулся своим мыслям. – Было бы неплохо, но нет.

Он ненадолго задумался, решаясь на откровенность. Все же добавил:

– Я, скажем так, по религиозной части. Вроде паломника.

– Ты к сестре Наталье, так? – спросил Денис с улыбкой.

– Да. Как ты догадался?

– А что здесь удивительного? Никого и ничего другого, достойного паломничества, в Энске нет. Не удивляйся – мы тоже едем к ней.

Титаров подумал о странности этого совпадения, но не нашелся, что ответить. По вагону раздался зычный голос проводницы:

– Товарищи пассажиры, через пять минут мы прибываем на станцию Чуна. Будет осуществлена плановая проверка. Приготовьте к досмотру личные вещи. На платформе станции будут проводиться оперативные мероприятия, необходимые для обеспечения безопасности. По всем вопросам обращайтесь ко мне.

Титаров встревожился услышанным, но его попутчики, казалось, совершенно не волновались. Они деловито и быстро набросили легкие куртки, вполне уместные для пасмурного и холодного летнего дня в здешних местах.

– Вы знаете, что происходит? – спросил у них Виктор.

– Вы, наверно, давно не были в Энске, – ответила Вероника. – Уже лет пять, как в Чунском построили терминал для осуществления осмотра всех проходящих поездов. Раньше там поезд минут десять стоял, а теперь час. Вагон просматривают с собаками и проверяют какими-то приборами багаж. Не беспокойтесь, ничего не вскрывают, все дистанционно.

Титаров про себя отсчитал годы, получился две тысячи двадцать первый. Получается, эти меры безопасности не были связаны с СВО.

– А почему ввели такие меры? – спросил он

– Может, наследие двенадцатого года… Вы же помните, там был теракт. Но, скорее всего, это связано с большими стройками в Энске. Столько всего сделали, город преобразился. Просто витрина Иркутской области теперь.

Состав замедлил ход. Виктор вышел в коридор и выглянул в окно. Станция была чрезмерно большой для скромного рабочего поселка. С десяток путей, половина из которых была заполнена товарными составами. Очевидно, Чунской был логистическим хабом, соединявшим соседние поселки. Пассажирский поезд прибывал на пути, изолированные от остальной части вокзала. По обе стороны располагались одноэтажные здания, чем-то напоминающие наскоро построенные заводские цеха.

Когда вагон остановился, его спутники вышли из купе, и Титаров последовал за ними. По дороге к двери он отметил странную хромающую походку Дениса. Из всей семьи Вероника сошла на платформу первой и помогла дочери, а потом неожиданно подстраховала мужа. Когда он спускался с лестницы, штанина на правой ноге слегка задралась вверх, и Титаров увидел причину странной походки – вместо ноги в ботинок был заправлен металлический стержень протеза.

Пассажиры проследовали в построенный у станции терминал. Его внутреннее пространство было разделено на несколько коридоров, ведущих к небольшим офисам, за прозрачными дверями которых у компьютеров сидели офицеры полиции. Обстановка чем-то напоминала многофункциональный центр.

Титаров пристроился было за своими попутчиками, но Денис сказал ему, указывая рукой в сторону:

– Это быстрая проверка для тех, кто уже въезжал на территорию Энского района раньше. Тебе нужно в тот кабинет.

Кабинет для «впервые прибывших» находился в стороне, и его дверь была непрозрачной.

Не успел Виктор подумать, как он должен был об этом догадаться, офицер полиции, стоявший у входа, убедившись, что все пассажиры из поезда вошли в терминал, проинструктировал людей через громкоговоритель, что удивительно констрастировало с окружающей продвинутой современностью. Его указания совпали с объяснениями Дениса. Из числа пассажиров к отдельному кабинету прошло еще четыре человека, занявшие очередь за Титаровым. Похоже, что Энск именно в первый раз посещали немногие, даже несмотря на бурное развитие города.

Капитан с громкоговорителем вошел в кабинет и пригласил Виктора следовать за собой. Усевшись за столом, жестом предложил собеседнику расположиться напротив.

– Добрый день. Капитан полиции Чижов Алексей Дмитриевич. Предъявите, пожалуйста, ваши документы, – попросил он.

Виктор спокойно подчинился, ни о чем не спрашивая. Чижов быстро изучил его паспорт. Ввел фамилию собеседника в планшет, такой же, как у бортпроводников. Свободной рукой взял рацию и сухо сказал в нее: – Новоприбывший – Титаров Виктор. Третий вагон, место двадцать четыре.

– Меня собираются обыскивать? – спросил Титаров. – Не то, что бы я был против, но мне хочется знать, почему.

– Вам не о чем беспокоиться. Это плановая проверка. Она проводится дистанционно, ваши вещи не тронут. Могу я получить ваш телефон?

Пожав плечами, Виктор отдал ему мобильник. Капитан положил его в какое-то странное устройство, незнакомое Титарову, и через несколько секунд вернул владельцу.

– Все хорошо, – сказал Чижов. – С какой целью собираетесь посетить Энск?

– Вы так спрашиваете, словно я в чужую страну приехал.

Офицер ничего не ответил и продолжал молча смотреть на Титарова.

– По личным делам, – наконец ответил тот.

– Какого рода?

– Туризм.

– Наш город не славится достопримечательностями.

Диалог с полицейским смутно походил на допрос, и в конце концов Виктор решил не отпираться.

– Я по религиозной части. Планирую посетить несколько энских храмов.

– А, паломник, – выдохнул капитан. – К сестре Наталье. Понятно. Не стоит стесняться, это вторая причина, по которой сюда едут.

– А первая какая?

– Работа. Очень много работы.

– Я не заметил большой очереди тех, кто едет на заработки.

В ответ на это замечание Чижов улыбнулся.

– Потому что получить разрешение на работу в Энске – это большая привелегия. Большинство ездит сюда регулярно, работают вахтовым методом, – пояснил он. – Спасибо за сотрудничество, Виктор Савельевич. Вы свободны. Пригласите следующего в очереди, когда будете уходить.

Титаров в нерешительности помялся в дверях, но все же решился спросить:

– Вы так сразу сказали о сестре Наталье. Вас не беспокоит ее известность?

– А вас?

– Нет… Я с ней еще не знаком.

– Но вы о ней как-то узнали.

– Сарафанное радио. Узнал от знакомого.

– И что он сказал?

– Фантастические вещи. Ума не приложу, как я раньше о ней не слышал.

Чижов ухмыльнулся.

– Я объясню. О фантастических вещах не скажешь по радио и на телевидении.

– А Интернет?

– Широкую аудиторию в Сети волнуют совсем другие вопросы.

– А что лично вы думаете о ней?

Вопрос прозвучал внезапно, и полицейский несколько замешкался.

– Я бы ответил, но мы и так задерживаем других пассажиров. Вы можете идти, – повторил капитан, и Титаров подчинился его указанию.

Как оказалось, его соседи по купе тоже освободились и уже покинули терминал. Мать с девочкой вернулась в поезд – на перроне все-таки было довольно ветренно и промозгло, Таня могла заболеть. А вот Денис расслаблялся с сигаретой, в одиночестве сидя на лавке, в отдалении от других пассажиров. Кроме него, на платформе больше никто не курил – за последние годы эта вредная привычка стала совсем непопулярной, и даже бум вейпов постепенно сошел на нет. Увидев Титарова, он махнул ему рукой и предложил присоединиться. Виктор не курил, но был не против перекинуться парой фраз – он надеялся, что без семьи его попутчик будет более раскован.

– Спасибо, но я уже очень давно бросил, – Титаров покачал головой, отказываясь от предложенной сигареты.

– Это правильно. Я знаю, что это не по-христиански, но очень уж тяжело отказаться… Нахожусь в процессе бросания. Но курю намного меньше, чем в армии, и никогда при дочери. Не хочу показывать ей дурной пример.

– Ну, она все равно знает, что папа курит… – пожал плечами Виктор.

– Конечно. И знает, что папе стыдно, так тоже неплохо работает. Хорошо, что мы остались вдвоем. Я хотел у тебя спросить, но без жены – что привело тебя к Наталье?

Титаров несколько замялся. Ему казалось подозрительным, что его новый знакомый хочет узнать столь личную информацию после всего лишь половины дня, проведенной вместе. С другой стороны, это было большой удачей – он уже мог узнать что-то о происходящих в Энске чудесах – можно сказать, из первых уст.

Он не успел придумать загодя подходящей легенды и решил, что диалог с Денисом станет хорошей проверкой его способности притвориться «неофитом», как и советовал отец Сергий. Больших усилий от него не требовалось – Титаров решил ничего не выдумывать.

– Экзистенциальный кризис среднего возраста, – ухмыльнулся он. – Понимаю, что звучит не особенно захватывающе. Я уже в том положении, когда задумываешься о том, что оставишь после себя. Надеялся, что это будут дети, но Бог не дал…

– Сочувствую. О приемных думал?

– Жена предпочла другой путь, – горько улыбнулся Титаров. – Детей не было из-за меня, а она была достаточно молода, чтобы реализоваться как мать.

– Предала?

– Нет. Мы расторгли брак цивилизованно, она объяснила свою позицию, и я ее принял.

Денис сделал последнюю жадную затяжку и раздавил окурок о край урны. Но никуда не уходил.

– Глупо говорить, что ты еще молод… Но есть одинокие женщины твоего возраста, с детьми, внуками или просто одинокие и несчастные. Ты еще можешь обрести семью. Хотя будет трудно.

Еще как трудно. Но в любом случае повторный брак был для Титарова невозможен, как и простое сожительство в блуде. Он неопределенно кивнул собеседнику, не желая рассказывать о своем статусе священнослужителя и ответил:

– Хотелось бы… Но годы обывательской жизни сделали меня циничным. Я надеюсь испытать какое-то откровение, увидеть знак. Очень хочется, но все же трудно поверить, что где-то там кто есть…

– Как я тебя понимаю! Я был таким же, поверь. Это жена у меня всегда была настоящая православная, а мне было как-то не до того. Крещеный, конечно, только никто у меня не спрашивал. Если ты едешь за чудом, то едешь по адресу…

Денис на какое-то время задумался, затем доверительно добавил:

– Наша девочка очень сильно болела. Острый лейкоз. Ты даже не представляешь, как быстро она уходила. Мы и оглянуться не успели, как оказались на третьей стадии. Лекарства замедлили болезнь, но существенно уже не влияли… Шло лето двадцать-второго, и я пошел на контракт, на СВО. Жене сказал, что деньги буду зарабатывать на лечение, а на самом деле просто уже не мог в семье находится. Трусливый поступок, конечно…

– Ты ушел на войну. Какая тут трусость?

– Поверь, все, что я там видел – это ничто по сравнению с наблюдением за медленной смертью дочери…

Денис отвернулся и украдкой вытер глаза. Эти воспоминания определенно причиняли ему боль.

– Но с тех пор прошло уже много времени…

– Об этом я и хотел тебе сказать. Вера в отчаянии была, и тут ей откровение пришло. Представляешь, во сне. Чтобы она ехала в Энск и нашла сестру Наталью. Откуда она могла знать? Ведь тогда еще известности никакой не было. И, действительно, приехала, нашла. Когда с войны вернулся, по инвалидности, дома меня ждала счастливая и выздоравливающая дочь. Я не знаю, что Наталья сделала с Танюшей, но буду до конца жизни ей благодарен. Если уж даже доктора считают это чудом, то, наверно, так оно и есть. Стойкая ремиссия. В этом году онколог нас с химии и радиации снял, чтобы организм больше не травить. Как говориться – хочешь, верь, хочешь, не верь… Только Вере не говори, что я тебе все рассказал. Это все-таки очень личное.

Несколько смутившись собственной откровенности, Денис собрался вернуться в вагон.

– Иди, – сказал ему Титаров. – А я еще немного посижу, подышу свежим воздухом, пока поезд не отправляется. Спасибо за откровенность.

Оставшись один, Виктор взялся за телефон. Он хотел сообщить новости Кузьмину.

– Здравствуйте, Сергей Александрович, – при разговорах наедине он всегда предпочитал обращаться к протоиерею в «мирском стиле».

– Добрый день, Виктор Савельевич. Как проходит твоя поездка?

– Более, чем неплохо. Я хотел вас спросить, кто еще может о ней знать? Помимо Урина и вас?

– Почему такой странный вопрос? – взволнованно спросил отец Сергий.

– Какова вероятность, что моими попутчиками, начиная с Зимы, окажется семья паломников – молодая пара с дочкой, живым чудом, победившим рак благодаря сестре Наталье?

– Дочку Таней зовут?

– Да… Вы их знаете?

– А как же, знаю… Какое большое совпадение. Историю семьи Косенко знают все интересующиеся, Виктор. Можно сказать, с излечения Тани началась слава сестры Натальи.

– Есть признаки фальсификации этой истории?

– Мне об этом неизвестно. Знаешь, люди порой живут дольше, чем им отводит медицина, и ничего чудесного в этом нет. С другой стороны, семья выглядит очень красиво: глава семьи – герой войны, отправившийся воевать еще до мобилизации, мать – твердо верящая воцерковленная православная из провинции. Традиционные ценности, как они есть.

– Почему вы ничего о них не рассказывали?

– Не хотел создавать у тебя предвзятого впечатления. Ты должен составить объективную картину. Считаешь, что их появление в твоем купе неслучайно?

– Трудно поверить в подобное совпадение, если учесть, с какой целью я направляюсь в Энск.

Взволнованный и напряженный тон отца Сергия стал приободряющим, успокаивающим.

– Не думаю, что это подстроено, Виктор. Даже я знаю только номер поезда. Как они могли узнать, в какое купе нужно купить билет?

– Не знаю… Но не думаю, что эту информацию так уж трудно достать. РЖД не налоговая и не банк.

– Мне кажется, у тебя просто паранойя насчет этих людей, – снисходительно произнес отец Сергий.

– Если ты параноик, это не значит, что за тобой не следят, – мрачно отшутился Титаров.

– Относись к этой ситуации как к возможности узнать что-то о сестре Наталье, раз они знакомы с ней лично.

– Из меня плохой шпион. Я представился своим настоящим именем. Уже спалил половину прикрытия.

– Да и черт с ним… прости, Господи, меня, грешного. Вообще не думай об этом, Виктор. Будь собой. Если догадаются, что ты священник, просто признайся. Скажешь – у тебя кризис веры, ищешь ответы. Прости, что советую лгать, но это – во спасение.

Титаров грустно улыбнулся. К сожалению, про «кризис веры» – было правдой.

Он тепло попрощался с духовником, от всей души пожелавшим ему удачи, и вернулся в свой вагон. Прошло еще несколько минут, и поезд продолжил свой путь, чтобы прибыть в пункт назначения ранним вечером, еще до заката.

Кулинария

– …Жюли, какое блюдо ты хотела бы приготовить?

Девочка на короткое время замялась. Она уже несколько раз пробовала готовить пищу, но у нее никогда не получалось делать это достаточно хорошо.

– Позволь мне подсказать, дитя? – спросил Огюст, и, получив в ответ кивок, добавил: – Мне кажется, с твоей стороны правильней будет ответить на вопрос: «какое блюдо из картофеля ты хотела бы съесть?».

– Я всегда любила картошку фри.

– Отлично. Для приготовления картофеля по фритюре нам потребуется подсолнечное масло, соль…

– Огюст, я передумала, – Жюли стала неожиданно серьезной. – Мама очень любит пюре. Научи меня его готовить.

– Милое дитя… – робот аккуратно погладил девочку по голове. – Конечно, я научу тебя. Следуй за мной.

Они заняли отдельное, специально отведенное рабочее место на общей кухне. Каждое из них было оборудовано для приготовления самых разнообразных блюд посредством термической обработки. В помещении стояли ряды, заполненные фритюрницами, грилевыми шкафами, электроплитками… На улице стояли ряды с мангалами и котлами барбекю для работы с углем или открытым огнем. Казалось, что здесь было предусмотрено абсолютно все.

Жюли и Огюст выбрали себе рабочее место из ряда с маленькими стандартными газовыми плитами, всего по одной комфорке на каждую. В ящике рядом с плитой была сложена посуда, а на столе неподалеку аккуратно расположились два ножа, один для чистки, другой для нарезки картофеля, и толкушка.

– Что это? – спросила Жюли.

– Кухонные инструменты.

– У мамы ничего такого нет. Она использует автоматический кухонный комбайн.

– Это разумно, – сказал Огюст. – Человек должен тратить свое время рациоально, ибо время – ваш самый ценный ресурс. Но ты находишься в школе, Жюли, и задача образования – дать тебе необходимые знания об окружающем мире и практические бытовые навыки. В случае внезапного исчезновения привычных тебе удобств – отключения электричества, водопровода, Интернета – ты должна уметь пережить эти временные трудности.

– Я понимаю, но… не поранюсь ли я?

– Помнишь уроки по выживанию? Мы учились колоть дрова топором и правильно разжигать костер.

– Помню.

– Приготовление картофеля – куда более безопасный процесс. Пойдем по порядку – сперва помой клубни.

Жюли открыла кран и тщательно отмыла картофелины, удаляя остатки почвы.

– Хорошая работа. Теперь набери кастрюлю, в которой будешь варить. Очищенный картофель нужно будет сразу же положить в воду, иначе он почернеет из-за большого количества крахмала.

Девочка подставила под кран кастрюлю, показавшуюся ей подходящей по размеру.

– Столько достаточно? – спросила она.

– Еще чуть-чуть. Вода должна будет полностью закрывать картофель… Так хорошо.

Жюли выключила воду и поставила кастрюлю на комфорку.

– Зажигать? – спросила она.

– Пока нет. Иначе можешь обвариться, когда будешь класть нарезанный картофель. Сейчас у нас чистка, – продолжал инструктировать Огюст. – Если бы мы хотели приготовить картофель, запеченный в костре, или картофель «в мундире», то можно было бы уже приступать к термической обработке. Обрати внимание, что кожура картофеля содержит некоторое количество витаминов группы B и вполне пригодна в пищу. Но поскольку у нас – пюре, ее необходимо счистить. С молодых клубней ее можно соскрести, а не срезать. Попробуй.

Огюст продемонстрировал, как стоит держать нож, как нужно им двигать, но не очистил ни грамма. Его программа требовала, чтобы Жюли все делала сама. Девочка повторила его действия, сначала несколько неуклюже, но затем, быстро освоясь, вполне уверенно.

– Для равномерной варки клубней, разрежь их на небольшие части.

Помыв очищенные картофелины, она аккуратно разрезала их по указанию Огюста, бросила в кастрюлю и включила газ.

– Отлично. Теперь посоли.

– Сколько класть?

– По вкусу.

Жюли взяла солонку, но никак не могла сообразить, сколько соли стоит добавить. Опасалась испортить еду.

– Если не знаешь, что делать, добавь соли надежно меньше, чем «по вкусу». Досолить всегда можно, тем более пюре, в процессе толчения после варки.

Ученица пару раз аккуратно тряхнула солонкой. На лицевом экране Огюста отобразилась нарисованная добрая улыбка.

– С опытом ты сможешь добавлять соль, перец и другие приправы гораздо увереннее. Подожди меня здесь, я схожу за молоком и сливочным маслом.

Робот направился к холодильнику в дальней части кухни. Жюли оглянулась по сторонам, высматривая Люси, но она, похоже, выбрала более экзотический вариант картофельного блюда и готовила на свежем воздухе.

– Эмиль! – она негромко окликнула одноклассника в соседнем ряду. Он работал намного быстрее и уже переворачивал деревянной лопаточкой скворчащие на масляной сковороде картофельные дольки. – Эмиль!

Причиной ее заинтересованности были родители мальчика. Они уже прошли Второрождение, и он, в отличие от Люси, был старшим ребенком в семье. После того, как его семья прошла этот ритуал, Эмиль на пару недель замкнулся в себе, и это не ушло от внимания девочки. Так совпало, что его робот тоже на время отошел в сторону, и Жюли рассчитывала что-нибудь узнать.

– Отвлекись на меня! – капризно потребовала она, на что мальчик только покачал головой.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Нам запрещают рассказывать. Чего ты волнуешься, уже сегодня все узнаешь. Ничего там страшного нет, – сухо ответил он.

– Зануда, – Жюли обиженно покачала головой и сделала вид, что интересуется необычным перечнем приправ в стеклянных баночках, стоявших на столешнице. Но думала она совсем о другом.

Подошедший Огюст положил на столешницу кусок сливочного масла, несколько побегов свежего зеленого лука и термос.

– Так как у нас только одна комфорка, я вскипятил молоко в пастеризаторе и налил в термос, чтобы сохранить его горячим, – пояснил он и спросил девочку, замтив, что она отвлечена чем-то другим: – О чем ты думаешь, Жюли?

– Думаю, какую приправу добавить. Мне нравится вот эта. Как она называется?

– Это хмели-сунели. Она может подойти жареному картофелю, но обычно ее добавляют в мясные блюда. Не будь столь опрометчивой. Приправы должны гармонично сочетаться с основным блюдом. Добавлять все подряд, не думая – плохая идея.

– А что подойдет к пюре?

– Свежая зелень. Можно использовать зеленый лук, укроп, петрушку или кинзу. Но добавлять надо уже в готовое блюдо.

– Ясно… А когда будет готово? – спросила девочка в нетерпении. – Стоять и ждать скучно.

– Конечно же, ты привыкла заниматься своими делами, пока о готовности не просигналит кухонный комбайн, но сейчас тебе придется потерпеть. Картофель не может свариться так быстро. Но чтобы лучше контролировать процесс, есть хороший способ оценки степени приготовления. Возьми нож и проткни любой из кусочков.

Жюли последовала совету робота.

– Если нож встречает сопротивление, картофель еще не готов, – пояснил Огюст. – Поскольку мы готовим пюре, можно его немного переварить, это не страшно. А пока наше блюдо готовится, послушай небольшой исторический экскурс. Согласно современным этимологическим понятиям, слово «пюре» имеет французское происхождение, от латинского корня «очищать»…

Робот рассказал девочке историко-кулинарную справку, которая показалась Жюли откровенно скучной. Конечно, она и в пол уха отлично усваивала информацию, но ее мысли все же были с родителями. Она считала глубоко неправильным, что столь важный день не привел даже к существенным изменениям в школьном расписании. Разве что после кулинарии она должна была покинуть класс и отправиться на урок этики, в индивидуальном порядке. Интуитивно девочка догадывалась, что это было как-то связано с Второрождением, и с каждой минутой волновалась все сильнее.

– Похоже, готово, – сказал Огюст.

Девочка ткнула ножом в самый большой кусок, который сразу же развалился на две части.

– Выключи газ и слей воду. Не стоит употреблять ее в пищу. Помнишь, я рассказывал тебе, что в картофеле вырабатывается алкалоид соланин – яд, способный вызвать отравление. В основном он находится в несъедобных ягодах, но и в клубнях он тоже присутствует. При варке значительная его часть уходит в отвар.

Слив воду по указаниям робота, Жюли спросила:

– А что делать при жарке или тушении?

– Не стоит опасаться, Жюли. Дело в том, что малая концентрация этого вещества для человека безопасна. Чтобы отравиться, тебе нужно съесть около килограмма неочищенных клубней. Так что для безопасного употребления достаточно использовать в пищу клубни без следов повреждений или гнили и не ограничиваться в рационе одним картофелем. Тем не менее, при выживании в неблагоприятных условиях, имея в наличии клубни низкого качества, предпочтительно их очищать и варить.

Девочка взглянула на кастрюлю и спохватилась.

– У нас сейчас все остынет!

– Умница, Жюли. Никогда не забывай о поставленной задаче, даже если тебя коварно отвлекают интересным разговором.

– И что мне делать теперь?

– Самое интересное. Лить молоко и толочь, – ответил робот и протянул девочке толкушку.

– Вручную? – расстроенно спросила Жюли.

– Вручную, – спокойно подтвердил Огюст.

Глава III

Поезд прибыл в Энск уже довольно поздно, так что, распрощавшись вчера вечером со своими «чудесными» попутчиками, Виктор успел только въехать в съемную квартиру и сгонять в продуктовый – купить еды на пару дней.

Заселение было, по последней моде, «бесконтактным», но Титаров считал, что это и к лучшему, учитывая, что квартиру ему сняли на чужое имя. Полученное в мессенджере сообщение содержало не самый оригинальный код от черного ящичка, прикрученного рядом с входной дверью, с ключом внутри. «2026». Вряд ли пароль с текущим годом надежно защищал квартиру от нежелательных гостей, но с другой стороны – а что здесь взять? Телевизор и бельевую сушилку?

Квартира была типично стерильной для сдаваемого посуточно жилья. Отсутствие лишних вещей (даже не так – вообще каких-либо вещей, кроме мебели) создавало ощущение чистоты и порядка. По достоинству оценив этот строгий минимализм, Титаров принял решение посвятить ближайшие выходные дома генеральной уборке, чтобы приблизить к подобному состоянию и свое жилище.

Рано утром он встал по будильнику, привел себя в порядок, поставил чайник. Дождавшись, когда закипит, залил горячую воду в стаканчик с картофельными хлопьями быстрого приготовления, стремительно превращавшимися в пюре, в котором скупо попадались редкие сухарики и тонкие палочки сушеного укропа.

«Химозное» пюре оказалось на удивление неплохим – он уже довольно давно не брал таких «бэпэшек», так что Титаров отметил существенное улучшение качества. Обычно он предпочитал лапшу, но вчера вечером что-то дернуло его попробовать менее привычный вариант.

Могло ли именно это решение привести к такому странному сну?

Картофельное пюре было тем звеном, что связывало его с реальностью.

Подробности прошедшего сновидения все еще стояли у него перед глазами. Титарова сильно озадачили увиденные образы. Он не был суеверным человеком и не наделял сновидения мистическими свойствами. Но сколько он себя помнил – до этой поездки у него не было снов с продолжением на следующую ночь. В церкви он общался с несколькими людьми с посттравматическим синдромом, которые жаловались на повторяющиеся сны, но здесь было другое.

Этот сон о французской девочке из далекого будущего не повторялся, терзая его душу бесконечными кошмарами – как было бы типично при ПТСР. Виктор словно смотрел многосерийный фильм – и довольно реалистичный, несмотря на наличие в сюжете роботов-воспитателей. В его видениях отсутствовали сюрреалистические элементы и внезапная смена мест. И на этот раз он понимал, о чем разговаривали девочка и ее робот, несмотря на чужой язык.

В конце концов Титаров решил – что бы эти сновидения не значили, у него не хватает понимания это раскрыть. Лучше было сосредоточиться на деле и не откладывать надолго.

Закончив завтрак, он засобирался с визитом в энский храм святителя Иннокентия, уточнил маршрут в телефоне. Как и вчера, его накрыло внезапной признательностью к незнакомому ему раньше помощнику иркутского мэра, снявшего квартиру в пятиминутной шаговой доступности от места работы.

Работы… Виктору было неловко от осознания себя кем-то вроде шпиона. И стыдно. Несмотря на уважение к духовнику, он считал это странное задание каким-то неправильным, нечестным. Это ощущение, возникшее еще в Иркутске, по прибытию в Энск только усилилось.

Титаров не стал продумывать план, как ему прорваться к сестре Наталье для личного разговора. У него была странная уверенность, что этот разговор обязательно состоится.

От четы Косенко он узнал, что у Натальи Жемчужной есть свои часы приема, как ни комично это не звучало для чудотворницы. С одиннадцати до двух… Времени было еще полно, но что-то упрямо подталкивало его придти заранее, какая-то навязчивая мысль. В конце концов, Виктор сдался и вышел из дома, нервничая и волнуясь.

Сквер, расположенный по соседству от храма, был практически пуст. Отчасти это объяснялось неуютной и несколько промозглой погодой, но все равно удивило Титарова. Он ожидал увидеть если не толпы, то, по крайней мере, группы паломников. Искренне верующих, старающихся увидеть, прикоснуться к чуду…

Чудеса. Протоиерей Кузьмин всегда напрягался, когда слышал слово «чудо». Скептицизм здесь был совершенно не при чем, более верующего человека Виктор не знал. Скорее, дело было в страхе ошибиться, принять за божественное чудо какой-нибудь странный, редкий феномен, объяснимый с научной точки зрения. Или хуже того – купиться на бесовской обман. Дьявол тоже кое-что умеет, а уж к обману у отца лжи есть известный талант.

– Вы кого-то ищете?

Виктор обернулся на голос и увидел сидящую на лавке худую женщину в черной куртке, наброшенной на длинное красное платье, как ему показалось, излишне броское для ее возраста. Голова незнакомки была непокрыта, но на коленях лежал большой черный платок – скорее всего, она была обычной прихожанкой на прогулке, решил в тот момент Титаров. Насыщенно черные волосы контрастировали с седыми прядями, скромно незакрашенными. В глазах и уголках рта прописались глубокие морщины, кричащие о подкравшейся старости, которую она не считала нужным скрывать косметикой. Внешне ей можно было дать около пятидесяти. Смуглая кожа лица, насыщенно черные брови, черные глаза и длинный нос с небольшой горбинкой делали ее очень похожей на цыганку, но отсутствие украшений и специфического стиля в одежде заставило откинуть шальную мысль прочь…

– Да. Я хотел бы увидеть Наталью Жемчужную, – честно казал Титаров. – Наверняка, вы о ней слышали.

Женщина кивнула.

– Я хорошо ее знаю. Но вы рановато пришли, она принимает несколько позже.

– Хотел занять очередь, пожалуй.

– У нее не бывает очередей. Сестра Наталья сама общается с тем, с кем считает нужным.

– Значит, я могу к ней и не попасть? Но позволено ли будет увидеть ее хотя бы со стороны?

Женщина склонила голову чуть набок, словно оценивая Титарова, и сказала:

– Не стоит волноваться. Думаю, вы сможете поговорить с ней лично.

– Надеюсь… Простите, я не представился. Меня Виктор зовут, – он сам для себя неожиданно протянул ей руку.

– Я знаю. А меня – Наталья, – ответил она, тепло и нежно пожимая протянутую ладонь. Рукопожатие затягивалось. Титарову стало не по себе.

– Интересное совпадение, – пробормотал он.

– Это не совпадение, – Наталья наконец разжала руку, освобождая ладонь Виктора. – Я ждала вас здесь, чтобы поговорить наедине.

– Это вы?! – Титаров опешил и сел рядом с ней.

Женщина со спокойной улыбкой кивнула и сказала, смущенно потупив взгляд:

– Было неправильно говорить о себе в третьем лице. Нескромно. Простите.

– Ничего страшного. Вы выглядите очень… необычно для святой женщины.

– «Святой женщины»? – Наталья усмехнулась. – Давайте будем скромнее.

– Так о вас люди говорят.

– Вы как никто другой знаете, как люди могут ошибаться в вопросах веры. Просто вы стали жертвой собственных представлений, ожидая увидеть не то тихую монахиню, не то Жанну Д'арк. Но я простая женщина, живущая в миру… хотя и подумываю о монастыре. Когда достроют, может, и дам обет. Православные люди называют меня сестрой Натальей… скажем так, авансом.

Титаров запнулся. У него было подготовлено немало вопросов, которые он собирался задать этой женщине, но сейчас они частью вылетели из головы, а частью зависли в ожидании подходящего момента в заглохнувшем разговоре.

– Я думал, вы будете на утренней службе… – сказал он с недоумением.

– Обычно так и бывает. Но сегодня – особенный день. Как и всякий скромный и богобоязненный человек, вы склонны умалять собственное значение. Вы очень важны, Виктор. Не бойтесь показаться неуклюжим и глупым. Смелее, задавайте мне любые вопросы. Представьте, что вы меня интервьюируете. У меня ощущение, что вы не чужды журналисткой деятельности, так что знаете, как это делать.

Ее догадка была удивительно точной, и это смутило Титарова. Он на самом деле состоял нештатным сотрудником «Русского Иркутска», журнал периодически публиковал его заметки о религии, подаваемые в редакцию под псевдонимом.

– Вы сказали, что ждали меня… Откуда вы знали, что я приду? – выдавил из себя Виктор. Вопрос показался ему очень глупым.

– Вас успокоит ответ, что от Вероники Косенко?

– Пожалуй, да… А это так?

– Главное, что мы нашли рациональное объяснение, – уклончиво ответила Наталья.

– Но почему вы ждали меня именно в сквере, именно в это время? – не отставал Титаров.

Наталья в задумчивости подняла глаза к небу, словно что-то там высматривая. Наконец, ответила – вопросом на вопрос:

– А почему вы пришли именно сюда и сейчас?

– Я просто… Просто захотел, – недоуменно пожал плечами Виктор.

– И только? – удивилась Жемчужная. – Ладно, пусть так. Будем считать, что это удачное совпадение.

– А это так?

– Ох, ну как мне вам ответить? – Наталья легко засмеялась. – Ладно, полагаю, тянуть бессмысленно, все равно люди вам расскажут. Я слышу ангельский глас. Так лучше?

– Это… Ожидаемо, наверно. Правда, люди обычно говорят о Гласе Божьем…

– Я слышу неуверенность в вашем голосе. – Наталья несильно ударила его кулаком в плечо. – Расслабьтесь, Виктор Савельевич. Вы не похожи на неофита. Но и на скептика тоже.

Титаров не говорил ей своего отчества, и по спине у него побежали мурашки. Впрочем, он быстро подавил это ощущение. Дешевый трюк. Пока он в поезде выходил в туалет, Денис или Вера могли подсмотреть его паспорт. Она и фамилию наверняка знает, не стоит этому удивляться.

– Конечно, я знаю вашу фамилию, – улыбнулась Наталья.

Теперь он уже совсем не смог скрыть своего изумления. Она буквально прочитала его мысли. Паникуя, Виктор напряг для защиты все силы своего рассудка. Быстро вспомнились историии о «цыганской магии» – простые, но впечатляющие приемы. А если подкрепить эти древние секреты современной психологической наукой? И не такие фокусы можно будет проделывать. Наверняка, Наталья Жемчужная в молодости собаку съела на гаданиях, решил он.

Он так и представил, как она томно произносит низким и хриплым голосом: «Позолоти ручку, дорогой… Вижу, вижу великие дела на твоем пути».

– Вы уловили мое удивление о том, что вы знаете отчество, – ответил он. – И догадались, что я думаю о фамилии. Супруги Косенко сказали вам и ее?

Его ответ оказался чуть более агрессивным, чем он хотел, но сестру Натаью это не смутило.

– Обычно я не переубеждаю людей, которые находят всему рациональное объяснение. Грубая попытка развенчать чужое мнение редко бывает оправданной и продуктивной. Но в данном случае я вынуждена поступить иначе, так как вы подозреваете Веронику и Дениса в плохих поступках… Это порядочные люди, и они не стали бы рыться в ваших личных вещах.

– Но вы же не скажете по-другому, даже если это было бы так.

Виктор торжествовал, считая, что загнал собеседницу в логическую ловушку, но ее ответ заставил его задуматься:

– Господин Титаров, я знаю не только вашу фамилию или адрес квартиры, в которой вы остановились. Я знаю также и о вашей «миссии» по оценке моей деятельности. Поверьте, я могла бы выглядеть в ваших глазах самым лучшим образом. Но я предпочитаю жить, а не играть в жизнь. Впрочем, став взрослой, я обнаружила, что окружающие порой предпочитают не быть, а притворяться, и это дает свои преимущества. Но на длинной дистанции приносит вред. Если приходится играть, то лучше играть честно и в открытую.

– Тот, кто так делает, проигрывает, – хмуро ответил Титаров. Он больше ни в чем не подозревал Веронику и Дениса Косенко. Утечка информации была куда выше. Похоже, отец Сергий все же кому-то рассказал о задании Титарова. Виктор не обижался на духовника – но тот, похоже, открылся не тому человеку.

– Если честно, я не думаю, что ваша цель – это мое поражение, – ответила Наталья. – Чтобы устроить скандал вокруг меня, достаточно какой-нибудь грязи в прессе. Высмеять, оскорбить, унизить. Для этого ездить в Энск необязательно. Однако мне кажется, ваши принципы этого не позволят, и вы с отцом Сергием ищете истину, пусть и с некоторой долей предвзятости.

– Вам все это ангел рассказал? – спросил Виктор с ухмылкой. В каком-то смысле он был доволен – играть «восторженного неофита» он действительно не хотел.

– Да.

– Михаил, Гавриил? Просто интересно знать.

– У него нет имени. Он называет себя простым ангелом. Одним из многих.

– Может быть, просто стесняется, – Титаров пожал плечами. – А то ангелы бывают разные. Я вот знаю одного, не лично, конечно, но по деяниям. Его зовут Люцифер.

– Нет, это точно не он, – серьезно ответила Жемчужная.

– Откуда вы знаете?

– Из слов Христа. В Евангелии сказано: «По плодам узнаете их».

– У вас, стало быть, плоды благие?

– Сами увидите, Виктор. Я не несу в этот мир зло.

– Порой бывает непросто отличить.

– Бывает. – Наталья прищурилась, глядя на Титарова и добавила: – Вы человек сомневающийся, словно Фома. Это прекрасно.

– Почему? – удивился Виктор. – В своем неверии Фома проявил немалую гордыню.

– Он проявил рациональное мышление, – возразила Наталья в ответ. – Мне это нравится.

– Только разумом бытие постичь невозможно.

– Безусловно. Но без разума – тоже.

– Странная точка зрения для чудотворницы, – пробормотал Титаров.

– Да, так меня называют. Но мои деяния… Точнее, не так… Его деяния, совершенные через меня – это не совсем чудеса.

– Я слышал о мироточении… – пожал плечами Виктор.

– Ах, оставьте, – Наталья почему-то хихикнула и махнула на собеседника рукой. – Мы же в двадцать первом веке живем. Какое же это чудо?

– Ладно, неудачный пример. Но вот исцеление раковых больных без медицинского вмешательства – как по мне, это действительно чудо.

– Таковых всего трое. И публично известно только о Тане Косенко. Но это самый сложный случай.

– Да хоть бы была она одна. Как вы ее вылечили?

– Это не я. Я – всего лишь сосуд, через который проистекает Его благодать. Нужно всегда помнить об этом, чтобы не возгордиться. Процесс лечения Тани еще не закончен. Ребенку очень трудно бороться с недугом, а иммунитет ослаблен химиотерапией.

С надеждой почувствовав в словах женщины некоторый оттенок дремучего мракобесия, Титаров попробовал перейти в атаку.

– Стало быть, медицина вам мешает?

Наталья недоуменно посмотрела в ответ.

– Кто вам такое сказал?

– Я так понял из ваших слов.

– Я не имела в виду ничего подобного. Просто констатировала факт тяжелых последствий лечения. Я ни в коем случае не отвергаю доказательную медицину. Если бы не доктора, Тани бы уже с нами не было.

– Я так понимаю, если бы не вы – исход был бы тот же самый.

– Если бы не Он, – поправила Жемчужная.

Их разговор прервал подошедший батюшка. Впрочем, русское «батюшка» не вполне подходило этому священнослужителю. Судя по внешнему виду, Виктор дал бы ему лет сорок. Священник смотрел на него холодно и сосредоточенно. Аккуратно подстриженная борода, красивое лицо, не отягощенное лишними морщинами – если бы не ряса, он напоминал бы банковского служащего среднего звена – настолько его внешность не соответствовала стереотипному облику.

– Доброе утро, сестра Наталья.

Священник быстро протянул руку Виктору и не стал слишком затягивать с ритуалом рукопожатия.

– Вы, как я понимаю, отец Виктор? – спросил он и, не дожидаясь ответа, снова обратился к Жемчужной:

– Приглашаю вас на проповедь, сестра. Думаю, вам обоим стоит послушать.

– Конечно, – Наталья кивнула Титарову, приглашая следовать за собой. – Идемте. Уверена, отец Владимир скажет очень ценное слово.

Следуя за священником, она на ходу собрала волосы назад, закрепив их заколкой и набросила на голову черный платок. Теперь она внешне практически не отличалась от обычной прихожанки русской церкви. Разве что красное платье казалось Виктору неуместным, но он посчитал свое мнение стереотипным. В конце концов, платье не было вечерним – и на том спасибо, по сегодняшним временам.

Здание храма выглядело странным, сочетая в себе классические и современные архитектурные черты. Скромное двухэтажное здание скорее напоминало особняк зажиточного купца XIX века, нежели культовое сооружение. О принадлежности строения к религии говорил лишь одинокий купол, увенчанный позолоченным православным крестом.

Люди у храма прекрасно знали сестру Наталью – окружающие прихожане кивали ей с улыбкой, приветствуя. Жемчужная заняла среди них скромное место, стараясь не выделяться – насколько это было возможно с ее экзотической внешностью. Титаров встал рядом с ней, повернувшись, как и прочие, к ступеням храма, на которые взошел отец Владимир.

Проповедь проходила за пределами храмовых стен, в просторном дворе, но это было неудивительно – такое число людей в маленькой и уютной церкви поместиться не могло.

Отец Владимир начал свою проповедь:

– Сегодня особенный день. Конечно, каждый день особенный, но порой привычный распорядок дня, работа, семья, учеба заставляют нас об этом забыть. Для меня этот день особенный тем, что несет с собой искушение праведным гневом и очень трудно ему сопротивляться. Но грех слепой гордыни – намного страшнее. Пожалуй, это самый опасный грех, известный человеку, ибо в него так легко впасть и так страшны последствия…

Чтобы побороть это искушение, чтобы вытравить гнев из души моей и не дать гордыне ее коснуться, я вспоминаю: Бог есть Любовь. Единственное, что в этой жизни имеет подлинную, настоящую ценность – это Любовь. Ибо, как я уже говорил, но не лишне и повторить: сам Господь есть Любовь, и Заповеди Его прежде всего о Любви.

Любви свободной воли, любви без принуждения, ибо вне свободы подлинной Любви быть не может.

Но что такое христианская Любовь? Любовь была и до Христа, и Господом издревле были даны священные заповеди: «Возлюби Бога» и «Возлюби ближнего своего», еще во времена Ветхого Завета. В чем же была новизна завета Сына Его, пожертвовавшего жизнь свою во имя человечества?

«Возлюби врагов своих».

Они кричали ему проклятия, оскорбляли, смеялись над ним. Вы только вдумайтесь в эти оскорбительные слова: «освободи себя, если ты Бог, спаси себя, сними с креста, и тогда уверуем…». Глупые, безумные люди. Действительно – не ведали, что творят. Уж если страшный дух в пустыне не смог искусить Христа, куда уж им?

А он все равно любил их. Они плевали Ему в лицо, а Он просил Отца, чтобы простил им. Попробуем поставить себя на место Спасителя. Не надо бояться, в этом ничего богохульного в этом нет, ибо Христос есть Сын Человеческий, как сказано в Евангелии. Можете ли вы возлюбить своих убийц? Глупых, не понимающих, что творящих, не видящих, Кого они гонят на Голгофу?

Нет, ни один человек из здесь находящихся не может их полюбить. Не будем лицемерно лгать – мы не смогли бы простить всех этих людей тогда, не можем и сейчас. Пока не можем. Пока наш разум, познающий Господа, не может оторваться от животной, хищной и греховной природы телесного.

Но знание того, как велика Господня Любовь, как она пронизывает все сущее, наполняет меня великой силой. Вы знаете, что среди нас есть человек, на которого снизошла Его благодать. Я не сомневаюсь в мудрости и силе этой женщины и буду стоять рядом с ней до конца, потому что знаю – она беззаветно служит Ему.

Титарову проповедь совсем не нравилась. Чересчур яркая, страстная, более подходящая протестантскому пастору, нежели православному батюшке, неважно, насколько молодому. Это определенно был вызов – и лично ему, и отцу Сергию, и всем прочим, кто разделял его опасения.

Отец Владимир говорил о слепой гордыне, сравнив при этом свою чудотворницу с Христом и, похоже, не чувствовал по этому поводу ни малейшего смущения.

– Он очень предан вам, – тихо сказал Виктор Наталье.

– Не удивляйтесь. Один из трех случаев, – прошептала она в ответ. – Отец Владимир ощутил Его силу на себе.

Какое совпадение… Титаров с трудом удержал снисходительную ухмылку. Как же вы просто делитесь своими секретами, сестра Наталья, подумал он.

Закончив проповедь, священнослужитель спустился к толпе, подошел к Наталье и перекрестил ее.

Жемчужная заняла его место на ступеньках. Огладев толпу, она указала на молодую испуганную девушку, смущенно опустившую взляд.

– Да, девочка, ты, – тепло сказала Наталья.

Девушка замотала головой и покраснела.

– Я знаю, что ты боишься… Мы поговорим наедине, – Жемчужная постаралась развеять ее сомнения.

Она увела молодую прихожанку в сторону от людей. Толпа спокойно стояла, ожидая возвращения своей чудотворницы.

– Простите, пожалуйста, – Титаров обратился к бабушке, стоявшей рядом, надеясь узнать побольше о том, как сестра Наталья творит свои чудеса. – Я здесь в первый раз. Расскажите, как все происходит, как здесь принято…

– Здесь принято внимать Господу с открытым сердцем, – отец Владимир опередил ответ пожилой женщины, оказавшись рядом.

– Мое сердце открыто, – спокойно ответил Титаров.

– Если так, то вы все поймете, Виктор Савельевич. Наталья Бахтиевна говорила о том, что у вас добрые намерения.

– Мы все должны помнить, куда они могут мостить дорогу.

– Безусловно, – сухо сказал священник.

Окружающие притихли, наблюдая за их диалогом. Виктор почувствовал напряжение, оказавшись в центре внимание, но затем толпа, словно повинуясь какому-то импульсу, утратила интерес к собеседникам.

– Расскажите, как вы познакомились с Натальей, – тихо попросил Титаров, но отец Владимир, сжав губы, холодно ответил отказом:

– Иркутская епархия уже имеет эту информацию, я давал объяснения, в том числе письменные.

– Я не направлен сюда епархией. Меня попросил отец Сергий.

– Кузьмин?

– Да.

– Его Высокопреподобие также прекрасно осведомлено.

Виктора поразил холод, который слышался в голосе собеседника.

– Вы считаете, у него есть личный счет против вас?

– Послушайте… – отец Владимир жестом пригласил Титарова отойти в сторону, где их никто не мог бы услышать. – Я не хочу сказать об отце Сергии ничего плохого. Я хорошо знаю его, как честного православного христианина. Но у меня сложилось ощущение, что его возраст не позволяет быть достаточно открытым. Он надеется на то, что станет свидетелем чего-то настоящего, исключительного, и никак не может поверить, что надежда не оказалась тщетной. Он боится.

Виктор усмехнулся.

– Он не в том возрасте, чтобы чего-то бояться, – сказал он. Священник уверенно возразил:

– Есть вещи дороже жизни и вещи страшнее смерти. И я бы предпочел, чтобы он узрел истину, так как боюсь, что он может погибнуть, отринув ее.

Титаров понял, что собеседник имеет в виду совсем не ту смерть, что в обывательском, буквальном смысле.

Наталья вернулась к своим прихожанам, девушка в раздумьях медленно и молчаливо прошла сквозь толпу. Глядя на нее, Титаров не смог определить, оправдались ли ее ожидания от беседы со «святой женщиной». Решив ее ни о чем не расспрашивать, Виктор сосредоточился на Наталье, которая выбрала нового собеседника – седого старика, опирающегося на трость.

Среди пришедших на встречу с чудотворницей мужчин было немного, и ему было любопытно, о чем пойдет разговор. К счастью, старик был готов поделиться своей просьбой с окружающими людьми. Вот только он волновался и никак не мог говорить внятно.

– Я это… не за себя…

– От супруги?

– Да, она бы пришла сама… Только возраст уже, и с головой у нее… Вы понимаете?..

Старик продолжал сбивчиво рассказывать, все более краснея, и Титаров чувствовал все большее смущение. Наталья тепло обняла просителя, и по его морщинистым и небритым щекампробежали две крупные слезы.

– Простите, – неловко всхлипнул старик. – Вот адрес мой, – он вытащил дрожащими руками из внутреннего кармана серого пиджака сложенный листок бумаги и протянул его Жемчужной.

– Ничего страшного… – Наталья приняла листок и убрала в карман куртки. – Я зайду к вам во вторник, в первой половине дня. Посмотрю, что можно сделать.

Крепко и ободряюще сжав его ладонь, она оглянулась на окружающих людей.

– Расскажите вы о вашей боли, – она обратилась к пожилой женщине в мрачной одежде и с покрытой черным платком головой.

– У меня сын – Рюмин Иван – без вести пропал. Я хочу знать, умер ли он.

Женщина говорила спокойно и глухо, практически безэмоционально. Титаров понял, что скорбящая мать уже сполна оплакала своего сына и теперь хочет лишь одного – чтобы исчезла эта терзающая душу бессмысленная боль, имя которой – надежда.

– На СВО? – уточнила Наталья, женщина кивнула.

Жемчужная какое-то время молчала, затем ответила:

– Я не знаю… Простите, вы хотели бы услышать другое.

– Просто я надеялась… жить дальше, – тихо ответила женщина. – Глупо как-то.

– Господь не дает нам испытаний свыше того, что мы можем пережить. Это очень трудно принять, поверьте, я знаю. Но истина всегда очень горька на вкус.

Титарова удивил ответ Жемчужной. Было бы куда проще принести соболезнования этой женщине и дать ей какой-то покой. Очевидно, она морально уже подготовилась к худшему. Скорее всего, ее сын действительно мертв, и так ли уж плоха ложь во спасение?

Но Наталья, очевидно, предпочитала говорить правду, даже если ложь была допустимой и объяснимой, а правда могла привести к разрушению образа всезнающей «божьей посланницы». Но люди, казалось, принимали все как есть и продолжали осаждать Жемчужную прошениями, которые она стоически принимала.

Даже вопросы с подвохом, практически провокативные… Кто-то из толпы выкрикнул вопрос о лжепророках.

– Вы были на службе в прошлый понедельник? – Наталья оглянулась, старась найти молодого крикуна. – Отец Владимир как раз говорил об опасности лжепророков. Самое главное, помнить слова Христа: по плодам узнаете их…

– А что делать, если лжепророк творит якобы добро силой дьявола, чтобы больше людей поверили в его обман? – Титаров нашел взглядом вопрошающего, это был студент. Молодой человек улыбался, привлекая к себе внимание. Его друг, стоявший рядом, снимал происходящее на телефон.

Интересно… Похоже, встреча шла не по плану. Виктор посмотрел на отца Владимира – тот молчал и не вмешивался. Титарову стало интересно, что ответит Наталья.

– Добрый день. Я так рада вас видеть… – Наталья улыбнулась и двинулась к возмутителю спокойствия. Казалось, она совершенно не обращала внимания на ропот окружающих прихожан. – Виталий, я полагаю?

Молодой человек смутился, но быстро пришел в себя.

– Знаете мое имя? Дешевый фокус.

– Конечно, фокус, – не стала спорить Жемчужная. – Когда задумываете перфоманс в студенческой среде, стоит поменьше распространяться о своем художественном замысле, господин Яновский. Среди окружающих вас друзей хватает доброжелателей нашей Церкви.

Собственная фамилия не произвела на Виталия столь же сильного впечатления, как имя. Очевидно, что ему помогло рациональное объяснение, предложенное Натальей.

– Полагаю, сегодня у вас занятий нет? – спросила Жемчужная.

– Я не хотел пропускать такое представление. Так что насчет лжепророков?

– Под лжепророком вы подразумеваете меня?

– Это вы сказали, – улыбнулся Яновский.

– Зачем смущаться и кокетничать, Виталий? Почему не сказать искренне?

– Я боюсь, что меня ваши сектанты разорвут на части.

Титаров начал опасаться, что провокация достигнет своей цели. Напряжение резко возросло, очевидно, студент был одним из тех людей, благодаря которым государство стало защищать чувства верующих.

– Убирайся! Пошел вон! – выкрикивали самые несдержанные, но Наталья, казалось, не обращала на них никакого внимания.

– Не стоит опасаться реакции людей – с улыбкой возразила она. – Я думаю, ваш друг не просто снимает видео, а ведет прямую трансляцию. Хорошая страховка, но это и для меня прекрасно… – Наталья протянула руку Яновскому. – Пожмите мне руку. Такая мелочь… Сделайте, и вы сразу поймете, какой из меня лжепророк. Мы сотворим настоящее чудо.

Студент широко оскалился.

– Искушаете меня? Как дьявол Христа?

– Если вы – Христос, то я, конечно, дьявол. Поменьше эго, господин Яновский. Я вас не искушаю. Просто предлагаю вам возможность увеличить количество подписчиков для вашего видеоблога. Смелее… Уверяю, после нашего рукопожатия их будет намного больше.

Титаров почувствовал в ее словах странный холод и азарт. Почему-то он был уверен – если провокатор примет предложение Натальи, он горько об этом пожалеет. Похоже, студент тоже это понял и воспринял угрозу всерьез.

– Сворачиваемся, – бросил он снимающему другу и развернулся, чтобы уйти.

– Вить, ты чего… – попробовал возразить тот, но Яновский лишь прикрикнул:

– Уходим, я сказал!

– Приходите, когда действительно заходите задать вопросы и услышать ответы, – напутствовала их Наталья.

Одержав верх в этой незапланированной дискуссии, она повернулась к своей пастве и снова выбрала одного их прихожан для разговора. Удивительно, но все сразу вернулось на круги своя.

Стоя в этой небольшой, но сплоченной толпе, Титаров совершенно не чувствовал в окружающих людях никакого раздражения этой неприятной сценой, спровоцированной глупым инфантилом, жаждущим дешевого внимания. Ни сестра Наталья, ни отец Владимир никак не прокомментировали произошедшее.

Прихожане, которым посчастливилось быть избранными Жемчужной, продолжали спокойно излагать свои просьбы, загадывать желания, спрашивать духовные советы. Те, кому сегодня не повезло быть услышанными, внимательно слушали других.

Виктор поймал себя на мысли, что происходящее совершенно не походит на представления Кашпировского или Грабового, которые он подсознательно страшился здесь увидеть. Несмотря на то, что его приезд, как стороннего представителя соседней епархии, ожидался, «чудотворница» Наталья не стала готовить для него спектакль с излечением больных, гаданием о будущем и ясновидением о прошлом. Окружающие люди, очевидно, ходили на проповеди отца Владимира и беседы с сестрой Натальей регулярно, но при этом не выражали недоумения от необычного формата сегодняшнего разговора, что свидетельствовало о его типичном характере.

К своем удовольствию Титаров наблюдал нечто, что можно было назвать сеансом групповой психотерапии. При этом все, сказанное Натальей, не выходило за рамки общепризнанного православного канона. Разве что в ее речах Виктор иногда мог расслышать легкие, совсем невинные нотки утверждения женской эмансипации, что было для православной верующей не вполне типично.

Атмосфера вокруг храма не имела ничего общего с «бомбардировкой любовью», так эффективно поражающей самых рациональных скептиков, попавших в тоталитарную секту. Наталья опиралась на Писание, но могла спорить, доказывать, не соглашаться – роскошь, которой скользкие проповедники разношерстных сект страшились как огня. Титаров вспомнил, как много лет назад его насмешили запрещенные ныне «Свидетели Иеговы», попытавшиеся прямо на улице провести богословскую дискуссию о природе Христа. После первых же ответов скромного русского дьякона (тогда еще – иеродьякона), «свидетель» извинился и был вынужден откланяться, спешно отступая с «поля битвы». А ведь были времена, когда они не боялись дискуссий. Виктор считал, что запрет был ни при чем. Измельчали и пожухли русские «свидетели» намного раньше…

Тем временем Жемчужная невозмутимо продолжада принимать прихожан – одного за другим, словно врач – больных.

«Искупление греха действительно означает его выкуп у дьявола. И есть лишь одна валюта, перед которой он бессилен – деятельное раскаяние, дорогая моя…».

«Это очень серьезное дело, Павел Николаевич, само не рассосется. Но это слишком личное, чтобы при всех. Сообщите, пожалуйста, ваш телефон отцу Владимиру, я свяжусь с вами позже…».

«Будущее мне неведомо, Ольга Федоровна. И над войной я не властна, уж простите, а Бог… раз не останавливает, значит, что-то Ему нужно от этой войны. Но, говоря по совести, а вы уверены, что если ее остановить, лучше будет?..».

Слушая сестру Наталью, разглядывая прихожан, Виктор Титаров с каждом минутой все более преисполнялся светлым и искренним чувством благодарности этой удивительной женщине. Он не увидел попытку заместить Бога, не увидел ложь, упоение властью над несчастными людьми, приходящими за пустой надеждой… Надежда этих людей не была пуста. Наталья Жемчужная дарила им настоящее утешение, тепло и простую человеческую радость от преодоления природного одиночества.

Если она при этом еще и творит чудеса… Титаров решил про себя: если так, то это прекрасно.

Глава IV

Все завершилось около двух часов, как и было запланировано. Люди расходились спокойно, улыбались, разговаривали, обсуждая сложные духовные вопросы… Услышав краем уха, как две проходящие мимо него старушки обсуждали апокатастасис – учение о всеобщем спасении от адских мук, Титаров едва смог сдержать слезу умиления.

Благословив на прощание паству, отец Владимир вернулся в храм, пожав Виктору руку на прощание и сухо кивнув. Рукопожатие стало как будто теплее.

– Какие у вас впечатления от встречи? – Жемчужная сама подошла к нему после того, как попрощалась с прихожанами. Виктор пребывал в странной, но приятной прострации, вроде эйфории, и не успел заметить, как они с сестрой Натальей остались у храма одни.

– Очень положительные, – ответил он. – Неожиданные. В хорошем смысле.

– Печально, что у вас были плохие ожидания…

– Простите, я неправильно выразился. Я грешным делом ждал представления, с учетом вашей репутации чудотворницы. Но никаких «встань и иди», никаких прорицаний будущего не увидел.

– Будущее людям знать не положено, отец Виктор. Вот прошлое дело другое, и прошлое у этих людей тяжелое, страдальческое. Не стоит лишний раз его тормошить.

– Вы поэтому ничего не сказали женщине, у которой без вести пропал сын?

Наталья отрицательно покачала головой.

– Нет. Я действительно не знаю. Украина слишком далеко.

– Неужели для вашего ангела расстояние имеет значение?

Жемчужная пожала плечами.

– Получается, так.

– Тогда… Простите, я не имею в виду ничего плохого, но почему было бы не сказать ей… о гибели сына. Очевидно, что она в душе его уже похоронила и смирилась. Жизнь в неизвестности может быть очень страшной.

Цыганка криво усмехнулась на его слова.

– Солгать, да еще и от имени Господа? Интересный вы священнослужитель, отец Виктор.

– Если во спасение, не вижу ничего в этом дурного… – пожал плечами Титаров.

– Лучше всегда говорить правду, это легко и приятно, – Наталья процитировала роман Булгакова, и Виктор несколько напрягся. Он не любил «Мастера и Маргариту». Собеседница сразу уловила его реакцию и постаралась сгладить углы: – Но не в этом дело. Как по мне, лучше смолчать, чем солгать. А то солжешь «во спасение», не успеешь оглянуться – а уже сатане услужил.

– И никогда не лжете? – снисходительно спросил Титаров, на что получил предельно серьезный ответ:

– Давно уже. Лет тридцать как.

Они неспешно пошли по дорожке сквера, продолжая беседовать. Наталья сняла платок, распустила свои пышные волосы. Серебристой седины было среди них не так уж и много, хотя она и контрастировала с черным роскошным фоном. Титаров отметил, что эта женщина прекрасно выглядит для своего возраста и тут же постарался отвлечься от лишних, дурных и неуместных мыслей. Он решил спросить сокровенное, хотя и не слишком надеясь на успех:

– Наталья, расскажите, как это технически происходит? Ну, ваш «ангельский глас»?

– Да не о чем особенно разговаривать. Никаких зрительных образов – вроде потока яркого света с небес. Как будто говорю сама с собой, только это не я.

– Голос в голове? – уточнил Виктор с легкой улыбкой.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Ну, конечно, скептик всегда скажет: «шизофрения». Это проще всего. Удобно. Но я мыслю вполне здраво. Первый раз испугалась сильно, конечно, как и всякий другой человек на моем месте.

– А затем вокруг стали происходить чудеса?

– Не сразу. Сначала мне были объяснены, а потом явлены некие образы, способствующие пониманию, как устроен окружающий мир. Каким странным образом связаны между собой люди.

– Вы же сказали, без зрительных образов.

– Это наяву. Во сне – совсем другой дело.

– Ваш ангел общается с вами через сны?

– Когда он хочет показать мне то, что трудно описать словами. Например, будущее.

Титаров задумался, вспоминая свои недавние сны.

– А как же – «будущее людям знать не положено?» – спросил Виктор.

– Есть исключения из этого правила. Но человек должен примириться с увиденным. Или бороться.

Интересно, что сделаю я, когда придет время, подумал дьякон.

– А как вы пришли к Христу? – спросил он внезапно. Он вдруг понял, что для понимания всего происходящего очень важно знать прошлое этой женщины.

– Я бы не хотела говорить о личном, – сухо ответила она.

– Я вас прекрасно понимаю. Но все идет к тому, что вы станете женщиной очень известной, и некоторые собеседники у вас могут оказаться куда менее удобными, чем я.

– Не страшно. Разве я плохо срезала того студента?

– Это просто нелепый и смешной мальчишка. Есть куда более серьезные люди, которые относятся к вам с недоверием.

– Как отец Сергий Кузьмин, например?

– Верно, – кивнул Титаров, не став отрицать то, что Жемчужной и так, очевидно, было известно. – А в Москве люди совсем серьезные. И, простите, циничные – насколько это возможно для священнослужителей.

Жемчужная ненадолго задумалась. Кивнула сама себе, словно разрешила какое-то сомнение.

– Давайте присядем, – она предложила им прервать прогулку для разговора на расположенной в тени отдаленной лавке, обещавшей относительное уединение. Некоторое время она собиралась с мыслями, затем тихо сказала: – Полагаю, стоит рассказать все последовательно – и о своем происхождении, и о своей судьбе.

Титаров совсем не ожидал подобного от их диалога.

– Сестра Наталья, я вовсе не прошу у вас подробного рассказа, – возразил Виктор, не желая вынуждать собеседницу к излишней откровенности.

– Я знаю. Но мой ангел сказал, что это хорошая мысль.

– Он дал вам совет насчет нашего разговора? – удивился Виктор.

Жемчужная кивнула.

– И прямо сейчас говорит с вами?

– Да. Он считает, что у вас добрые намерения. Вы хотите поступить честно, и вам можно довериться. Вы очень важны, Виктор.

– Хорошо… – неопределенно ответил Титаров, радуясь про себя, что разговор приинял такой оборот. Он ожидал, что чудотворница будет темнить, а тут такая удача… Если, конечно, не солжет. Про то, что она говорит только правду последние тридцать лет, дьякон, конечно, не поверил. Он считал, что таких не бывает даже среди святых.

Жемчужная какое-то время собиралась с мыслями. Виктор твердо решил не перебивать ее и тщательно запомнить все, что она скажет. Возможно, эти сведения еще придется проверять, подумал он. Вскоре сестра Наталья начала свой рассказ:

– Думаю, стоит начать с происхождения. Родилась я в небольшой котлярской общине, в семьдесят пятом году, в Иркутске. Матери с мужем не повезло – много пил, бил ее. Вы знаете, цыганкам бывает несладко. Так что мама не стала держаться за народные обычаи и в один прекрасный день просто уехала в Энск. В ЗАГСе пошли навстречу и спокойно развели, без присутствия мужа. Больше мы его никогда не видели, но я не думаю, что много потеряла. Мне тогда четыре года было, я отца почти не помню. Так что от происхождения во мне – только внешность, а так я самая обычная советская женщина (или русская, если вам угодно), – Жемчужная улыбнулась, и Виктор понял, что детство, несмотря на трудности, вызывает у нее все же светлые чувства. – Мама смогла устроиться на ГЭС кладовщицей, мы получили комнату в общежитии, и все стало как-то налаживаться. Она ходила на какие-то вечерние курсы, и я с детства привыкала к самостоятельности. Верующей она никакой не была, скорее, была даже воинствующей атеисткой. У котляр полно разных мракобесных суеверий, и, по всей видимости, мама глубоко не принимала эти традиции.

Все шло относительно неплохо, но в восемьдесят четвертом на ГЭС случился пожар. Несчастный случай… Для меня – особенно несчастный. В свои девять я стала сиротой. Обозленным на этот несправедливый мир чертенком… Школа у меня осталась прежней, только жила я уже в детском доме. Его тогда возглавляла святая женщина – по-настоящему святая. Ну, на мой личный взгляд. Варвара Борисовна Рубцова. У нее в том же году старшая дочь умерла от рака… Смотрела она на меня как-то особенно, да и взяла однажды под опеку. Не удивляйтесь, я ее тоже буду мамой называть. Две у меня мамы. Одна по крови, и обе – по духу.

Ей со мной трудно было, конечно, возраст тяжелый. Но Варвара Борисовна за свою жизнь всяких детей повидала, смогла справиться. А я как школу закончила – неблагодарная, так сильно хотела самостоятельно в жизни устроиться, что напросилась уехать в Доброе – там у второй моей мамы квартира осталась, еще от мужа. Продать не могла – все оттуда уезжали, и только я, дура, рвалась – хотела от опеки избавиться, ощутить свободу самостоятельной жизни. Впрочем, тогда вся страна с ума сходила, я в этом плане ничем не выделялась.

А еще в приемной семье у меня сводный брат был – Женька, здоровый лоб, старше меня на четыре года. Вкаком-то смысле через него я к Богу и пришла. Когда девяностые только начались, Женя по кривой дорожке пошел. Обычно по кривой дорожке к Богу не добираются, но ему повезло…

Пассажир. Глава I

Если спокойно лежать и стараться не дергаться, нога практически не болит, вот я и стараюсь устроиться на заднем сидении лежа, осторожно поджав ноги. Обезболивающее уже не действует, так что надо привыкать терпеть, пока заживет. Через полузакрытые глаза смотрю в темное окошко, а там одна чернота. Должен лес бегать, но слишком уж темно, и отраженного света фар не хватает. Нет ни звезд, ни луны… Будь оно все проклято.

Двадцать четвертая «Волга» оглушительно тарахтит подо мной и неприятно подпрыгивает на кочках, отзываясь резкой болью. Думаю про себя – как хорошо, что не взяли «буханку».

– Жемчуг, ты как? – спрашивает Сергей Деркач. Он ненадолго отвлекается и оглядывается, пытается рассмотреть мое лицо. Мне не хочется вступать в разговор, и я не отвечаю, только смотрю через ресницы.

– Уснул? – спокойно осведомляется Салман, сидящий спереди, на месте пассажира. – Не отвлекайся от дороги, Сергей. А то так уедем, что не вернемся.

Сергей и Салман – мои, так сказать, бригадиры. Или командиры, так точнее. Мужики они серьезные, уверенные в себе. Прошли Афган, и понятия для них – не пустой звук. То, что меня после пулевого ранения обработали и везут прятать теперь, означает, что после армии я сделал правильный выбор, присоединившись именно к их бригаде.

Уверен, что какие-нибудь молоковские просто прирезали бы меня по-тихому. Этим мразям даже воровской закон не писан.

– Спит, – отвечает Салману Сергей и тут же спрашивает: – Что будем делать с Молоком после вот этого всего?

Я сразу – ушки на макушке. Понятное дело – разговор не для простого быка, но интересно же, какими планами руководство живет.

– Может, на обратном пути обсудим, Сергей? – спрашивает Салман.

– Не ссы, Жемчуг спит, – успокаивает Деркач.

– А какие твои предложения?

– Я считаю, ответить надо по-настоящему грубо, – Сергей говорит жестко, цедит слова сквозь зубы, сдерживается, чтобы говорить потише. – С мокрым делом.

– Кого предлагаешь замочить? – спокойно осведомляется Салман.

– Сиплого и его шестерок. Всех, я их знаю поименно. Когда начнем, кто-то попрячется, но это вопрос времени. Каждую мразь достанем, каждого заставим заплатить за пацанов.

– Откуда ярость такая, Сергей? Мстить хочешь?

Голос у Салмана чуть хрипловатый, с легким нерусским акцентом. Кто он по национальности, я точно не знаю. Вроде бы курд какой-то или араб. Не таджик и не узбек точно – этих я хорошо отличаю.

– Хочу, Салман. Скажешь, ты не хочешь?

– Мстить нужно холодно. Что тебе пацаны Сиплого? Они такие же простые ребята, вот как Жемчуг. Им сказали мочить – они мочили. Ты лучше скажи, кто дал разрешение на нас наехать?

– Кто дал? Ясно кто – Молоко…

Молоко – это пришлая иркутская погань, пытавшаяся подмять под себя Энск. Шакал-беспредельщик с красной мордой, обесцветивший волосы хной, словно какой-то пидор. Из-за белых волос его и звали Молоком, но погоняло «прыщ» подошло бы ему куда точнее.

Впрочем, так во мне говорят оскорбленная на стрелке честь и боль в ноге. Молоко многих подмял под себя. Даже некоторые авторитеты спасовали перед его энергичным подходом к решению вопросов.

– …но с ним мы сделать ничего не можем, – расстроенно утверждает Сергей.

– А что такое? – с особым тоном переспрашивает Салман. Я не могу его видеть, но чувствую, что он как будто улыбается.

– Его посадил на Иркутск Муха, а он – вор. Настоящий, блатной.

– И что? Мы с тобой, доблестные воины-интернационалисты Советской Армии, должны обосраться от страха перед этой сволочью? Думаешь, Муха не дал добро, чтобы нас мочить?

– Конечно, дал. Хорош, Салман, остановись. Храбрость должна опираться на силу.

– Не только. Про ум не забывай. Сейчас есть хорошее окно возможностей. У Мухи конфликт с кавказцами. По Сибири колесят азеры, нохчи и прочие чурки разной степени отмороженности. Им плевать на блатных, они не спрашивают и не предупреждают. Валят всех подряд – жен, детей, по беспределу. Конченые. Никто не удивится, если в один прекрасный день они замочат и Муху, и Молоко.

– Вот ты как замахнулся…

Сергей удивляется, а я прямо горжусь Салманом.

– Возьмем пару надежных ребят, пойдут с нами. Валим мразей профессионально, по-военному, и сразу обратно в Энск. За Муху воры предъявят азерам Шоты и будут их мочить в меру своих скромных сил. Бог в помощь, как говорится, удачи обеим сторонам конфликта. Им всем станет не до нас. А без иркутской крыши Сиплый – никто. Доведем до его ребят, что нам нужна его голова, а к пацанам мы без претензий. И они принесут нам его голову. Или живого притащат, чтобы ты лично мог его зажмурить – это уж как тебе захочется.

– А если не выгорит? – сомневается Сергей.

– Тогда нас убьют, – флегматично отвечает Салман. – А нам что, не похуй?

– Похуй, – соглашается Сергей, и теперь я слышу в его голосе спокойную уверенность.

Остаток пути до Доброго они практически не разговаривают, и я на самом деле едва не проваливаюсь в сон, но приступы боли не позволяют это сделать. Хватит и того, что я сдерживаю в себе желание по-бабски покряхтеть, вызывая сочувствие. Уверен, что у моих попутчиков сочувствия собственной слабости я точно не дождусь.

Но дорога уже подходит к своему концу. Сергей останавливает «Волгу» и тормошит меня.

– Вставай, Жека, приехали.

Сдерживая стон, я выпрямляюсь и сажусь на сидение. В лобовом стекле, среди черной пустоты, блестят два десятка желтых пятен уличных столбов вдоль главной улицы. На этом все – других источников света не видно. Мне всегда казалось, что Доброе выглядит поживее. Впрочем, я уже давно не был в поселке.

Хорошо, что телефон здесь работал – а то я бы не смог предупредить сестру.

– Едем в обход, вон к тому дому, – я показываю пальцем.

– Который с края? – уточняет Сергей и заводит машину.

– Да. Фары выключи, пожалуйста. Столкнуться здесь не с кем, а Наташка просила по возможности не привлекать внимания.

Сергей делает, как я попросил, и окружающий мир практически погружается во тьму. Хорошо, что распогодилось – явившая себя луна и звезды спасают. Черный лес по обеим сторонам дороги уступает место квадратным черным пятнам низких панельных домов. Они хорошо заметны на фоне звездного неба и чем-то напоминают надгробия.

Поселок оставляет тяжелое впечатление. Словно специально дождавшись нашего визита, цепочка уличных фонарей гаснет. Сергей еще сильнее сбавляет скорость, тщетно силится разобрать что-нибудь на дороге.

– Аварийку включи, – лениво подсказывает Салман.

Я не возражаю. Тусклое тревожное мерцание поворотных указателей позволяет хоть что-то разобрать в ночной черноте, но при этом не столь заметно, как обычные фары.

Звонкие ритмичные щелчки сейчас даже заглушают двигатель, тихо порыкивающий где-то под капотом.

– Здесь налево, давай в объезд, – я указываю направление.

«Волга» ползет по краю поселка в направлении старой лесопилки. Здесь под колесами – укатанная грунтовка, идем плавно и тихо. Дом, где живет сестра – последний, у самого края Доброго. По моей просьбе Сергей не заезжает во двор, останаливается неподалеку, загнав машину под крону деревьев, выросших у дороги.

– Сиди, я доведу его, – распоряжается Салман.

Деркач глушит мотор, отдает ему ключи, чтобы тот открыл багажник. Я аккуратно выбираюсь наружу, пока Салман достает увесистый рюкзак, наскоро набитый одеждой, собранной у меня на квартире, и пакетами с различной медициной, переданной заштопавшим меня врачом.

– Сам дойти сможешь? – спрашивает бригадир.

Я твердо киваю и неспешно иду к дому, опираясь на костыль, чтобы не нагружать ногу. Еще не успел к нему привыкнуть, боюсь упасть. Стучу своей палкой, двигаясь по асфальтовой дорожке вдоль стены, до второго подъезда… Салман открывает передо мной дверь.

Мы заходим в темный подъезд, зги не видно. Ни одна лампочка не работает, лунный свет сюда не проникает. Салман щелкает зажигалкой, из темноты на нас выплывает беспощадная лестница. Я опираюсь рукой на перила, но никак не могу приладиться, чтобы опереться костылем на ступеньку. Салман отнимает у меня костыль и оставляет его у стены. Подстраивается сбоку, чтобы я оперся.

Я благодарю его, но Салман только отмахивается – мол, не стоит.

Медленно мы поднимаемся на третий этаж при дрожащем свете зажигалки, то и дело гаснущей. По мере приближения к цели я начинаю волноваться, понимаю, что сестра, мягко говоря, довольна не будет. Но мне довериться больше некому. И спрятаться больше негде.

Я тихо стучу в нужную дверь. Через полминуты она открывается, на пороге – Наташа. Стоит в ночной рубашке, бедняжка, стыдливо прикрывается, смущается. Быстро нас осматривает, машет рукой, чтобы входили.

– Я сбегаю за костылем и вернусь, – шепчет ей Салман, сбрасывает рюкзак на пол и выходит.

Опираюсь рукой на стену, стою на одной ноге. Улыбаюсь, чтобы не волновалась.

– Привет, сестренка, – говорю.

– Кто это? – она кивает в сторону двери. Говорит испуганно. Она опасается моих друзей.

– Друг. Товарищ…

– Понятно. Зря спросила… Дойдешь или помочь?

– Дойду. Допрыгаю.

Стараюсь, чтобы мой голос звучал весело. Ничего мол, страшного, обычное дело. С облегчением плюхаюсь на диван в зале. Слышу, что пришел Салман. Он шепчется с Наташкой наедине, но в темноте я прекрасно слышу. Он обращается к ней так уважительно, аж смешно.

– Наталья… Простите, не знаю, как вас по отчеству.

– Это неважно, – коротко отвечает сестра.

Я слышу щелчок замков и шуршание в рюкзаке. Салман говорит:

– В рюкзаке все необходимое по медицинской части. Бинты, антисептик. Рана еще не закрылась, но Евгений знает, как обрабатывать, ему все объяснили. Вот эти две ампулы отдельно – это морфий.

– Ему нужно? – тревожится Наташка. Боится, что я наркоман, глупышка.

– Нет, нет, не беспокойтесь, не нужно. Даже без раны не нужно. Это на всякий случай. Если будут осложнения, сильные боли. Введите внутримышечно один кубик и сразу звоните мне. Вот мой номер. Никому его не показывайте.

– Поняла. Сколько он здесь пробудет?

– Через неделю заберем его, когда в Энске кое-что порешаем и все утихнет. Не бросим вашего брата, не беспокойтесь. Дренаж уже удалили, рана закрывается. Если воспаления не будет, Евгений быстро поправится.

– Вы не думайте, я его не гоню. Просто если он скрывается… Будет тяжело его прятать долго.

– Я прекрасно понимаю. Не беспокойтесь, мы найдем ему местечко безопаснее. Но сейчас ему лучше залечь на дно в Добром. Я с ним попрощаюсь, хорошо?

Салман входит в зал, вежливо сняв грязные ботинки. Мне немного стыдно, я вот наследил.

– Все, мы тебя передали сестре, слушайся Наталью во всем, – Салман серьезно говорит, прямо слушаешь и веришь, что искренне. – Через неделю позвони мне, тогда и заберем тебя. Раньше не надо. Скорее всего, буду недоступен.

Меня гложет совесть, что приходится оставлять пацанов.

– Я как рана затянется, сразу вернусь. Буду с братвой до конца, Салман.

– Успокойся, Евгений. Лучше не светись, отдыхай пока.

Уходит, Наташа сразу закрывает дверь за ним. Ходит по квартире молча, ничего не спрашивает. Набирает в таз воду и моет полы за мной. Стыдно, но и обидно немного. Сестру как будто не беспокоит, что брат получил пулевое и теперь вынужден скрываться.

– Прости, сестренка. Я бы убрал, но не могу, – примирительно говорю я.

Она неопределенно машет в мою сторону рукой. Снимает ботинок с ноги, относит в коридор. Затем возвращается в зал, помогает мне пересесть на стул и стелит на диване.

– Наташ, ты чего молчишь?

– А что мне говорить? – она говорит, конечно, тихо, как всегда, но я уже научился различать в ее речи всякие оттенки. Сейчас это было раздражение. Наташа аккуратно кладет подушку и раскладывает одеяло.

– Ну, спросила бы, как дела.

– И как думаешь, почему не спрашиваю?

– Не знаю… – честно отвечаю я.

Моя сестренка-цыганочка сердится, у меня такое милое чувство от этого в груди разливается. Вроде бы мы не так много лет в одной семье были, но все равно крепко сдружились. Похожей утратой были надломлены, наверно, поэтому.

– Ты с мамой давно разговаривал?

Умиление сразу пропадает. Вот же стерва, знает, куда надавить. Огрызаюсь:

– Вот не надо про мать, Наташенька.

– А как из армии вернулся, чем занялся? Где учиться планируешь, работать?

Знаю я эти песни, слышал. От матери нахваталась. Выросла и стала старой моя младшая сводная сестра.

– Сама все знаешь. Лучше и не спрашивай, – говорю.

– Вот и я о том же.

Язва. Сейчас скажет «тебе хоть кол на голове теши», «сгинет твоя буйная головушка». Что еще там положено этим бабам говорить?

Но нет. Молча вышла из комнаты. Досыпать. Стерва.

Сержусь, хотя понимаю отчасти. Бабам сейчас очень трудно, вот они и цепляются за прошлое. Учеба, работа… Только нормальные деньги сейчас не так зарабатывают. Потом, может, будут и так, но мне-то сейчас жить надо.

Почему Наташка не понимает? Потому что маленькая еще. И дурочка. Сама тоже хороша – нашла учебу, на дизайнера в художественном колледже. Думает, что если малюет красиво, сможет себя прокормить. Пусть не обманывается, после выпуска ей одна дорога – на рынок трусами торговать. Рядом с инженерами, учителями и всеми прочими лохами, застрявшими в совковом прошлом. Вырвалась из дома, тоже мать бросила, но плохой я. Хотя так-то понятно – она не родная. Кровь имеет значение, кто бы что ни говорил.

Немного отхожу, злые мысли помогают успокоиться.

Как бы то ни было – к ней я приехал прятаться. Не к матери. Не хочу таким горе-молодцем перед ней показываться, с дыркой в ноге. Я же гордость, сын-молодец. Мама думает, я на стройке работаю, наивная. Надеется, что я строительный колледж окончу. А сестра ей не говорит про меня, не выдает. Осуждает меня, но матери врет. Во спасение, значит.

До чего же на диване неудобно. Так всегда в незнакомом месте. Поворачиваюсь на живот, но начинает ныть нога. А на спине я в принципе засыпать не могу.

В голову лезут разные мысли – о пацанах, которые в Энске остались. О том, что Салман задумал. Вроде и дух захватывает, а как подумаешь – может, и зря. Подставляет энских пацанов. Хотя, справедливости ради, и сам подставляется. За такое не простят, если узнают… Думаю грешным делом, может и хорошо, что меня подстрелили молоковские, хорошо, что я здесь, а не там. Подленькая мысль, но разумная.

Ворочаюсь, но уснуть не удается. В окне на горизонте расползается мутной желтой полосой медленно наступающий летний рассвет. Встаю с кровати, подхожу к окну, стараясь не так сильно постукивать костылем.

Здесь природа красивая. Небо чистое, звездами усыпанное. В городе такого не бывает. Об этом поселке и о шахтах здешних дурная молва ходит. А я так мыслю, что люди напраслину возводят. Хорошее место – наедине с природой, наедине с собой. Морд противных меньше, лицемерных этих харей. Чисто здесь, хотя и мрачно, конечно.

Сумерки начинают отступать, я решаю насладиться видом из окна. Среди деревьев ползет туман, небо мрачное и серое. Похоже, сегодня будет весь день моросить. Сажусь на стул, ставлю костыль у стенки, а он, собака, падает вниз. В ночной тишине звучит как раскат грома.

Слышу торопливый топот за спиной.

– Женька, что с тобой? У тебя все хорошо?

Волнуется за меня, сестричка-то.

– Прости, разбудил. Надеюсь, соседи не слышали.

Наташа облегченно вздыхает, увидев, что я цел.

– За это не волнуйся, здесь нет никого ни сверху, ни снизу, – говорит она. – Через этаж вроде бы пара стариков живет, но они в процессе переезда в Энск, пока отсутствуют.

– Так ты что же, в подъезде совсем одна?

– Выходит, так.

Наташа подходит к окну и смотрит на меня сверху вниз. Печально так, как только она умеет.

– И не одиноко тебе? – спрашиваю.

– Одиноко… – сестра ставит себе стул и садится рядом. Встречаем рассвет вместе. Мне это нравится. А Наташа опять отвечает – Одиноко, Женя. Но мне нравится. Я никогда не любила, когда много людей вокруг.

– Одно дело – когда людей много. Другое – когда вообще никого нет. Все плохо.

Она молчит какое-то время, а потом говорит уверенней обычного, будто решилась на что-то:

– Жень, надо серьезно поговорить…

– Ну, не начинай, Наташка…

– Нет, послушай…

– Ты уже говорила мне все это. И в этом году, и в прошлом. Какой смысл повторяться?

Сестренка показывает пальцем на мою ногу с повязкой.

– Вот какой смысл. Это – звоночек. Это тебе Господь намекает – пора заканчивать.

– Закончу, когда время придет. А сейчас время такое, сейчас так надо.

– Может, кому и надо, но не тебе. Ты хороший парень.

Вот это да, комплименты пошли. Ухмыляюсь.

– Ты сейчас скажешь – «о маме подумай», да? Я думаю, Наташка. Думаю, что всю жизнь мы вот так семьей на скотов всяких пахали – на государство это вонючее, теперь на мудаков разных… – Наташку аж передергивает, я быстро извиняюсь. – На гадов то есть. А я хочу, чтобы она имела все, что ей захочется. – Сестра пытается перебить, но я не даю, продолжаю с напором: – Надо там матери машинку стиральную – пожалуйста. В Турцию сгонять – пожалуйста. Тебе вот тоже – образование нормальное в универе, машину там, если хочешь. И в салон красоты – ты девчонка ладная, только тусклая чуть-чуть. Накрасить – будешь огонь. Чернявенькая будешь, и с губами алыми. Жениха найдешь…

– Какого? – она перебивает поток моих рассуждений. – Как твой нерусский друг?

– Ну и что, что нерусский? – я удивляюсь ее придирчивости. – Главное, что Салман порядочный и честный человек.

– Порядочный?! Честный?! – удивляется так сильно, аж глаза нараспашку.

– А кто сейчас порядочный и честный? Мусора позорные?

Сестра аж поморщилась. Снова начинаю закипать. Ну почему она такая глупенькая?

– Да уж куда лучше в милиции служить, чем бандитам.

– Сестричка моя, ты про ментов ничего не знаешь. Я про них все понял еще в девяносто первом. У пацанов на рынке были кое-какие разногласия с администрацией, а те суки в подментованных оказались. Облава была, братанов мордой в пол положили. А вот Вовка Минтай… Кстати, помнишь Вовку? – Наташка печально качает головой. – Ну как же, Вовка? Мы с ним в футбол гоняли еще во дворе. У него батя на рыбном комбинате пахал, потому и погоняло такое. Ладно, неважно. Короче, Вовка с испугу дернул, и мусор какой-то, тварь легавая, паскуда, мразь, прямо в башку ему шмальнул. Понимаешь, шлепнул Вовку нашего, как комара прихлопнул. Менты – это главная погань в стране, Наталья. Но энские легаши – прикормленные у воров, скоро под Салманом ходить станут. Так как разница, если в конечном счете все равно на него работать? Не худший вариант, поверь.

Пока я говорю, Наташка молчит и на меня не смотрит. В окно глядит – как там рассвет разгорается. Наконец, вздыхает горько:

– «Менты», «погоняло», «шлепнул»… Сам себя слышишь? Так нормальные люди не разговаривают.

Ой, какие мы нежные. Зло думаю – прости, милая, что ранил твою тонкую душевную организацию. Не хочешь знать, как все в жизни устроено – так и стой в сторонке. Схоронись, сестренка, в какой-нибудь дыре и сиди там, не отсвечивая.

Внезапно мне в голову приходит, что она так и поступила. Это заставляет меня задуматься.

– Мама не хочет машинку стиральную, – говорит Наташа, и на этот раз ее тихий голос звучит необычно жестко. – И в Турцию она не хочет. Мама хочет, чтобы сын ее пережил.

Радио внезапно прерывает наш разговор звуками нового гимна. Я сразу веселею, потому что мне не нравится, куда пришел наш диалог.

В Энске я слышал по радио попытку каких-то диджеев-комиков придумать слова на эту музыку, так что я решил подпеть:

– Я лю-блю тебя, моя Росси-и-и-я!

В те-е-бе есть много пре-и-му-ще-с-тв.

Никакой эмоции на лице сестры. Ей не понравилась шутка.

– Я пойду собираться, – сухо сказала она. – А то на работу опоздаю.

Не успеваю опомниться, а Наташка уже ушла из комнаты.

– Какую работу? – я вскакиваю с места и тут же сажусь обратно – боль в ноге не позволяет на нее опираться. – Ты же на каникулах!

Сестра ничего не отвечает. Беру костыль и, постукивая, иду к ней. Гимн в радио сменяется позывным «Широка страна моя родная». Проводное радио, Наташа, серьезно? Тебе двадцать или шестьдесят?

Спрашиваю про себя, все равно она меня не слышит.

Дверь в комнату сестры закрыта на защелку, я вижу сквозь мутное стекло ее силуэт. А ничего у нее фигурка-то… Наконец она одевается и открывает дверь. Я сразу с вопросом:

– Остановись, сестренка, погоди. Какая это у тебя работа?

– Самая обыкновенная. На какую все нормальные люди ходят. Тебе тоже бы попробовать, Женя.

Проходит мимо меня в ванную комнату, серьезная, резкая. Не узнаю эту тихоню. Отпускаю ее чистить зубы, ничего не отвечаю. Пробовал я уже работать, хватит. Интересно только, где она в этой дыре работу нашла? Оделась в какие-то джинсы мешковатые и водолазку. Ничем не примечательный внешний вид. Непонятно.

Иду на кухню и сажусь за стол. Радио передает последние новости. Избирком закончил считать голоса. Ельцин выиграл, конечно. Я и не сомневался. «Не дай бог», да.

Не хочу терпеть этот совковый бубнеж. Что я там уже не слышал? Чечня, кредит, демократия, прочее дерьмо… Как они все надоели. Тяну руку и выдергиваю проклятый ящик из розетки. Лучше уж в тишине.

Наташа приходит на кухню, начинает готовить завтрак, ничего не говоря. Получаю свои бутерброды и чай, сердечно благодарю.

– Скажи все-таки, где работаешь?

– А ты не будешь смеяться? – переспрашивает сестра. Как-то по-детски это прозвучало, ей богу. Мотаю головой.

– Честное пионерское, не буду.

– Тут стройка за поселком идет. Все местные там работают, больше негде. Турбазу делают.

И что здесь было смешного? Порой Наташка удивительно мнительная. Наверно, слишком привыкла к моим прошлым насмешкам. Она деловито пьет чай.

– Я побежала, а то на автобус не успею. Пешком далековато.

– Тут автобус ходит? – удивляюсь.

– Да, специально для строителей. Утром собирает, вечером развозит. Почти весь поселок уезжает.

– И хорошо платят? – улыбаюсь, предвкушая горький ответ. Наташа, стесняясь, называет сумму, которая меня удивляет. Конечно, это не мой доход ни разу, но все равно – по меркам нынешней России, весьма неплохо. Прожить можно.

– Я для мамы откладываю, – добавляет она. – В сентябре вернусь в Энск, снова будем вместе жить. Тогда и потрачу.

– Не надо. Я ей нормально высылаю.

Прозвучало не очень хорошо. Родной сын, а деньги матери по почте отправляю. Неудобно лично отдавать. Но не возьмет она, да и спрашивать будет. А я боюсь материнских распросов, неудобно мне врать.

– Она не берет твои. Кладет на сберкнижку, – отвечает сестра.

– Что?!

Вот это поворот! Неприятные новости, а Наташка так спокойно говорит, будто ничего страшного не происходит.

– Откладывает для внуков, – поясняет сестра.

– Для каких внуков?! – я кричу, но тут же понижаю тон. В окружающей тишине я прекрасно слышу эхо собственного голоса. – Они года через два все сгорят. Пусть тратит.

– Так, некогда это все обсуждать, я побежала. – Наташа встает из-за стола и идет в прихожую, напяливает какую-то потрепанную красную курточку, чтобы не промокнуть от дождя и дешевые сапоги из кожзама. Жалею ее про себя. Обещаю, что дам сестре, пусть и сводной, все самое лучшее, и это время скоро придет. Наташа дает на прощание последние указания: – В холодильнике борщ в кастрюле, разогреешь на обед. Из мясного в морозилке курица, если хочешь, пожарь. Только разморозь обязательно. Воду набери в кастрюлю…

Улыбаюсь, и она осекается. Есть во всех женщинах, даже самых молодых, вот это материнское, глубоко внутри. Это очень мило.

– До свиданья, строительница, – говорю. – Не стой под стрелой.

Она выходит и закрывает за собой дверь. Щелкает замок, и до меня глухо доносится затухающий цокот низеньких каблучков ее сапог. Еще через несколько минут – рокот двигателя откуда с улицы. Да уж, тут всякий транспорт – это событие. Судя по характерному булькающему звуку двигателя, строителей здесь развозит 677-ой Лиаз. Трудяга… Меньше их стало в Энске в последнее время, заместили «икарусами».

Звук автобуса вызывает во мне ностальгические воспоминания. Я ведь, когда маленький был, хотел автобус водить. Прямо мечта – крутить баранку эдакой громадины и везти полный салон людей. Думал людям экскурсии проводить по Энску, смешно вспомнить. Представлял это так: «Справа вы можете видеть здание водоканала, построенное в таком-то году таким-то архитектором. Остановка «Водоканал». Следующая остановка – «городская больница №2». Будьте взаимновежливы, не забывайте в салоне свои вещи».

Маленький дурачок, а что с дурачка взять? Все мальчишки с машинками играют в детстве, чем я другой?

Тогда у меня другая сестра была. Не младшая, а старшая. Вика. Практически ее не помню. Волосы у нее были светло-каштановые, а глаза… Не знаю. Светлые вроде. Помню – пока я дудел себе под нос и катал по ковру пластмассовый «жигуль», голубой такой, Вика возилась с глупыми резиновыми пупсами. Одевала их, даже сама им шила одежду. Всегда звал ее в машинки играть, ныл… Никогда не отказывала, садилась рядом, нянчилась со мной. Ничего про машины не знала, а я ей рассказывал. Сейчас я понимаю, что знала она все, просто слушать меня нравилось.

Когда Вика умерла, мать с отцом развелись. Не могли друг на друга смотреть, хотя никто там виноват и не был. Просто судьба. Нечестно, когда умирают такие молодые. Через год мать мне другую сестру привела – на замену как будто. Тихую такую, забитую. Чертенка… Ох, и невзлюбил я ее поначалу. Черножопой называл, смеялся над ней, до слез доводил.

Стыдно теперь до невозможности. Игрушек у нее своих не было, пока ей мама не купила, так она в мои машинки играла, а я отбирал и прятал. Сам уже был большой, в машинки играть, но и ей не позволял. С куклами умершей сестры тем более – однажды даже побил ее за это, они ж Викины…

Теперь вот она работает, вкалывает на каких-то тварей за копейки… Ну, пусть даже не копейки, но по какому праву вкалывает? У человека детства не было толком, так она не доучилась еще, а уже пашет.

Обидно за Наташку ужасно. И еще скучно.

Часы в прихожей на стенке стучат размеренно по башке: цок, цок. Каждую секунду красная стрелка дергается вперед, а потом раздражающе трясется, достигнув очередной рубеж. Выглядят часы отвратительно – на черно-бордовом циферблате желтые отметки часов и минут, без единой цифры. А, нет, приглядываюсь – есть римские цифры, только они изображены на грубых черных квадратных лепестках по краям этого убожества. Название «Янтарь», знак качества… Ну-ну.

Цок-цок. Пол-восьмого утра, еще целый день впереди. Кошмар.

Решаю проверить Наташкину комнату. Хоть узнаю, чем сестричка живет. Надо только аккуратно.

Захожу, оглядываюсь, собираю первые впечатления. Кровать аккуратно заправлена. Когда мы жили с мамой, она всегда заправляла. Сейчас, наверно, перестала, но перед гостем, видимо, неудобно. Чудная она – я не осужу, я не заправляю. Глупо это, как по мне.

У стены напротив кровати стоит старое советское трюмо – такая тумба с тремя зеркалами. Ну, это понятно, в каждой русской квартире такое есть. По крайней мере, в каких я был. Тут же кое-какая косметика – помада, лак для ногтей. Пудра какая-то или как там это называется. Интересно, перед кем она тут прихорашивается? Надо бы спросить. Может, жениха нашла, усмехаюсь про себя.

На стене висит постер Дитера Болена. Какая ж ты у меня самая обыкновенная… Мне кажется, сейчас уже такое не слушают. На комоде стоит магнитофон. Модель с возможностью записи, двухкассетник. На высокой полке для кассет – большое количество стандартных TDK-ашек на девяносто минут, заботливо перезаписанных с других, таких же безымянных.

Интересно, ведь где-то существуют оригинальные кассеты, с которых все эти песни переписывают? Мне иногда попадались. Перебираю Наташкино музыкальное богатсво, в каждой коробочке – вкладыш, подписанный ее аккуратным почерком. Что у нас тут? Печальная ситуация. «Армия любовников», «Абба», «Модерн токинг», «Союз – 95». Ну, союзовский сборник еще ничего – там «Агата» даже есть. В целом нормальной музыки нет – ни «Продиджи», ни «Оникса». В самом низу лежит кассета без записки. Может быть, пустая, но кто знает?

Заправляю в магнитофон, запускаю. Низкое шипение намекает на соответствующее качество записи. Слышу гитару, знакомые аккорды…

Батюшки, это ж Наташа поет. «Сколько я бродил, сколько колесил…».

А я и не знал, что она на гитаре умеет. И когда только научилась? Где аккорды подсмотрела? Слушаю внимательно. С ее голосом плаксивая гопническая баллада ощущается как-то глубже. Поет Наташа со странной хрипотцой, чуть надрывается. Одно слово, цыганка. Ее это…

– Я сошью себе рубаху

Из кленового листа…

Почему «из кленового листа», Наташа? Вроде бы в песне было «из крапивного»? Хотя, из кленового как-то логичнее. Рубашка из крапивного листа точно не поможет избавиться от зуда.

На кассете еще несколько песен. Очень интересный выбор – после петлюровского хита Наташа поет «безымянную реку» наутилусов.

Затем сестра обращается ко мне, и я здорово пугаюсь, но быстро соображаю, что запись предназначена кому-то еще:

– Знаешь, я все время опасалась к тебе подойти. Ты таким был хмурым, особенно последний год. Я, конечно, понимаю, почему… Знаю, каково это – терять, кого любишь. И понимаю, что не до меня сейчас. Просто решила записать тебе пару песен, чтобы поддержать. Не обижайся, что кассету подбросила тайком. Мне трудно по-другому. Знаю, что у тебя уже есть хорошая подруга. Но если ты все же чувствуешь себя одиноко – на самом деле ты не один. Не принимай следующую песню как-то особенно на свой счет, она просто мне нравится, потому что грустная. Но жизнь не обязана быть такой грустной.

Я едва не смеюсь в голос. Ох, и дурочка! До чего же она чудная и наивная! Неудивительно, что эта запись так и осталась на полке, небось, сама понимает, как все это глупо звучит.

В заключение сестра тихо перебирает струны и поет «как жаль, что нам не быть вдвоем».

Жаль? Ну не знаю, мне вот совсем не жаль. Мне смешно. Оказывается, Наташка-то в школе сохла по какому-то дураку. Интересно, одноклассник? Конечно, одноклассник, она кроме как в школу никогда и никуда не ходила толком. Перематываю назад и возвращаю кассету обратно.

Несмотря на желание посмеяться над прошедшей школьной горе-влюбленностью своей сестры, тактично решаю оставить ее в покое. Не хочу признаваться, что шарился по ее вещам.

Забываю про костыль, случайно наступаю на ногу без опоры. Больно. Зато вспоминаю, что надо обновить повязку и обработать рану. Достаю все необходимое, разматываю бинт. В конце он отклеивается, я стискиваю зубы. Осматриваю дырки на ноге, превращающиеся в грубые шрамы. В том месте, где повязка прижималась к ним, вижу на марле желтоватые пятна. На ощупь твердые, засохшие. Сержусь сам на себя, врач предупреждал о необходимости регулярной смены повязки, чтобы свежая марля позволяла уходить отделяемому.

Щедро лью перекись и плотно забинтовываю, запоминаю время. Главное – не допустить заражения.

Цок-цок-цок…

Возвращаюсь в комнату сестры, решаю порыться в комоде и столе. Вдруг, отыщется дневник, девочки любят его вести. Всегда интересно заглянуть в сокровенное другого человека. Дневника не находится, зато мне попадается ее выпускной альбом. Открываю, рассматриваю лица, читаю имена… Пытаюсь угадать, кто из них может быть ее тайным воздыхателем. Точнее, объектом воздыхания.

Накрывают воспоминания. Кое-какого имени здесь не хватает. Одна жгучая прелестница, познакомился на дискотеке, а потом узнал, что она из класса Наташкиного – мир тесен. Сейчас немного стыдно, что с малолеткой мутил, но тогда я и сам был не сильно старше – только после армии. Ох, и горяча девка была, без тормозов, быстро до койки добрались. Но и характер у нее был соответствующий. Бывают такие – вроде натуру сучью сразу видно, а удержаться все равно невозможно, так и тянет. Слишком уж красивая и умная, стерва. Требовательная, высокомерная. Впрочем, я ей быстро надоел… оно и к лучшему, учитывая, кто у нее батя оказался.

Закончила она плохо. Жаль… А в школе не стали альбом выпускного класса портить фотографией с черной ленточкой.

Урчанием о себе напоминает голодный желудок, возвращаю альбом на место. Опробуем Наташкин борщ… Открываю холодильник. Да уж, с едой негусто. Из мясного только шмат голого сала, без прослойки. Может, и правда курицу из морозилки пожарить? Решаю не портить продукт и попросить сестру приготовить вечером. Разогревая себе борща, нарезаю бутерброды с салом – закусить.

А вообще ничего она готовит. Я в этом плане неприхотливый – если хозяйка нормально делает борщ, значит, меня устраивает. Ухмыляюсь – что значит «устраивает», это моя сестричка, в конце концов, куда я от нее денусь?

Чай приходится пить голый – в доме ни конфет, ни шоколада, ни печенья. Ну и ничего страшного – я не барышня, чтобы сладеньким объедаться.

Поев, решаю устроить себе послеобеденный сон. Рановато, но, в конце концов, вчера не спал сутки, глаза так и тянут закрыться. Завожу будильник на электронных часах с яркими зелеными цифрами, укладываюсь на диван, закрываю глаза.

Цок-цок-цок…

Ах да, конечно. Встаю, закрываю дверь в зал. Вроде тихо… Но ощущение обманчивое. Заглушенный было звук часов начинает нарастать как по волшебству, не давая нормально уснуть. Вскоре он воспринимается как грохот.

ЦОК-ЦОК-ЦОК…

Матерюсь, встаю, иду в коридор и снимаю чертовы часики со стены, извлекаю из задницы проклятого аппарата здоровенную батарейку… И через минуту вставляю обратно. Уж лучше это проклятое «цок-цок-цок», чем тишина.

Странное ощущение. Когда часы умолкли, я внезапно познал настоящую, мертвую тишину. В любом, самом темном лесу что-то шуршит, дует ветер, скрипят деревья. Город может замолкать – по ночам, в тихих окраинных районах. Но здесь, при сером дневном свете эта тишина кажется мне оглушительной посреди пустой квартиры пустого подъезда… дома тоже пустого, скорее всего.

Все, теперь я не могу от нее никак отделаться, и звук часов не помогает. Иду на кухню и снова втыкаю проводное радио в розетку. Теперь новости не вызывают у меня отвращения. Приехали, докатился.

Но его бубнеж оказывается удивительно успокаивающим.

Планирую прикорнуть пару часиков…

Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал… Наверно, глупо было думать спрятаться, но на первый взгляд Доброе для этого прекрасно подходило.

Эта ошибка могла дорого стоить и не только мне.

Послеобеденный сон завершился не очень хорошо – визитом крайне нежданного гостя. Когда не надо, милиция может быть весьма профессиональной – меня нашли очень быстро. Впрочем, чего я ждал, скрываясь у родственницы?

Теперь я сижу на диване в шортах и майке-алкоголичке и мрачно смотрю на ворсистый ковер у своих ног. Наглый мусор стоит на нем в грязных ботинках, не удосужившись… не знаю, переобуться. Глупо, конечно, с хрена ли ему переобуваться? Ну и я тоже хорош – открыл дверь спросонья, думал, Наташка вернулась. Похоже, она еще на работе – но это и к лучшему.

– Рубцов Евгений Михайлович? – спрашивает мент. Я не отвечаю, он начинает злиться. – Я знаю, что это ты, но мне надо, чтобы подтвердил.

– Понятые где?

– Грамотный, да? Это о многом говорит.

– Имею право не отвечать.

– Все вы, подонки, о правах вспоминаете, лишь когда это лично вас касается. Рассчитываешь что-нибудь придумать до выяснения? – ухмыляется мусор и внезапно, без размаха, пинает меня в забинтованное бедро. Громко вою, обкладываю его матом. Когда боль отступает, спокойно поясняю ему причину болезненного крика:

– Сука легавая! Рана же вскроется!

Со страхом смотрю на маленькое красное пятно, растекающееся под бинтом.

– Какая рана? – невозмутимо спрашивает мусор. – Пулевое, что ли? На стрелке получил? А почему мы не в больничке?

В ответ молчу, и он повторяет вопрос об имени. На это раз киваю, стиснув зубы.

– Молодец, Рубцов. Впредь так и веди себя – адекватно и разумно. Не заставляй меня прибегать к насилию. И тогда разойдемся миром, еще будешь меня добрым словом поминать.

Вот уж сомневаюсь.

– Меня зовут Егоров Константин Игоревич. Тебе лучше звать меня «товарищ лейтенант». Не мусор, не мент и не легавый. Избегай обидных слов и учись разговаривать по-русски, тупой утырок. Я напомнил бы тебе про ответственность за дачу ложных показаний, но ты и так прекрасно все знаешь.

– Дай хоть оденусь, – бурчу я. Злобно добавляю с кривой ухмылкой. – Товарищ лейтенант. Мальчик молодой.

Я знаю, что в песне был «младший лейтенант». Мне просто хочется его как-то поддеть. Звучит по-детски, конечно.

– Не надо тебе одеваться. Я тебя забирать не собираюсь, Рубцов.

Поднимаю голову. Странный он какой-то.

– Я про тебя все знаю, – говорит Егоров. – Где родился, где жил, как до жизни такой докатился. Член организованной преступной группы. В Энске ваших называют «шурави», потому что много «афганцев». Что там на тебе? Рэкет, хулиганство…

– Не пойман – не вор. Если есть что – предъявляй.

– Да нахер ты мне нужен, неуловимый Джо? Слишком уж ты мелок. Когда-нибудь влетишь по-крупному, тогда и сядешь, далеко и надолго. Но это будет потом. Знаю, что на пулю ты нарвался по молодой дури. До мокрого не дорос – кишка тонка. В банде погоняло у тебя «Жемчуг» – в честь сестры выбрал, что ли? Вот же ты тупой… Кстати, о сестре…

– Не впутывай ее. Она ни при чем.

– Ну, не знаю. Укрывала от правосудия преступника…

– Ничего не знала она. Я сказал, на сук напоролся в лесу.

Сжимаю губы от досады – глупость какая. Но соскакивать поздно.

– На каких сук? – ухмыляется лейтенант. – Не отвечай, я знаю, что на молоковских. Знаю, что вы хотите ответить за наезд очень жестко. Замочить настоящего вора – шаг весьма рискованный. Интересно, откуда я про все это знаю?

– Без понятия.

– Странно. Ты же мне и рассказал.

– Не было такого! – возмущаюсь, а он только ухмыляются.

– Но ведь звучит правдоподобно. Как думаешь, Салман мне поверит? Смотри, сколько у меня рычагов давления – твой бригадир, который не простит предательства. Сестричка твоя, мама, что ждет сына-лоботряса. Как узнает она от родной милиции правду о своем единственном сыне – может и сердце отказать. Не пытайся показать, что тебе все равно – раз ты так скрыть старался.

Молчу. К чему он ведет, уже понятно.

– Но мы ведь можем договориться, да? – спрашивает Егоров.

– Что ты от меня хочешь?

– Вот это уже деловой разговор. На ваши энские разборки мне наплевать. У меня здесь своя вотчина и своя работа. Свои проблемы. Вот помог бы мне какой-нибудь сознательный гражданин…

– Я не буду крысой и пацанов не сдам.

Егоров вздыхает.

– Рубцов, может, ты заткнешься и придержишь при себе свои ценные умозаключения? Не нужен ты мне и пацаны твои не нужны. – Лейтенант достает из кармана небольшую фотографию и протягивает мне.

На фото запечатлен мальчик лет шести-семи. Какой-то грустный, забитый.

– И что? – спрашиваю я, возвращая снимок.

– Оставь себе, пригодится. Мальчика зовут Юрий Дивов. Его похитили. Есть сведения, заслуживающие доверия, что его удерживают в Добром. Мне нужно его найти.

– Ну, удачи, – говорю. Думаю про себя – мне, конечно, жалко паренька, но я-то здесь при чем?

– Ты совсем тупой, Рубцов? Ты его найдешь.

Какая уверенность… Я не люблю, когда на меня давят.

– Я похож на следака?

– Придется найти в себе скрытые способности, Жемчуг. Не поможешь мне – я тебе тоже не помогу.

Больно мне нужна его помощь. Но я понимаю, чем обернется несогласие.

– Как давно мальчика выкрали?

– Наконец-то вопросы по делу. Чуть больше месяца назад. Дивовы переехали в Энск, а вскоре Юра пропал. Скорее всего, его прячет кто-то из местных.

– Месяц? Да его, поди, убили уже, – удивляюсь я.

– Нет, я знаю, что он жив.

– Откуда?

– Я не буду раскрывать тебе свои источники. Много чести.

Егоров припер меня к стенке. Хочу-не хочу, но приходится согласиться.

– Я попытаюсь помочь. Но ничего не могу гарантировать, – говорю сквозь зубы.

– Ты уж постарайся, – ухмыляется лейтенант. – Пока я добрый.

Он быстро пишет в блокноте номер телефона, вырывает листок и отдает мне.

– Будешь звонить и ежедневно докладывать.

– Не хочу при сестре…

– И не надо. Не притворяйся более тупым, чем ты есть. Найдешь в поселке телефон-автомат.

Егоров уходит прочь, оставляя меня в смятении. Я не для того отправился в эту дыру, чтобы пахать на какого-то мелкого мусора. Предпочел бы шариться по энским заброшкам, и то лучше, чем здесь. Но теперь выбирать не приходится.

Устало ложусь на кровать, пялюсь в потолок. Сначала в голову лезут плохие мысли, но постепенно приободряюсь. Где наша не пропадала? В конце концов, если хорошо себя проявлю, буду искренне стараться, может, и пронесет. Вот только напрягает, что этот лейтенант чересчур много знает. Боюсь, что придется сводить с Салманом, чтобы деньгами решить вопрос его молчания.

Где же у нас утечка по Молоку?

Я точно ничего не рассказывал.

Пассажир. Глава II

Наташа будит меня, открывая входную дверь. Она возвращается с работы усталая.

– Курицу пожарил? – спрашивает с порога. С надеждой спрашивает. Жаль ее расстраивать, но что поделаешь?

– Прости, сестренка, но я ж не умею.

– Ладно… Но хотя бы разморозил?

Молча опускаю голову, изображаю, что мне стыдно.

– Прости, уснул днем.

– Что с тебя взять? Бестолковый ты…

В глазах у нее такая усталость, что я вызываюсь помочь.

Пока она принимает душ после работы, чищу для нее лук, разделываю ледяную тушку под горячей водой. Вскоре приходит и Наташа, вся такая домашняя и уютная. Глядит на мои старания и оттаивает, прямо как эта курица.

Она тепло благодарит, когда я укладываю разделанную птицу на сковороду. Выглядит очень мило, в потертом халатике и домашних тапках. Стройная, худенькая такая… Вообще-то, мой тип. Знаю, что некоторые ценят крупных, даже пышных женщин, но мне больше по душе маленькие, скромные, тихие. Не бой-бабы, а те, которые хотят быть «за каменной стеной».

– Как в целом день прошел? – спрашиваю.

Ловлю себя на забавной мысли – спросил как будто муж.

– Скучно. Я помогаю по отделке помещений. Поначалу было интересно, а теперь привычно.

В голову приходит шальная мысль – а какой мы были бы парой? Мы по крови все же не родные, так что это не извращение никакое. Я раньше об этом не думал, потому что она была маленькой, младшенькой, зато теперь – ей достает женственности. Так что в порядке бреда – но пытаюсь представить нас вместе.

– И как идет стройка пятилетки? Долго еще?

– На лето хватит. А вообще, скоро закончится, тогда все и разъедутся. Странная эта затея, как по мне. Кто здесь будет отдыхать, в этой разрухе?

Наташа пытается рассуждать, как взрослая, и это ей удается. Иногда мне кажется, что она более взрослая, чем я. Может, потому что у нее мама умерла, когда она была маленькая. А в чужой семье жил пацан-придурок, который ее обижал. Как тут не повзрослеть раньше времени? Мне становиться стыдно от собственной детской глупости.

– А у меня новости… Скорее хорошие, – говорю. – Можешь меня больше не прятать и не скрывать.

– Почему?

– К нам заходила милиция… – Наташа испуганно вздрагивает, я спешу ее успокоить. – Да он вообще не местный, не бойся. Из Энска приехал. К тебе нет никаких вопросов. Ко мне, в принципе, тоже. Придется поработать немного на родное государство, но повод достойный. Буду сыщиком. Здорово, правда?

Но Наташа не разделяет моей натянутой радости.

– Что ты должен для них сделать? – тревожно спрашивает она.

– Найти кое-кого. Скажи, ты не видела тут мальчика? – Я хлопаю себя по карманам, но не могу вспомнить, куда положил фотографию. – Блин, фото похерил. Ну он, такой, маленький, лет семь, короткая стрижка, темные волосы. Зовут Юра Дивов.

– Я тут вообще детей ни разу не видела. А почему именно тебя попросили помочь?

Я не хочу отвечать, что заинтересован в этом деле, так как в противном случае нас ждут крупные неприятности. Выкручиваюсь на ходу:

– Мент считает, за пропажей мальчика может стоять кто-то из Доброго. Ты не видела здесь никого подозрительного?

– Нет… Ничего себе. – Наташа здорово расстраивается. – Я поспрашиваю завтра на стройке.

Моя добрая сводная сестренка, смотри как переживает. Только мне это ни к чему, так что я возражаю:

– А вот этого не надо. Ни к чему афишировать эти поиски, давай просто наблюдать. Я завтра прогуляюсь. В магаз зайду. Ты чего-нибудь вкусненького хочешь? Если будут спрашивать, почему хромаю – скажешь, в лесу напоролся на сук.

Говорю с улыбкой, подмигиваю. Уже жалею, что рассказал ей про мальчика. Теперь будет смотреть на окружающих и думать разное плохое.

– Ну что ты, мулаточка… Не бери в голову, не расстраивайся.

Хочу ее как-то подбодрить. Прихрамывая, подхожу и беру за руку.

– Ты чего? – удивляется она.

– Вставай, сестричка. Пожалею тебя.

Она улыбается – мило нежно, не показывая зубов. Вообще-то, она довольно красивая. Конечно, цыганская внешность – на любителя, но я понимаю тех, кому нравится. Глаза большие, загадочные. Ресницы черные, длинные. Взгляд у нее… Даже не знаю, как сказать. Обволакивающий. Смотрю на сводную сестру, а чувства внутри нарастают не братские. Вижу перед собой не девочку-несмышленку… а молодую девушку.

Созревшую.

Наташа встает и крепко прижимается ко мне. Я ласково обнимаю ее хрупкое тельце. Пальцами ощущаю тепло ее кожи сквозь тонкую ткань. Шумно дышу в ее черные волосы. Они так красиво смотрятся на фоне светло-коричневой кожи. Она у меня не настолько темная, как молочный шоколад, скорее, как кофе с большим количеством молока. И наверняка, вкусная… Нежно и аккуратно целую ее в плечо… Наташка пахнет мылом. Правильно, она же только что из душа. Вроде не отстраняется. А ведь всегда была такой застенчивой. У нее, небось, и мужчины-то никогда не было.

То, что я – чисто теоретически – могу стать ее первым, сильно меня заводит.

Хотя что значит – чисто теоретически? Вполне практически. Я мужчина, она женщина, все решается просто, почему нет? Мои руки скользят по ее спине. Лифчика нет – ну разумеется, она же в домашнем. Пожалуй, хватит мне, дураку, колебаться, пора переходить к делу. Решаюсь. Она же мне сводная, так что стесняться нечего.

Целую ее в шею, знаю, что девки от такого тают. И тут она от меня начинает отталкиваться. Дошло, значит. Но отталкивается слабенько, несерьезно. Может, думает, что какое-то недоразумение, а, может, просто кокетничает. Не такая она, чтобы так сразу. Я смотрю в ее прекрасное смуглое лицо. В глазах непонимание… Воображает, изображает. Улыбаюсь, провожу ладонью по щеке, касаюсь губ. Я знаю такой тип баб – хотят, но ломаются. Строят из себя всякое… Тут главное – вежливая настойчивость.

– Женя, что ты делаешь? – спрашивает она чуть испуганно. Стараюсь успокоить и объяснить:

– Наташ, ты не бойся. Ты же знаешь, я не обижу. Все хорошо будет, – заправляю непослушный локон за ушко. – Не бойся, я аккуратно… Люблю я тебя, глупенькая. Давно люблю.

Наклоняюсь, чувствую, что упирается ладонями, мягко продавливаю.

– Я же твоя сестра! – возмущается еще.

– Не сестра ты мне, ласковая, – говорю. – Мы не родные, цыганочка. Мама только опеку на тебя оформляла. Так что все по-любому законно. Не ломайся, солнышко, ну ты что, я же знаю, что ты хочешь…

Резкий удар по щеке приводит меня в чувство. Ах вот ты какая… Лицо горит, хватаю ее руки, сжимаю. Желание слегка утихает, и меня накрывает приступ запоздалого стыда. В ее глазах нет ненависти, но я вижу кое-что похуже. Разочарование и боль. Отпускаю ее, опускаю взгляд.

Я же знаю, что опеку мама оформила вместо удочерения только, чтобы пособие было. А относилась к Наташе, как к родной, и это было взаимно.

Возбуждение сменяется облегчением.

Мы едва не совершили огромную глупость. То есть, я едва не совершил. Согласись она – а я же вижу, что хотела, я симпатичный… Как же мы потом друг на друга смотрели бы?

Неудобно как-то.

– Прости… Затмение нашло, – с трудом выдавливаю из себя.

Думаю, что сейчас выгонит. Беру себя в руки. Ну и ладно, ничего страшного, здесь полно пустых квартир, не пропаду.

Пошла ты. Нежная какая…

Какая долгая тишина. Только слышу из коридора: цок-цок-цок…

– Садись за стол и пусти меня к плите, – говорит Наташа спустя целую вечность. – А то курица подгорит. Ничего не было. Я никогда об этом не вспомню, если это не повторится.

Спокойно киваю. Пронесло. Умница, Наташа.

Черт меня дернул – и правда, что я, другую бабу себе не найду?

Наташкина курица кажется мне самой вкусной на свете едой. Неловко, но все же разговариваем. Что случилось – это маленькое недоразумение, все нормально.

Постепенно напряжение проходит, и между нами все остается по прежнему.

Смотрим вечером телевизор. Сестра говорит, что ей нравится «Миллениум» – какой-то новый сериал. Страшная жуть, как по мне. Столько кровищи… Хотя, как ни старайся, жизнь все равно страшнее.

Я бы рассказал сестре, какие люди в этой жизни иногда встречаются, но решаю не грузить девочку. Пусть лучше смотрит свою страшную сказку и боится маньяков из телевизора. Надеюсь, что ей никогда не придется познать, что такое настоящее зло.

Перед сном прошу сестру разбудить меня пораньше. Ох, и непросто это будет, учитывая, что сегодня ночью я задумал небольшую прогулку.

Пассажир. Глава III

Цок-цок-цок…

Секунды тянутся тоскливо и медленно, пока я пытаюсь бороться со сном. Можно было бы включить телевизор, чтобы облегчить ожидание, но боюсь привлечь внимание Наташи. Ей точно не нужно знать о моих планах. Еще запричитает – тебе нужен покой, нога еще не зажила.

Заботливая она.

Аккуратно ставлю ноги на пол, слегка опираюсь на них. В бедре ноет, но ничего страшного. Рывком встаю на ноги… Больно конечно, но жить можно. Разойдусь, привыкну.

Стараясь не шаркать, одеваюсь, чтобы выйти на улицу. Название поселка, где я нахожусь, само по себе меня ни в чем не убеждает. Место, может и доброе, только люди злые. К выходу надо подготовиться. Я, к сожалению, оставил дома любимое перышко, так что заимствую на кухне что попроще – кухонный нож. Самый короткий. Небольшой самодельный карман в моем левом рукаве рассчитан под складник, и нож нормального размера там просто не поместится. В конце концов, не в размере дело, а в умении – умении быстро, точно и без лишних колебаний наносить удары в самые чувствительные части чужого тела. Сматываю из газеты своего рода ножны, чтобы лезвие не разрезало ткань. Потайной карманчик закрывается кнопкой. Я успею быстро достать оружие, если потребуется.

Трудней всего мне подчиняются ботинки, в кой-то веки пользуюсь ложкой. Застегиваю кожанку, выскальзываю из квартиры. На лестнице темно, хоть глаз выколи. Медленно спускаюсь, опираясь на поручень. Перекладина под рукой вибрирует, словно вот-вот проломится под моим весом.

Запах подъезда здесь другой, чем у меня дома. Никакой кошачьей ссанины или пивной кислятины. Только гнилая затхлость и влага. На первом этаже – ряды темно-зеленых почтовых ящиков, в каждом – три черных дырки. Размер как будто специально, чтобы мизинец застревал. Интересно, сюда в принципе могут доставить письмо?

Дверь открываю аккуратно, боюсь протяжным скрипом ржавой петли разбудить сестру, хоть до нее три этажа. Выхожу, оглядываюсь на подъезд. Черные дыры окон в серых панелях. Так не только в Наташином доме, так везде. Улица освещена фонарями и от этого только сильней контраст с ночной теменью.

В моих планах разведать ночную жизнь Доброго. Чем живут местные по ночам? Творятся ли здесь темные делишки? Я уверен, что творятся. Где есть эта сволочь – человек – там всегда творятся темные делишки. Но дети должны быть вне этого… Дети – это святое. Пацану надо помочь, так что хоть и западло мне с ментами снюхиваться, я могу заставить свою совесть это стерпеть.

Кабина телефона-автомата одиноко стоит у перекрестка в конце главной дороги. Разумеется, в ней больше нет стекол. Желтые и красные ошметки краски скупо покрывают ржавое железо. Под аппаратом черным маркером написано: «Олеся – шлюха» и местный номер телефона – видимо, чтобы каждый мог проверить. Надпись была старая, но ее никто не оттирал. Всем было плевать на рекламу Олеси, как и на рисунок прыщавой жопы на двери таксофона. Вся страна в «наскальных» надписях, прямо эпидемия какая. Хотя задница нарисована не без таланта, стоит отметить.

Сняв трубку, с облегчением слышу гудение. Работает. Это хорошо, только номер Егоров дал энский, а у меня нет с собой никакой мелочи, чтобы звонить по межгороду. Да и что он здесь принимает? Смотрю на монетоприемник, ухмыляюсь. Разумеется, аппарат никто здесь не модернизировал. Стоимость звонка – две советские копейки, вот только где я их возьму?

Меня выручает справочная табличка под диском с цифрами. Телефон «ноль-два» – звонок бесплатный.

– Дежурная часть энского района Иркутской области, лейтенант милиции Левина. Слушаю вас.

– У меня информация для Егорова Константина Игоревича. Он из Энска, лейтенант. Можете меня соединить?

– Одну минуту…

Из трубки раздается щелканье, шуршание. И, наконец, этот противный голос. Жаль, я как-то надеялся, что его не смогут найти и я просто оставлю сообщение, чтобы передали. А он, сука, даже ночью работает.

– Я вас внимательно слушаю.

– Это Рубцов Евгений.

– Что у тебя?

– Да пока ничего. Я, собственно, доложить, что приступил к работе и хотел спросить, с чего лучше начать. У вас там источники какие-то… Может, знают, где мне искать?

– Рубцов, я знал, что ты тупой, но не думал, что ты олигофрен. Если бы я знал, где ребенок, я бы его уже нашел.

Если такой умный, то и искал бы его сам, думаю про себя, но ответить лейтенант Егоров мне не дает:

– В следующий раз звони по делу. По прямому номеру, а не через «ноль-два». Все, работай.

Разговор окончен. Даже не попрощался. Я таких знаю – если сядут, то уже не слезут. Вешаю тяжелую трубку на железный рычаг. Едва я выхожу из таксофона, гаснут последние фонари, и Доброе погружается во тьму. Спасает только полная луна. Вскоре мои глаза привыкают к ее слабому свету. На фоне звездного неба черным прямоугольником торчит недостроенная многоэтажка. Несмотря на всего лишь семь этажей, она должна дать неплохой обзор на поселок.

На улице пусто и тихо, я стараюсь не шуметь, чтобы не привлекать внимание. Но мое шарканье все равно кажется мне слишком громким. Недострой огорожен покосившимся деревянным забором. Пробираюсь на территорию вокруг многоэтажки. Ступаю осторожно, раздвигая перед собой плотный бурьян. Под ногами хрустит строительный мусор, обещающий незабываемые ощущения, если я споткнусь и упаду. Подволакивая больную ногу, вхожу в черный проем подъезда, с которого уже давно сняли входную дверь. Чиркаю зажигалкой, осматриваюсь. Внутри меня встречают темно-серые стены с черными потеками, вдоль которых набух мох. В этой обстановке квартиры воспринимаются больше как отсеки корабля. Пыльная лестница не имеет перил. Без привычной решетки и поручня по левую сторону ступеньки выглядят странно и жутко. Я инстинктивно прижимаюсь ближе к стене, опираюсь на нее рукой и начинаю подъем.

Мои неспешные шаркающие шаги эхом отдаются от голых бетонных стен. Внутри здания гуляет странный подвывающий ветер, чувствую его порывы кожей. Ощущения не из приятных, тем более он, сука, все время гасит пламя зажигалки. Когда это происходит, я вообще ничего не вижу. Жалею, что не взял с собой фонарь. Решаю про себя – если потеряю зажигалку, просто лягу на пол и буду ждать утра. Не стоит бродить здесь на ощупь – точно навернусь в шахту лифта или слечу с лестницы.

Но все проходит относительно благополучно. Я выбираюсь на несостоявшийся восьмой этаж. Черные пятна лестничных пролетов на плоском бетонном полу, ставшим крышей, различимы неплохо.

Медленно подхожу к краю. Хотя внизу практически ничего не видно, ком подступает к горлу по памяти. Всегда боялся высоты. Я точно не будут сидеть на крыше, свесив ноги вниз, так что я подползаю к обрыву на карачках, а затем и вовсе ложусь на пол. Пыльный и грязный – это лучше, чем мертвый.

Я мог бы сказать, что Доброе передо мной как на ладони, если бы оно не представляло сейчас черно-серую картину квадратных пятен домов посреди черного леса. Хрущевки все как одна – с черными окнами. Никто не бодрствует. Тишину нарушает только мое дыхание и шорох одежды об пол, когда я ворочаюсь.

Идея кажется мне плохой, но я решаю с часок понаблюдать. Терпение довольно быстро вознаграждается – в здании ДК я вижу мелькающее пятнышко белого света. Приглядываюсь… Точно, все так. Сомнений быть не может – кто-то шарится по дому культуры с фонариком.

Что он там ищет, в два часа ночи? Вряд ли пришел за билетами на концерт. Да и какой здесь концерт, в этом богом забытом месте?

Стоит проверить. Медленно встаю, нахожу ближайшую лестницу. Спуск дается тяжелее – ноет нога, когда я пытаюсь перенести на нее свой вес. Впрочем, пацаны такое терпят. Родная зажигалочка спасает меня от темноты и на этот раз. У меня бензиновая – как в «Крепком орешке», я всегда о такой мечтал.

Когда выхожу из здания, в дверном проеме слышу за спиной посторонний шум. Не обычное эхо, а другая составляющая звука – вроде шага. Огладываюсь, вожу зажигалкой, силясь рассмотреть в коридоре хоть какое-то движение. Вот выскочит на меня кто-нибудь…

Ничего не происходит. Наверно, послушалось, нервы разыгрались. Конечно, за мной могли следить… Никаких признаков этого нет, и я силой подавляю беспокойство. Кому я тут нужен?

На улице стало как-то полегче. Можно снова двигаться без источника света, спасибо луне. Я шагаю уверенно, практически не хромая.

Дом культуры «Шахтер» выглядит намного лучше недостроенного панельного дома. Тут даже стекла кое-где остались, и красная краска с букв над входом еще не слезла. Я толкаю перед собой дверь и захожу внутрь, стараясь не шуметь.

Когда я смотрел с крыши, фонарик мелькал в окнах вестибюля, но теперь здесь не видно никаких признаков жизни. Снова включаю зажигалку и сразу радуюсь – на полу свежие следы из полусухой грязи. Спасибо дождю. Мужские ботинки, размер… Ставлю свою ногу рядом и оцениваю – почти как у меня. Это явно не Юра. Его похититель? Не факт, но вероятность нет. Тип обуви… Возможно, армейские сапоги или даже берцы – крупный рисунок подошвы выглядит весьма внушительно.

Следы расположены неровно – расстояние между правым и левым шагами различается. Иногда между левыми следами на полу заметны смазанные. Как будто он подволакивает ногу – только не правую, как я, а левую, и намного сильнее. Даже жаль, что я не следак. Профессионал наверняка сделал бы точные выводы. Следы ведут меня в глубину здания, и это мне не нравится. К тому же они становятся все хуже различимыми – подошвы высыхают с каждым шагом. Я вытаскиваю ножик из тайного кармана в рукаве. Надеюсь, что он мне не пригодится, но лучше подготовиться заранее.

За углом меня ожидает неприятная неожиданность. Хотя как неприятная – во всяком случае, не для меня. На полу следы какой-то возни. Скорее всего, произошла драка – о чем говорят крупные темно-алые пятна на полу. Кровь мутно отсвечивает от дрожащего пламени – свежая, не успела засохнуть.

Теперь следы стали неровными, шаги – короткими, но самое главное – вдоль них на полу метят свою дорожку мелкие кляксы. Меня нервирует, что я не вижу других следов – значит, нападавший располагался в здании долгое время и не запачкал ботинки. Пока что мне трудно судить о намерениях участников событий, я скорее хочу узнать, чем дело кончилось, и задать вопросы – если будет кому.

Кровавые кляксы встречаются на полу все чаще, становятся крупнее. В конце концов они сменяются толстой мазней. Похоже здесь раненный упал и начал ползти. А, может быть, это от волочения трупа… Кровавый след уходит под двери, ведущие в концертный зал.

Выглядит все это как предупреждение. Случайно так получилось, или специально оформлено – с повышением градуса? Стоит ли лезть на бандитский рожон? Ну, это определенный выбор – скажем так, между смелостью и разумом. Но я рациональностью никогда не отличался. Колеблюсь какое-то время, но решаю идти до конца.

Выключаю зажигалку. Лучше какое-то время двигаться вслепую, чем объявить о своем появлении… кому бы то ни было. Открываю дверь и вхожу в темноту. В зале не видно ни зги. Я ориентируюсь только на ощупь – благо, этому способствуют аккуратные ряды кресел, пусть и облезших.

Замираю и прислушиваюсь к окружению. Рассчитываю, что зрение привыкнет, однако эта надежда остается напрасной – здесь слишком темно. Но не тихо – помимо моего собственного дыхания, до меня отчетливо доносится тоскливый скрепящий звук. Ночью такой слышно на морском пирсе – когда лодки качаются на волнах, их удерживает причальный канат.

Только здесь моря не наблюдается.

Звук идет со стороны сцены, и я медленно продвигаюсь к ней. Умом я понимаю, что этот скрип очень тихий, но здесь, в пустом концертном зале, он звучит просто оглушительно. Вот он уже не впереди, а где-то сверху… Кресла кончаются, руки упираются в деревянную поверхность. Это сцена, а скрипит где-то надо мной. Впереди различается еще одна составляющая этой симфонии – еле слышный и очень редкий звук падения капель на деревянный пол.

Мне примерно понятно, что ждет меня впереди. Собравшись с духом, я щелкаю зажигалкой… Я действительно вижу то, что ожидал, но меня все равно пробирают мурашки. Таких живописных покойников я видел только в страшных фильмах. В черное пространство над красными кулисами уходит конец толстого каната, на котором медленно покачивается неизвестный мне старик с бледно-синим лицом. Узел вокруг его шеи не похож на висельный, это обычный бантик. Старику не сломали шею при повешении и даже не задушили. Очевидно, он умер от потери крови – его одежда обильно пропиталась от многочисленных ножевых ран. На правом ботинке медленно накапливается алая капля, стекающая под воздействием силы тяжести. Наконец, она срывается вниз и с едва слышным шлепком растворяется в луже крови на сцене.

Я смотрю на сцену и едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Кровь из этой огромной лужи, словно краска, стала материалом для надписи, сделанной тут же – весьма аккуратным почерком. Это послание, и, видимо, адресат – я.

«Уходи. Это не твое дело».

Человек, который совершил это убийство, знал, что я сюда приду. И убедительно и весьма доходчиво просил не вставать у него на пути.

Возможно, именно этот человек похитил и удерживает Юру Дивова.

Когда я размышлял о «темных делишках» в Добром, я не такое имел в виду.

Все очень плохо.

Пассажир. Глава IV

– Вставай, братишка! Уже семь.

Наташа будит меня так рано, и я ворочаюсь, не желая вставать, а потом подскакиваю как по щелчку. Как это – семь? Как это – вставай?

Оглядываюсь – я лежу на диване, у нее дома. Не могу вспомнить, когда я вернулся сюда из ДК. Выдыхаю, страх сменяется радостным облегчением – тем самым, которое освобождает от ночного кошмара. Это был просто сон… Но какой же, сука, реалистичный.

– Бутерброды и чай на столе. Не забудь сменить повязку, – предупреждает меня Наташа. – Если будешь выходить, запасной комплект ключей на трюмо.

– Доброе утро, спасибо, – я едва успеваю поблагодарить ее, как она уже закрывает за собой дверь. Не успеваю даже окликнуть. Вроде бы я хотел ее о чем-то спросить… Да и ладно, все равно не помню, о чем. Значит, дело неважное.

Заботливая сестра приготовила мне прекрасный завтрак. Радио бурчит новостями, теперь не раздражает. Видимо, я взрослею. Или старею.

Громыхающий автобус постепенно затихает, удаляясь. Я слышу, как он уезжает, через открытую форточку.

Сегодня в моих планах – знакомство с местными жителями. Не может быть, чтобы все на стройке вкалывали. Старики должны оставаться, а где их искать? В нормальных городах и деревнях они сидят на каждой свободной лавочке, обмениваются новостями. Но здесь… Я ухмыляюсь своей догадке.

В магазине, конечно. Элементарно.

Кто знает, из меня мог бы действительно выйти неплохой следователь.

Меняю повязку, отмечаю, что рана хорошо затягивается. Довольно ухмыляюсь – на мне заживает, как на собаке.

Утренний поселок смотрится иначе, чем ночной. Хотя, если не считать вчерашний сон, что я в нем видел? Теперь Доброе не стремится напугать меня темными углами, куда не проходит лунный свет. Теперь оно стремится высосать мне всю душу – настолько тоскливо выглядит окружение.

Насквозь проржавевшая гнутая лестница на детской площадке. Качели, торчащие из густой плотной травы. Сломанный грибок над песочницей, смутно угадывающейся в виде зеленого холмика. Напоминает старую заросшую могилу. Трудно поверить, что здесь когда-то играли дети.

Асфальт на центральной улице в рытвинах, кое-как засыпанных мелкими камнями и битым кирпичом. Эти дыры уплотнены почвой, из которой торчат робкие травянистые побеги. Дорога разрушается сама по себе, от времени – автомобили по ней ездят очень редко. Тротуар выглядит не лучше – кое-где он вздымается слоями, обнажая глубокие трещины, занятые вездесущим одуванчиком.

Самое тяжелое впечатление – от панельных домов. Отдельные из них – мрачные, пустующие, заросли бурьяном практически по кругу. Где-то совсем нет окон, где-то они разбиты или треснуты. Кирпичные дома кое-где покрыты зеленоватым мхом, панельные местами лишились облицовочной плитки. Внизу у стен лежат ее мелкие квадратики. Помню, я в детстве их собирал и очищал от цементного раствора. Коллекционировал. Иногда даже тайком выковыривал из стен перочинным ножиком, когда попадались особенно симпатичные. Это только издалека кажется, что они все белые. При ближайшем рассмотрении внимательный ценитель заметит немало нюансов окраски и узора.

Кажется, что людей в Добром вовсе нет. Я даже голосов не слышу. Никаких пьяных подзаборных матерных воплей, стука домино, бормотания бабок на лавках у подъездов. В Энске они повсюду сидят, прямо с утра.

Серое угрюмое небо не обещает ни дождя, ни солнца, но своей унылой белизной нагоняет на меня еще большее уныние.

Решаю просто идти куда глаза глядят. Доброе не настолько большое, чтобы заблудиться. За час я здесь все обойду, даже неспешной хромающей походкой.

Стук шагов звонко отдается от окружающих стен, порождает эхо, резонирует и усиливается. Если здесь есть живые люди, они меня точно слышат.

Но часа бродить не требуется. Я нахожу гастроном неподалеку от центральной площади.

Когда вхожу, надо мной звонит колокольчик – надо же, как в Америке. Из-за прилавка на меня удивленно смотрит полная старушка, отложившая в сторону «Спид-инфо». Какая современная бабулька. Ладно, насчет старушки перебор – томная мадам скорее бальзаковского возраста. Я знаю отдельных ценителей таких женщин, но все же меня тянет на тех, кто помоложе.

На обложке «первой эротической» громкий заголовок – «Ласки римских пап». Заметив направление моего взгляда, продавшица прячет срамную газету.

– Доброе утро! – я улыбаюсь до ушей, стараясь произвести хорошее впечатление. Продавщицы в сельских магазинах – как бабки у подъездов, все знают. Будь менты поумнее, содержали бы их на зарплате.

– Доброе утро, молодой человек. А вы чей будете?

Едва не ответил «с какой целью интересуетесь?». Надо бы отвыкать от подобных рефлексов.

– Наташки Жемчужной брат. Знаете ее?

– Знаю, знаю. Не похож ты на нее, добрый молодец.

– Мы сводные, не родные.

Она машет рукой – мол, ври да не завирайся.

– Напрасно стесняешься, дорогой. Девушка она хорошая, хоть и не русская. А то, впрочем, и неважно. Никто вас не осудит, и скрывать ваши отношения незачем.

Меня забавляет ее однозначный вывод, и я решаю ее не разубеждать. Мне нужно в доверие втираться, а не убеждать незнакомых людей в их неправоте.

– Я вот прикупиться зашел. Да негусто у вас.

– А что вам, городским, еще надо? Хлеб есть, свежий, четыре дня лежит. Окорочка – вот, пожалуйста…

Я смотрю на витрину – замороженные окорочка свалены в большую кучу, здоровенные и желтые. «Ножки Буша», мать их.

– А наши есть? – спрашиваю.

– Смеешься?

– Понял, – вздыхаю. – Просто сестру травить не хочу.

– Какие мы нежные. Ну, тушенку возьми или сайру. Сгущенка есть. Макароны, крупы, рис. Молоко сухое бери, кашу сваришь.

– А есть что-нибудь… ну, особенное? Мне бы рыбки.

– Есть камбала.

– Я имел в виду, красную.

– Горбушу через месяц должны завезти, могу отложить.

Через месяц я надеялся быть уже в Энске, и Наташу туда отвезти. И нормальной рыбой красной накормить – форелью или семгой.

– Ладно, так и быть…

Я закупаюсь на неделю вперед. Пельмени, камбала, консервы… Хочу порадовать Наташку – она наверняка слишком экономит и плохо питается.

– Еще бы пакет, – прошу я скромно, но продавщица только хмыкает в ответ.

– Ну ты даешь, дорогой. Откуда ж у нас тут пакеты? Вот, авоську возьми. Завтра вернешь.

Запихиваю продукты в перештопанную сетчатую сумку. Игнорирую попытки заговорить мне зубы, разузнать всякое… Сухо прощаюсь и выхожу обратно, в серое бетонное одиночество.

Наверно, в этих панельках есть и живые люди. Старые, больные, шаркающие в пустой квартире одинокие старики и старухи. Страшно быть старым. Я гоню от себя эту мысль, но она настырно стучится в мою голову.

Придет время – и мне ничего не станет нужно, кроме тишины и покоя. Не захочу женщину, не захочу что-нибудь отметить с пацанами, не захочу видеть собственных детей. У меня нет, но я думал завести одного-двух, когда женюсь. Сейчас оглядываюсь и думаю – зачем?

Я думаю, что никогда не буду жить в подобном месте долгое время, но ведь и жители Доброго вряд ли рассчитывали оказаться посреди разрухи и нищеты. Кто сказал, что через десять лет Энск не будет таким? Иркутск? Есть принципиальная разница?

Мои дети будут вкушать то же дерьмо, что и я. Может, и похуже. Что я им дам? То, что мне не дали?

А меня ведь мать очень любит. Она всегда заботилась, и что – помогло это? Я так хотел вырваться из ее ласковых объятий, теперь вот пашу на отмороженных, конченых. Как я буду свои детям объяснять, кто я такой и почему нельзя такими быть? А если моя дочь на панель пойдет? А если сын сторчится?

А самое плохое – даже если они вырастут умными, красивыми, добрыми, они все равно умрут. Как я, как Наташка, как каждый на свете человек – от алкаша до президента (впрочем, в нашем случае одно другому не противоречит). И зачем тогда это все – маленькое счастье встанет на свои неуклюжие ножки, вырастет, выучится, женится и разведется, снова женится, состарится, тоскуя, и умрет в одиночестве. Это чушь, что вокруг нас окажутся любимые люди в последний момент, подадут воды и так далее. Даже если в твою последнюю минуту вокруг будет сто человек твоих детей и внуков – умрешь в одиночестве. Одиночество – это последнее, что мы чувствуем.

Дети? Черт. Вот я тупой! Плюю себе под ноги и возвращаюсь назад в магазин. Философия – это точно не мое. Я человек дела, и у меня как раз есть такое.

Снова над головой звонит колокольчик, возвещая о приходе клиента.

– Что-то забыл, дорогой? – удивляется продавщица, возвращаясь из подсобки.

– Да нет. Я вот чего хотел спросить… У вас тут совсем детей нет?

– Сам посуди – откуда? А тебе зачем дети?

– Незачем. Просто как-то тихо – в Энске-то детей полно, все дворы забиты.

– Так тут не Энск.

– И никто даже в гости не приезжает?

– Только на выход. У кого дети были – все уже выехали.

– Оно и правильно, пожалуй. Значит, Наташа ошиблась… – медленно разворачиваюсь, делаю вид, что собираюсь уходить.

– А что Наташа? – продавщица жадно глотает крючок.

– Она говорит, живет еще ребенок тут. Какой-то Юра… То ли Дивов, то ли Чудов. Не помню.

– Дивов. Сестра твоя совсем заработалась. Выехали они уже. И слава Богу. Хорошая семья, интеллигентная. Нечего им тут делать.

– Понятно. Ну, спасибо, было приятно поговорить. Меня, кстати, Женя зовут.

– Любовь Павловна.

– Любовь – прекрасное имя, – подмигиваю, но не ухожу. Наружу просится еще один вопрос, не имеющий отношения к делу. А, может, и имеющий.

– А у вас ДК еще работает? – спрашиваю.

Любовь Павловна крутит в ответ пальцем у виска.

– Ты как будто с другой планеты, – говорит она.

Не знаю, иногда мне кажется, что так и есть.

– Просто увидел здание, стало интересно. Оно вроде не так плохо выглядит.

– Видать, увидал издалека. Вот в семидесятых – да, выступали люди. Даже «Лель» приезжала.

Ух ты, действительно, большая группа. Сейчас, конечно, все уже не то. Прощаюсь и теперь уже с концами выхожу. Но возвращаться домой не спешу. На другой стороне центральной площади серой громадиной стоит дом культуры. Подхожу поближе. С какого-то момента нога сама собой начинает болеть сильнее, шаги становятся реже и неувереннее. Над входом ДК гордо и величественно закреплены крупные красные буквы: «Шахтер».

Мне становится не по себе. Фасад здания очень похож на тот, что я видел во сне. Это пугает – я ведь здесь все-таки не был раньше.

Или был?

Ну, если был… Найду следы.

Толкаю входную дверь. Вроде бы скрипит иначе, не так, как во сне. А, может, мне просто хочется в это верить. Внутри светлее, свет проникает через окна. Я замечаю раздевалку, вроде бы ночью ее не видел. Впрочем, я не имел возможности хорошо осмотреться. Крючки для одежды отсутствуют – все отодрали.

Пол выглядит относительно чисто. Но это не удивительно – стекла в окнах в основном целы, откуда грязи наметать?

Пол могли отмыть.

Зачем?

Чтобы замести следы, очевидно.

Ставлю авоську у входа, чтобы не мешала, и подхожу к большой двери в концертный зал. Она открывается тяжело, пружины сильно сопротивляются. На этот раз мне нужна не маленькая щель, чтобы проскользнуть внутрь. Я хочу открыть двери нараспашку, чтобы впустить в помещение максимальное количество света.

Вздох облегчения вырывается сам собой. Конечно, это был сон – все выглядит совсем по-другому. Доски на полу сцены потемнели от сырости, никаких красных кулис.

Никакой крови.

Выхожу из ДК, не забыв прихватить продукты, уже с другим настроением. По дороге заворачиваю к одинокому телефону-автомату. Вместо оскорбительной надписи в адрес неизвестной Олеси – приклеенная бумага с коротким сообщением: «Автомат не работает!». Поднимаю трубку, убеждаюсь, что это и в самом деле так – телефон молчит.

Значит, все сон, и даже звонок Егорову. Вот и хорошо.

Возвращаюсь домой, решаю пожарить рыбу. Хорошо, что не забыл купить подсолнечное масло, так и знал, что у Наташи его не будет. Она предпочитает варить – говорит, оно для здоровья полезнее. Может, и так, но поесть хочется прежде всего вкусно.

Нормальной антипригарной сковороды, типа «Тефали», у сестры нет, приходится использовать обычную чугунную. Готовлюсь к тяжелой битве за ужин. Когда мама на такой жарила, у нее ничего не пригорало – ума не приложу, как она этого добивалась.

После чистки, обваливаю плоскую рыбину в муке, но на скворчащую сковороду положить не успеваю. Меня прерывает стук в дверь. Раздраженно выключаю электроплитку, иду открывать – мне боятся и скрывать нечего. По крайней мере, надо соответственно себя вести.

На пороге стоит необычный гость – сухой старик, лет на шестьдесят-семьдесят.

– Чем могу? – спрашиваю. Фартук со следами муки не снял, демонстрирую таким образом гостю – он явился не вовремя.

– Добрый день. Вы, как я понимаю, Евгений – брат Натальи Бахтиевны, – он говорит, словно допрашивает.

Я киваю. Удивляюсь про себя – ничего себе здесь скорость распространения слухов. Прямо световая.

– С кем имею честь? – спрашиваю. Войти деда не приглашаю.

– Александр Викторович меня зовут. Не пригласишь?

Начал тыкать. Ощущаю в нем что-то ментовское.

– Да мы вроде вас не приглашали.

– Ну и не надо. Я и так скажу, что хочу. Только ты меня выслушай, сынок. Хромаешь ты странно. Как будто подстреленный.

Ишь ты, внимательный какой. Сохраняю каменную морду, но поневоле начинаю паниковать.

– Это только так кажется, – отвечаю.

– Да мне все равно. Меня это не касается, если… – он делает ударение на «если». Шантажист хренов. – …если ты здесь не задержишься дальше сентября. Занятия у сестры начнутся – уезжай в Энск вместе с ней.

– А то что? – спрашиваю. Пытаюсь делать вид, что дед меня не пугает. Хотя вообще-то пугает.

– А то меня начнет касаться. И тебя тоже. Нечего тебе в Добром делать, и Наталье Бахтиевне, в общем-то, тоже.

Я и так не собираюсь здесь задерживаться. Но я ненавижу, когда на меня давят.

– Это ее дом. Имеет право.

– Это дом ее приемной матери. Разумеется, она имеет право… Но ты сам подумай – что молодой девушке делать в этой дыре?

– Строить новую жизнь, – говорю. – У вас же тут стройка века.

Старик только фыркает. Очевидно, он не верит в успешность этой затеи.

– Я все сказал, парень. Привет сестре передавай, мы с ней хорошие друзья… – старик повел носом. Почуял запах подсолнечного масла. – Рыбу будешь жарить? Не забудь сковороду с солью прокалить, чтобы не пригорало. Бывай, парень.

Странный он какой-то. Но про сковороду он хорошо напомнил, мать так и делала. Закрываю дверь, возвращаюсь на кухню. Сливаю масло, покрываю днище сковороды солью, стараюсь все сделать, как мама – и на удивление хорошо получается! Сварил к рыбешке макароны – отлично, ужин для уставшей после работы сестры готов.

Так вот, значит, что примерно чувствуют женщины, готовящие для своих мужей в конце трудового дня. Приятное чувство… Смесь усталости и удовлетворения от выполненного долга. Женщиной быть хорошо – знай себе готовь и убирай, да и вся премудрость. Мужчина – другое дело, он хозяин семьи, он должен думать, как жить дальше.

Усмехаюсь. Главное, когда у меня баба будет – ей такое не ляпнуть, а то обидится, и тогда мне не скоро перепадет.

До прихода Наташки еще есть немного времени. Скучаю, решаю порыться в ее вещах. Мало ли, найду что-нибудь интересное. Главное, аккуратно, чтобы сестра не заметила.

Прекрасной находкой меня радует первый же ящик в зальной стенке

Видеомагнитофон. Чудо советской инженерной мысли, «ВМ-12». Мама купила году в девяносто втором, а сейчас Наташка перевезла сюда, не поленилась. И не тяжело ей было из Энска тащить… Если бы я дома жил, ни за что не отпустил бы с видаком.

Здесь же стоит башня видеокассет, на каждой записано по два, а то и по три фильма. Отлично. Можно обсмотреться. И чего она видик спрятала, вот же телек, подключай и радуйся. Наверно, не разобралась. Ну, женщина есть женщина, дело такое.

Разбираю эту кучу, читаю наклейки на боковой стороне кассет с набитыми на печатной машинке названиями.

ТЕРМИНАТОР 1, 2. /А. ШВАРЦНЕГЕР/

БОЕВИК, ФАНТАСТИКА,

ЧУЖОЙ. ЧУЖИЕ. /реж. Д. КЕМЕРОН/

УЖАСЫ, ФАНТАСТИКА.

Ну это понятно, классика. А вот это интересный экземпляр… И вместо печатной машинки – компьютерный шрифт, не поленились распечатать на принтере. Черными буквами на цветной ярко-красной бумаге. Наверно, чтобы было заметнее.

ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ (Эротика, детектив)

ЩЕПКА (Детектив, эротика)

(Шерон Стоун).

Интересно, Наталья смотрела эти фильмы? Усмехаюсь – она что, маленькая? Конечно, смотрела. Перебираю кассеты дальше. «Унесенные ветром» – эта затерта до дыр, мать с сестрой постоянно пересматривали. Бабский фильм, мне не нравится. «Роман с камнем», «Жемчужина Нила», приключения, М. Дуглас. Сойдет. «Демоны 1», «Демоны 2», суперкрутой мистический ужас Д. Ардженто». Ну-ну. Ничего так, но на «суперкрутой» не тянут. Вот «Вой» или «Зловещие мертвецы» – другое дело. Все же не зря их «Сектор газа» воспел, настоящая классика.

Щелкает замок входной двери, я иду встречать сестру. Она выглядит уставшей. Отлично – тем сильнее она обрадуется ужину. В ее руке пакет… Интересно, что в нем?

– Добрый вечер, – она приветствует меня с улыбкой, разувается и достает из пакета литровую банку, плотно набитую кусками мяса среди белого жира. – Это тебе гостинец, от Эрхана. Передает привет, приглашает в гости.

– Кто это? Жених?

– Нет. Просто приятель. Он любит охотится, мямо сам тушит и консервирует. Это лось.

Теперь эта банка интригует меня гораздо сильнее. Лося я еще никогда не пробовал.

– Блин, а я тебе костлявую камбалу пожарил, – расстраиваюсь я. – Придется тушеночке подождать.

Сестра смотрит на меня как-то странно, а потом подходит и нежно обнимает.

– Спасибо за заботу, братик.

– Какой я тебе братик? Я же старше…

– Все равно…

– Слушай, тут ко мне какой-то дед заходил. Просил передать тебе привет. Сказал, что знает тебя.

Наташа переспрашивает:

– Такой странный, да? Знаешь, как это, – она щелкается пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово. – Сухой. Сухарь.

Пожалуй, слово действительно подходящее.

– Наверно, он. Просил меня уехать вместе с тобой в сентябре.

– Да, это Чепиков, наверняка. Всегда всем недоволен и прямо жаждет, чтобы поселок опустел. Хотя ему-то какая разница? Ты с ним поосторожней, – предупреждает она.

– Почему?

– Он из безопасности. На пенсии, но душой еще служит.

Ухмыляюсь. То-то я почуял мусорской аромат… Правда, он не мент, а из гэбни – но хрен редьки не слаще.

Наташа проходит в зал, обращает внимание, что я достал видеомагнитофон и кассеты.

– Мог не доставать видик, он, похоже, сломанный.

– А что не так?

– Я пробовала настраивать, но только черно-белым показывает. В принципе, можем и так посмотреть.

– А ты на каком канале настраивала?

– На шестом.

– Эх, ты, глупенькая ты моя. Балда. У него же цветная кодировка «Пал-секам»! Нужно к правильному каналу подключать. У тебя инструкция от телевизора есть?

Наталья расстроена и качает головой.

– Ничего. Ты иди кушай, я настрою.

Пока сестра переодевается в домашнее и ужинает, я вступаю в противостояние с отечественным чудом техники под названием «ВЭЛС». Нажимаю на коробочку с шестью кнопками, и она послушна выскакивает из корпуса, обнажая регуляторы для настройки каналов. Путем последовательного перебора выясняю, что цветной декодер у телевизора подключен к пятой кнопке. Обидно, я перебирал, начиная с первой. Терпеливо возвращаю назад сбитую настройку всех каналов. «Первый», «Второй», «НТВ», «ТВ3» – как у всех. Картинка неплохая – энское «Останкино» справляется.

– Что будем смотреть? – спрашивает поужинавшая сестра.

– А что тебе хочется? – великодушно переспрашиваю я, надеюсь, что наши вкусы совпадут. Наташа вытягивает из стопки кассету. Ее выбор меня не радует.

!!!Новое русское кино!!!

Прикосновение /Ужасы, мистика/

Прогулка по эшафоту (Д. Певцов) /Мистика/

– Наташ, ты серьзено? Это ж русское. Да еще и новое…

Я кривлю лицо, но сестра не впечатляется.

– Я не смотрела эту кассету, – просто объясняет она.

– Удивительно! Ты же здесь столько времени!

– Да я как-то больше книги читала. Настроения не было.

– А сейчас появилось? Может, это и к лучшему, что не смотрела. Какие ж это ужасы? Наверняка, говно какое-нибудь.

– Ну, пожалуйста…

Она меня так по-доброму просит… Не могу отказать. С одной стороны, мужчина должен в семье быть хозяином, но она ведь не жена. Можно и уступить.

Выключаю свет – надеюсь, в такой атмосфере фильм нас хоть немного испугает. Солнце уже село, так что кроме тусклого экрана кинескопа источника света у нас нет.

«Прикосновение» превосходит все мои скептические ожидания. Превосходит в хорошем смысле. Оказываются, наши тоже могут снимать страшные фильмы. Подумать только, какой страх может вселять обычная фотография в рамочке – но уж очень мужик на ней характерный. Сразу видно, жестокий и подлый. А еще ухмыляется, падла… По экрану ползут какие-то помехи, полосы – то ли видак старый, то ли пленка заезжена (хотя не должна – Наташа говорила, что не смотрела). Может, просто телевизор – говно? Но мне все же кажется, что эти шумы неспроста. Если их специально добавили – решение отличное.

Сидим на диване, смотрим. Сестричка прижимается ко мне, я ее подбадриваю, храбрюсь. Прямо как у Юры Хоя – «хоть свои штаны я обдристал, но вида при тебе я не подал».

Сцена на кладбище. За оградой – какая-то железнодорожная станция. Покой мертвецов тревожит размеренный стук железных колес. Обычное место для России, видел полно таких. Пока из вагонных окон. Когда-нибудь посмотрю с другой стороны…

Главный герой – крутой мент – сдался, опустил руки. Ссучился и хочет заключать договор с нечистой силой. Нетипичный поворот. Когда мертвец отвечает, используя громкоговоритель станции, вздрагиваю – неожиданно. Следак просит старого гада не убивать дочь и внучку и обещает за это отработать в будущем…

– Николай Ильич, тут, наверно, вышла ошибка. Недоразумение. Давайте обсудим вместе. Настенька скоро умрет, следом за ней уйдет Марина…

– С одиннадцатого даю отправление…

– Разговор не о них. А обо мне. Насколько я знаю, каждый умирает в одиночку. Так вот, что я хотел вам сказать – умри я, я ведь не стану приходить сюда. Являться. Я ведь не тот, который…

– Форзи.

– Да, да, именно… Я человек грешный. Я нужен вам здесь. Всю свою жизнь я проходил мимо несчастья других, не останавливался…

– По третьему – скорый, по третьему – скорый…

– Я… Я по долгу службы убил троих в перестрелке. Одного в рукопашной схватке. И потом, косвенно, участвовал в смерти многих… Не знаю, скольких – тут вы имеете возможность проверить. Я нужен вам здесь. И вот… Вот теперь – самое главное. Я молодой, сильный, жадный. Жестокий. Я вовсе не святой…

– Дальше!

– Дальше… И вот, для того, чтобы я нормально мог на вас работать, мне нужно создать условия. Мне необходима жена, дочь… Мы всей семьей станем тупыми, безжалостными, сытыми, готовыми утопиться в стоптанный тапочек. Продать и обрадоваться. Идти по головам, по костям, по трупам. Главное, главное – по трупам! Отдайте Настеньку… Отпустите нас… Прошу вас. Им надо отдохнуть, а мне – подумать. Прошу вас, отпустите. Я отработаю, я все отработаю, вы будете довольны! Отпустите…

– Хорошо.

– …Я не благодарю вас, потому что вы… вы постуили разумно. Правильно. На благо себе, мне и нашим задачам.

– Все, я больше не могу, – Наташа встает с дивана, ставит фильм на паузу. – Не могу рожу эту видеть. Она мне теперь сниться будет!

Я прекрасно ее понимаю. Уверен, что каждый посмотревший знает, о какой роже речь. Мне, если честно, досматривать тоже не очень хочется. Выключаю телевизор, извлекаю кассету.

Почему-то мне кажется, что в этом фильме не будет счастливого конца.

Ну его к черту.

Пассажир. Глава V

Посреди ночи меня будит тихий, но настойчивый стук в дверь. Я бы даже сказал, деликатный. Как будто этот гость знает, что Наташа спит в своей комнате, дальше от входной двери. И не хочет ее тревожить.

Поднимаю глазок, забыв, что на площадке все равно не видно ни зги. По совпадению, ночной посетитель решает закурить именно в этот момент. Короткая вспышка желтого пламени рассеивает темноту у лица визитера. Визитерши.

Это девушка и, насколько можно судить, довольно красивая.

Быстро набрасываю футболку, влезаю в джинсы и отпираю дверь, включив свет в прихожей. Девушка выдыхает табачный дым тонкой струйкой, в сторону. У нее миловидная, располагающая к себе внешность, несмотря на ничем не примечательные светлые каштановые волосы и серые глаза. Есть в ней что-то эдакое… Мне нравится. Яркая косметика – люблю, когда бабы с умом подчеркивают свою красоту. Одежда тоже не подкачала – элегантная кожаная косуха, подчеркивающая фигуру, обтягивающие черные джинсы и ботинки на невысоких, но острых каблуках. Она глубоко затягивается.

– Приветствую, красавица. Чем могу быть полезен? – спрашиваю.

Девушка улыбается… Нет, такую женщину девушкой называть точно не стоит. Такой у нее взгляд… Высокомерный. И, похоже, она имеет на это право. По внешности не судят, но у меня сразу складывается общее впечатление об этой бабе как об очень умной. И даже опасной.

Сочетание, которое заводит любого нормального мужика.

– Можешь составить мне компанию на ночной прогулке, – отвечает она. Протягивает руку через порог – очевидно, она не обращает внимания на глупые приметы.

Я аккуратно пожимаю ее. Отмечаю, какие у нее теплые и тонкие пальцы. Она кривит тонкий рот и вскидывает в удивлении брови. Я снова обращаю внимание на ее руку. Гостья поднимает ее повыше, ладонью вниз. Очевидно, она ожидала не рукопожатия.

Охотно наклоняюсь и подношу тыльную сторону ее ладони к своим губам. Пожалуй, задерживаюсь с поцелуем чуть дольше, чем следует. Но неудивительно – приятно же. Ее нежная кожа пахнет духами и чуть-чуть табаком.