Обращённый к небу. Книги 2 и 3

Продолжение романа. Начало в книге 1

КНИГА ВТОРАЯ, ИСТОРИЧЕСКАЯ

СТРЕЛА ИЗ КРЕПОСТИ КОРСУНЬ

«Дурак, – сказал Изя с презрением. – Рукописи не врут.

Это тебе не книги. Надо только уметь их читать»

«Эрго: миф есть описание действительного события в восприятии дурака и в обработке поэта»

Братья Стругацкие «Град обреченный»

ПРОЛОГ

Первым ехал Добрыня с двумя ратниками и Святославич давно смирился с таким походным порядком. Поначалу всё норовил возглавить отряд, выговаривая Добрыне так, чтобы не было слышно воинам:

– Чего ты меня позоришь, дядька?! Я ли не княжий сын? Не я ли на стол новгородский еду?!

На что Добрыня каждый раз говорил одно и то же:

– Обожди лезть в голову отряда, Володимер. Ты именно что княжич и тебе на столе новгородском сидеть. Потому и не лезь. Тут леса тёмные, не киевские. Лихих людей много. Поезжай, где едешь, да обиды не держи. Мне за тебя перед отцом твоим ответ держать.

Обидно было это слушать княжичу, но делать нечего – не лезть же с кулаками на кормильца1?! Поначалу он, и верно, с опаской посматривал на окрестные леса: были они право слово не чета киевским, стояли стеной могучие стволы, кронами, казалось, царапая небо. Но чем дальше тянулась дорога и шло время пути, тревоги отступили, ибо лиходеев видно не было и Святославич, смирившись с указанным местом в отряде, злорадно ждал стен Новгорода, за которыми сможет напомнить Добрыне, что налёта так и не случилось.

Полторы дюжины ратников ехали позади княжича рядком по двое, и Святославич думал, слушая бряцание оружия и доспехов, что лихие люди, буде таковые и нашлись бы в этих лесах, дюже дураки, коли задумали бы сунуться с дубинами против сурового киевского воинства, знавшего не понаслышке о подвигах его отца, князя Святослава.

И только он так подумал, невесело усмехнувшись в жидкую по молодости бородку, как Добрыня крикнул, призывая ко вниманию и готовности:

– Ось!

Ратники раздались в стороны, вытянувшись по обочинам дороги, послышался шелест обнажаемых мечей и скрип снаряжаемых луков. И тут только Святославич увидел впереди всадника, стоявшего на развилке.

Здесь к новгородской дороге примыкала другая, будто бы ростовская, ею и приехал, верно, незнакомец на добром могучем коне белой масти подстать походной епанче2, струившейся по его плечам на конский круп. Был это воин с оружием, но без доспеха. Меч в ножнах был у него на поясе, а в деснице придерживал копьё, установленное в особой петле у брюха коня и направленное остриём вверх. Святославич дал знак двум ратникам ехать с ним, приблизился к Добрыне и тут только смог разглядеть незнакомого всадника лучше. Это был муж средних лет, но много повидавший, о чём негласно извещали его глаза – внимательные и острые.

– Доброй дороги и слава Богам! – нарушил лесную тишь его сильный голос. Добрыня неожиданно улыбнулся:

– Никак сам Святогор пожаловал в эти земли!

– Так и есть. Здрав будь, Добрыня свет Никитич, – улыбнулся в ответ всадник, и была его улыбка неожиданно обнадёживающей и тёплой, как случается, когда среди суровых дождливых туч выглядывает солнце.

– Стало быть, коли ты тут появился, неладно в тутошних лесах, а, Святогор? – спросил Добрыня, и они съехались.

– Пока я не пришёл, так и было, – смеясь, ответил Святогор и они ударили по рукам. Воины вдели мечи в ножны и опустили луки, негромко переговариваясь. Святославич тронул поводья и подъехал к дядьке. Святогор прямо в седле поклонился ему и молвил:

– Здрав будь, княжич.

– Откуда ты меня знаешь? – спросил Святославич.

– Скоро о тебе все будут знать. Как же мне первым не поспеть? – ответил Святогор и повернулся к Добрыне: – Никак в Новгород?

Добрыня кивнул:

– Едем повидать вольный город.

– А чего на него смотреть? Где стоял, там и поныне, – ответил Святогор, и в его глазах заплясали озорные искры.

– Не скажи, – уклончиво улыбнулся Добрыня. – А ты, как погляжу, всё бродишь по лесам да болотам? Неужто не надоело?

– Мне скорей наскучит сидеть на подворье, – сказал Святогор и неожиданно подмигнул княжичу. Тот смутился, как мальчишка, и чтобы скрыть это, сурово сдвинул брови. А Святогор, словно этого не заметив, продолжал: – Здесь деревня неподалеку, там и заночуем вместе. Догоняйте!

И не успел Святославич возмутиться, что его слова никто не спросил, Святогор ударил пятками коня по бокам и с места вскачь пустился дальше по дороге.

– Что это за неуч? – повернулся к Добрыне княжич. Тот неловко улыбнулся в ответ:

– Есть такой в наших землях… Ты уж на него обид не держи.

Когда уже ехали дальше прежним порядком по следам ускакавшего вперёд чудака, Святославич нагнал дядьку, решив назло нарушить походный строй, и приступил с расспросом:

– Откуда он взялся, этот Святогор? Ты-то с ним, видать, хорошо знаком.

– Верно, доводилось мне с ним встречаться, – отвечал Добрыня и крякнул: – Надо было прежде тебе о нём порассказать.

– Да кто он таков, из каких краев? Чудь какая – даже вместе не поехал! – негодовал княжич. Добрыня отвечал:

– Немудрено, что вместе не поехал. Сколько его знаю, был он одиночка. А вот имя его ходит по славянским землям давно, изрядно его опережая. Всяк землепашец его знает и охотно расскажет о нём не одну былину – одна чудней другой. Но ни один князь его не жалует: не любит их Святогор, и они платят ему тем же… Да… – Добрыня вздохнул. – Потому ты и не слышал о нём от своего батюшки. В княжьих палатах о Святогоре не говорят.

– Кажется, я догадываюсь, отчего его невзлюбили князья, – проворчал Святославич.

– Святогор никому не служит, – говорил дальше Добрыня. – Разве что народам славянским. Он вольный воин. А кому же из князей это по нраву придётся? Вот они и не замечают его, как он их. Однако и препятствий не чинят. Ходит он, где захочет, а я бы добавил: где нужда в нём имеется. Где недобрые люди объявляются да непотребства и лиходейство чинят. Вот там и Святогор им на погибель.

– Да много ли толку с него одного? – вскинул брови Святославич. – Нешто он богатырь-велет3?

– Э-э, не скажи, Володимер, – покачал головой Добрыня. – Один его меч стоит доброй сотни иных. Единственный раз я видел его в бою, но не забуду до самой смерти… – Святославич увидел, как зябко подёрнул плечами под походной епанчой дядька, будто повеяло зимней стужей. – Такого я никогда не видал. Думаю, все Боги, какие есть, хранят его и вдобавок наделяют своей силой. Так что не гляди на него снисходительно. Такой воин имеет особое право: не водить дружбу ни с одним правителем на земле. Но любому из них он оказал бы своим мечом небывалую честь. Так-то.

В деревню, где пришлось остановиться на ночлег, ни с полюдьем, ни так, давно никто не заезжал, поэтому староста только что не самолично обе́гал все дворы, чтобы устроить высоких гостей. Княжича с Добрыней он поселил у себя, а на вопрос, где остановился Святогор, удивленно почесал затылок:

– Тот, что вперёд вас приехал да на белом коне? С краю, у кузнеца нашего остановился. Держался скромно, однако с достоинством, я и подумал, что простой воин. Ну, десятник али, что навряд ли, полусоцкий… Эвон как. Тотчас хоть к жрецу его поселю.

Его суету остановил княжич:

– Не надо. Простой он воин.

Добрыня на это лишь усмехнулся в бороду, но ничего не сказал.

За вечерней трапезой, за богатым столом старосты, собранным заботами трёх его жен и множества отпрысков, Добрыня спросил:

– Как живёте-можете? Есть ли какие напасти? Прошения князю новгородскому? – он кивнул на Святославича. Староста с готовностью подхватился, заговорил:

– Слава Богам, и живётся и можется в нашей глуши. Только вот… – староста вздохнул, – нынче ждем недород. Мороз по весне гулял по нашим угодьям. Но авось обойдётся. Жрец требы служит почти каждую седмицу. Да и сами мы не плошаем: бьём в лесу зверя-птицу, рыбу ловим… Как-нибудь обойдёт беда стороной.

Староста снова вздохнул, украдкой оглядывая старших сыновей за столом – серьёзных, притихших. Видно было, что грядущее зимовье нагнетает на всех незряшную тревогу.

– Помоги вам Боги, – сказал Добрыня. – А как с соседями живёте? Гладко да ладно, али с сучками-задоринами?

Староста ради ответа даже поднялся с лавки:

– Нынче всё тихо – берегут нас Боги. А вот позапрошлым летом целых два раза норманны разбойничали. Плохо нам пришлось…

Староста поворотился к окну и глубоко поклонился, творя молитву Перуну. Потом сел на лавку, снова заговорил:

– А в прошлом году объявился в наших краях заступник-богатырь.

– Да ну? – прищурился Добрыня. – А как звать сего молодца?

– Не назывался он, – развел руками староста. – Его и не видел у нас никто. Только слухи и ходят. Говорят, росту он огромного, земля под ним дрожит-надрывается. А вороги как еловые шишки в стороны летят. Сказывают, проучил норманнов изрядно. Они и остерегаются теперь к нам хаживать. Дай-то Боги…

Добрыня понимающе кивнул и незаметно пихнул племянника локтем: мол, что я говорил?

Пока жёны старосты готовили постели, Добрыня обошёл все дворы, где остановились воины, озаботился дозорами, проверил, всё ли ладно. Заглянул в дом кузнеца, где нашёл Святогора, позвал его на улицу для разговора. Вышли, став под ясной луной. Добрыня хохотнул:

– Ты, Святогор, всё тот же. С князьями без колючек говорить не умеешь.

– Пускай сперва между собой договорятся, – отозвался Святогор, глядя в темноту близкого леса. – Только и грызутся как бирюки над сохатым. Станет один князь над славянами, и я, может, по-иному говорить начну.

– С тебя станется, – улыбнулся Добрыня. – Скажи лучше: не ты из здешних лесов норманнов гонял?

– Может и я, – отозвался Святогор равнодушно.

– Небылицы про тебя складывают. Говорят, будто росту ты великого.

– Пускай говорят, – пожал плечами Святогор. – Норманны только пуще бояться станут.

– Чудь-человек! – прогудел Добрыня. – Ты бы хоть назвался! Разве годится так? Людям имя богатырское не меньше его подвигов нужно.

– Обойдутся без имени как-нибудь, – сказал Святогор. – Или ты решил, что я тут ради славы брожу?

Добрыня крякнул с досады:

– Да, Святогор, чудак ты… Нелюдимый и непонятный. Как богатырю без славы? Она его силу множит!

– Ошибаешься, Добрыня. За мной слава и по пятам хаживала, и вперед далеко забегала. Нет от неё толку. Того и гляди сожрёт своего обладателя сама – только былины и останутся. Хватит и того, что о Святогоре всяк у Великой Степи знает. И древляне с полянами, да мордва с болгарами знают обо мне достаточно. Довольно с меня. Тут хоть без славы своей постылой поброжу. Она мне что въедливая жена – болтает без умолку да всё под руку…

– Может ты и прав… – сказал со вздохом Добрыня. – Не всяк человек со славой, как и с женой, жить умеет. Иного она догрызёт не хуже во́рога…

Они тепло попрощались, и Добрыня убрался восвояси.

1

Утром, когда до отъезда оставалось совсем немного времени, на двор старосты к Добрыне и Святославичу прибежал на́рочный4 и начал рассказывать. На деревенское стадо, что успело уйти далеко за околицу, напали трое лиходеев. Пастуха оглоушили сзади и пытались увести в лес первую подвернувшуюся корову, да на их беду были замечены дозорными из отряда. Те кинулись в погоню, одного разбойника зарубили сгоряча на ходу, двух других повязали.

Ко двору старосты уже собирался деревенский люд – толпились у ворот, ждали. Скоро под одобрительные возгласы вперемежку с проклятиями, воины провели по улице двух пойманных лиходеев и втолкнули на двор старосты. Следом внесли тело убитого. На них смотрели во все глаза.

Один из уцелевших был худ, но не сказать, что отощавший, и без одного глаза – пустую глазницу прикрывала стиранная-перестиранная тряпица. Нагольная шубейка без рукавов была опоясана кушаком, на котором болтались пустые ножны из-под норманнского меча. Дорогие, но уже изрядно ношеные сапоги были перемазаны засохшей грязью. Второй разбойник выходил пониже ростом и больше упитан. Он был одет в кожаную рубаху, что обычно носят северные поморы и такие же порты, заправленные в короткие варяжские сапоги. У этого меч с ножнами отобрали вместе с поясом, и он стоял, дико озираясь, придерживая за локоть, как видно, ушибленную десницу. Потерянные в пылу погони шапки обеим лиходеям теперь заменяли нечёсаные копны волос. К ногам обоих были привязаны верёвки, концы которых держали два воина. Убитый был одет в меховую душегрейку, разрубленную на спине и уже изрядно пропитанную кровью, кожаные штаны и те же норманнские сапоги. Оружия при нём тоже уже не было.

– Кто главарь? – выступив вперед, спросил Святославич и гомон за плетнём тотчас стих.

– По-нашему они разумеют худо, – был ответ одного из дозорных, державшего верёвку, которой был связан раненный. Святославич спросил то же самое по-норманнски и одноглазый хрипло отозвался, кивнув на убитого. Святославич спрашивал ещё и одноглазый отвечал неуверенно и не сразу. Выяснилось, что они не норманны, а северные поморы, то ли из веси, то ли из печоры, что главарем был тот, которого убили. Когда княжич принялся выяснять, как вышло, что они решили промышлять разбоем, одноглазый замялся. Раненый же на все расспросы только мотал головой и мычал. Добрыня подошел к нему ближе и заставил открыть рот – язык был на месте, но раненый оказался нем, как рыба. Допрос продолжил Добрыня и тогда одноглазый сознался, что их выгнали из рода за непотребные дела. За какие – как Добрыня не бился, одноглазый не сказал, опуская голову всё ниже.

– Что, совесть глаз ест? А второй уже выела?! – сорвался на родной язык Добрыня и плюнул. Потом пригляделся и сорвал с шеи сначала одноглазого, а потом и немого мешочки-обереги. Развязал, посмотрел да понюхал. Потом показал княжичу:

– Обереги от лесного хозяина. Из мери, или из чуди, похоже. Еловый мох да кора, мышиный хвост да ещё что-то. Давно по лесам ходят…

Помолчали, брезгливо разглядывая пленных. Те стояли, не дыша и не смея поднять глаз. Добрыня снова плюнул и обернулся к племяннику:

– Ну, Володимер, тебе решать, что с ними делать.

Княжич вздохнул и сказал, обращаясь к дозорным:

– Пастух-то цел?

Те закивали, отвечая наперебой:

– И пастух цел, и корова.

– И то ладно, – княжичу совсем не хотелось тащить этих обормотов в Новгород и он подошёл к старосте:

– Передаю этих людей тебе. Назначьте им сами наказание.

Староста недоумённо развёл руками:

– Да на кой они нам? Как работники они люди никчёмные: с доглядом да прокормом с ними возня дороже выйдет. Взял бы ты лучше их в город. Там, авось, на что и сгодятся!

Разговор заглох – никому не хотелось возиться с пленными лиходеями – как вдруг раздался голос:

– Отдайте их мне!

Святославич поднял голову и увидел, как с улицы идет на двор старосты человек в долгой одежде деревенского жреца.

– Отдай их мне, молодой князь, – приблизившись, сказал жрец. Он поклонился, доколе позволил круглый живот и явил проплешину на макушке. Видно было, что жрец так спешил, что даже позабыл надеть высокий убор, приличный его положению.

Святославич взглянул на пленных. Те почуяли неладное – княжич увидел ужас, мелькнувший в их глазах и поспешил отвернуться. «Тащить этакую обузу… Сами виноваты», – подумал он и неожиданно для самого себя ответил жрецу так:

– Забирай. Они твои.

Добрыня за его спиной громко вздохнул и только что досадливо не сказал: «Эх!», но смолчал. Святославич хмуро обернулся к дядьке и поймал его неодобрительный взгляд, а жрец уже вещал, обращаясь к люду:

– Радуйтесь, селяне! Нынче же мы сможем принести Богам достойные жертвы!

Люди за плетнём радостно загомонили, а жрец обернулся к княжичу и с поклоном сказал:

– Князь будет высоким гостем на жертвоприношении!

– Только этого мне не хватало… – пробормотал Святославич в жидкую бородёнку и резко ответил: – Я спешу в Новгород, жрец, и мне недосуг!

– Но князь! – испуганно захлопал глазами жрец, всплёскивая короткими руками. – Без твоего участия действо не будет подобающим! Ты отдал этих людей мне и должен присутствовать на обряде!

– Как же можно, князь? – вторил жрецу и староста. – Не обижай нас!..

Княжич беспомощно обернулся к Добрыне, но тот лишь развел руками, да сказал:

– Ты сам так решил, Володимер… А обряд есть обряд.

А толпа на улице уже потекла ко двору жреца, рядом с которым находилась общинная деревенская кумирня.

– Ведите их за мной! – сказал воинам жрец и двинулся со двора старосты. Одноглазый, которого потянули за веревку, вдруг пал на колени и закричал, обращаясь к княжичу. Немой, неловко переступая подгибающимися ногами, плакал навзрыд. Святославич, боясь заглянуть в единственный, сочащийся ужасом глаз приговорённого, сказал ему по-норманнски:

– Сами виноваты… Дурной охотник сам становится добычей медведя…

И, обращаясь к воинам, остановившимся нерешительно у ворот, крикнул раздражённо:

– Чего стали? Ведите их!..

Воины насильно подняли одноглазого с колен и потащили обоих лиходеев прочь.

– Заварил ты кашу, Володимер… – тихо сказал Добрыня, на что княжич резко и зло бросил:

– Ты-то хоть помолчи, дядька! Я сказал и своего княжьего слова назад брать не стану! А лиходеям поделом станет!

Они молча собрались и, полностью готовые к походу, двинулись верхом ко двору жреца, где над толпой возвышались три высоких истукана – Перуна, Велеса и Макоши. Толпа раздалась, давая дорогу, и они въехали на заветную поляну. У алтаря уже пылал большой костер, как того требовал обряд жертвоприношения Перуну, двое мальчишек – как видно, помощники жреца – спешно начищали обитую медными пластинами бороду Перуна, чтоб та сверкала на солнце. Оба пленника сидели неподалёку прямо на земле: ноги не держали их. Теперь их стерегли три деревенских дюжих молодца, и по их лицам было ясно, что хоть быть подручными у жреца им не впервой, людей сторожить им доводилось не часто. Они радостно улыбались и коротко переговаривались между собой. Немой пленник ещё плакал, одноглазый же сидел, лязгая зубами от ужаса и уставившись единственным глазом на полыхавший огонь. Жрец подал знак и охранники, подбадривая друг друга негромкими возгласами, стащили с пленных одежду, оставив только порты.

Княжич с Добрыней спешились и сели на два табурета, нарочно приготовленных для них. Добрыня подозвал старосту и, пытаясь неумело скрыть досаду, негромко спросил:

– А что, часто случается вам приносить людские жертвы?

Староста с готовностью ответил:

– Нет, не часто. Иной раз в два лета и одного не наберётся…

– Все жертвы были пленены? – не отставал Добрыня: он делал это для того, чтобы слышал племянник, сидевший недвижно и хмуро.

– Нет. Один раз чужак прибился, да хотел коня увести. Поймали, – старосту распирало от гордости, и он громким шёпотом говорил в подставленное ухо Добрыни: – Другой раз варяги по зиме подвернулись. Голодные, холодные. Хотели нас нахрапом взять, да не вышло… У нас селяне крепкие, не только вилы держать умеют…

Он замолчал и Добрыня его уже не расспрашивал: ему, даром что славянину, на душе было гадко да тошно. Видал он прежде людские жертвы, но было это давно и ему казалось, что всё это кануло навсегда. Ошибся… Он рассеянно оглядывал толпу. Селяне негромко и радостно галдели, словно на игрищах в честь Купало или накануне Масленицы. Даже бабы и те глядели на ожидавших смерти пленных спокойно: кто-то брезгливо, кто-то зло. Правда, были и те, кто смотрел жалостливо да с испугом, готовясь рукавом подхватить ожидаемые слезы. Но их было немного. Добрыня тяжко вздохнул и покосился на пленных. Теперь они стояли, удерживаемые своими стражами и были жалки донельзя.

– Пора! – послышался торжественный голос жреца. Он уже сменил одеяние на яркий балахон красного цвета. На груди у него болтались бусы из множества рысьих челюстей, голову венчал высокий убор, искусно сплетенный из тонких прутьев и оканчивающийся символичным изображением солнца. В руках жреца был посох, увенчанный знаком Грома, которым он указал на одноглазого. Двое соглядатаев подхватили его под руки и поволокли к широкому алтарю, обильно и напоказ залитому заскорузлой кровью прежних жертв. Одноглазый не имел сил даже сопротивляться, и был уже, судя по всему, не в себе. Его единственный глаз, похоже, ничего не замечал, оставаясь выпученным как у рыбы, вытащенной на берег. Немой, оставленный на потом, и до сего времени уже переставший плакать, теперь завыл и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Одноглазого доволокли до алтаря и за руки за ноги растянули на его кровавом навершии. Толпа загудела сильнее, но жрец поднял руку вверх, призывая к тишине и, когда она наступила, произнес, запрокинув лицо к небу:

– О, Владыка неба и земли, повелитель карающей молнии и буйного ветра, славный отец наш! Прими скромный дар и ниспошли нам свою милость и защиту!

К жрецу подбежали двое мальчишек: одному он передал посох, от второго принял длинный ритуальный нож с двуручной рукоятью, покрытой резьбой. Толпа взревела, и жрец шагнул к распростёртому на алтаре одноглазому. Тот лежал смирно, будто в обмороке. Селяне бурно выражали восторг и нетерпение. Добрыня поморщился, а княжич сидел, одеревенев, и невидяще глядел сквозь всё то, что творилось у подножья равнодушных кумиров. Жрец уже вознёс кинжал над животом одноглазого, держа его обеими руками, как вдруг гомон толпы начал стихать и в её образовавшейся бреши послышался бешеный топот конских копыт. Люди начали оборачиваться, и уже было видно, как по улице вьётся пыльный хвост, сопровождая всадника. Толпа расступилась, и на заповедную поляну влетел Святогор в развевающейся дорожной епанче. Спрыгнув с коня, он тотчас оказался между жрецом и распростёртой на алтаре жертвой. Его лицо было спокойно и величаво, в глазах же метались молнии, только что поминаемые жрецом. Жрец поспешно отступил, опуская нож и только и смог спросить:

– Как смеешь?.. Что тебе нужно?

Святогор ожёг его взглядом и громко сказал, поворачиваясь к люду:

– Селяне! Боги отказываются принимать вашу жертву.

Жрец недоумённо обернулся на поднявшихся со своих мест княжича и Добрыню. Лицо княжича было растерянным, Добрыня же будто дотерпел до чего-то, давно им ожидаемого. Однако жрец решил внимать молодому князю и потому свой вспыхнувший гнев взамен недоумения уже направил на явившегося всадника. Чутьё жреца безошибочно сказало ему, что самозванец чем-то неугоден княжичу. Он, как мог, придал своему круглому лицу суровую печать и тонко взвизгнул:

– Кто ты таков и что за речи смеешь говорить?!

– Мое имя Святогор, – сказал седовласый воин и своим голосом уже бросал вызов петушиному клику жреца, ибо его глас звучал сильно и спокойно. – Я много раз слышал и видел как Богов попирали во славу людей. Но покуда я хожу по этой земле, людей во имя божеств попирать не станут.

– Как ты смеешь?! – зашипел жрец, взмахивая ножом, на что Святогор ответил немыслимым: он неуловимым движением ловко отобрал оружие у жреца и, размахнувшись, метнул в сторону. Толпа ахнула – ритуальный нож, дрожа, торчал из дверной ручки дома жреца.

– Люди! – повернулся к толпе Святогор. – Пленные не будут умерщвлены во славу Перуна. Ему неугодна эта жертва и я в том порука!

Последние слова он произнёс, в упор глядя на растерявшихся молодцов, всё еще удерживающих одноглазого на алтаре. Святогор молча на них смотрел и они, не дождавшись слов жреца, дрогнули и выпустили пленного. Тот, не имея никаких сил, просто сполз подобно ветоши вниз, к основанию алтаря и замер там, не разумея, что происходит вокруг, и лишь судорожно хватая сухим ртом воздух.

– Неслыханно! – разрезал воцарившуюся тишину острый голос жреца. – Ты не смеешь говорить от имени Перуна! Ты даже не жрец!

Святогор смерил его презрительным взглядом и ответил с усмешкой:

– Ты прав, пожиратель даров! Я не жрец. Однако я избран Богами, дабы нести их волю обезумевшим от жестокосердия людям.

– Ты… святотатствуешь!! – задыхаясь от ярости, снова по-петушиному крикнул жрец. И тут подал голос княжич. Он смотрел на Святогора с неприязнью, и в голосе его лязгала молодая сталь:

– Не велик ли для тебя этот воз, Святогор? Не много ли хочешь увезти?

– Был бы велик, не впрягался бы, – ответил Святогор.

– Ты обязан доказать свои слова или заплатишь кровью! – княжичу уже было наплевать на жизни двоих пленных: в нём кипела попранная воля. Ему брался перечить какой-то бродяга!

Толпа всколыхнулась, повторяя слова княжича:

– Доказать!.. Заплатит!.. Обязан!..

– Что ж, докажу, – пожал плечами Святогор. Он повернулся к толпе, сбросил епанчу, оставил на земле перевязь с мечом, туда же сложил пояс с ножом, стащил рубаху. Оставшись обнажённым до пояса, он выпростал откуда-то тесьму, перехватил ею свои седеющие волосы и снова заговорил:

– Доказательством своих слов я ставлю жизнь. Всякий из вас, – он повёл рукой полукругом, – будь то землепашец, кузнец или воин, может выйти против меня. А чтобы у вас не осталось сомнений в моей правоте, я буду безоружен. Противник же волен оставаться при любом оружии.

Удивленный гул пронёсся по толпе – такого не ожидал никто.

– Ну, кто первый? – вопросил Святогор, оглядывая толпу.

На него смотрели многие десятки глаз: насмешливых, гневных, удивлённых, растерянных; в этих лесах имя Святогора ничего не говорило людям. И когда уже богатырь готов был изречь нечто обидное для того, чтобы подстегнуть нерешительных, вперёд вышли двое из тех молодцов, что лишь недавно крепко держали на алтаре жертву. Толпа довольно загудела, и тогда рядом с ними стал и третий. Святогор усмехнулся, разглядывая их:

– Что ж, вы жертву упустили, вам её и назад возвращать.

И он вышел на середину поляны. Молодцы потянулись за ним.

– Кто начнет? – спросил Святогор. – А то давайте гуртом – я в обиде не стану.

Однако на него пошел один из троих и люд вокруг поляны загомонил, подбадривая своего поединщика:

– Всыпь ему, Дубыня!

– Верно, наваляй наглецу! Ужо́ ему!..

Дубыня скинул рубаху и подходил к Святогору размеренно и осторожно, как привык это делать на молодецких потехах, коли противник был ему неведом. Святогор же стоял так, будто ждал комара, хотя Дубыня был изрядно шире его в плечах, уступая лишь в росте. Он подобрался ближе и пихнул для начала Святогора в плечо, сразу отступив назад. Святогор обидно улыбнулся:

– Думаешь, сам упаду? Чего ты меня щиплешь, как бабу?

Дубыня в ответ засопел, да и ухватил Святогора за шею. Вернее, хотел было ухватить, да только неясно как очутился на земле, растерянно хлопая глазами. Всем показалось, что он просто споткнулся, и люди зашумели – кто засмеялся, кто досадливо плюнул:

– Экий ты поединщик! Ходить, что ли, разучился?

Дубыня споро поднялся на ноги и уже в открытую кинулся на Святогора. А тот лишь отступил на шаг да повернулся чудно́ вокруг себя, будто плясун, чтобы Дубыня вновь остался лежать на траве. Народ разочарованно выдохнул, а Дубыня вскочил и, разъярившись донельзя, снова ринулся в бой. На этот раз Святогор принялся играть с ним, как сытый кот с мышью, крутясь вокруг него и ловко уворачиваясь от мелькающих кулаков. Люди оглушительно кричали абы что. Двое других парней стояли, нетерпеливо приплясывая на месте и Святогор, в очередной раз увернувшись от Дубыни, задорно крикнул им:

– Ну, что же вы? Помогайте товарищу!

Те как псы на хозяйский посвист тотчас сорвались с места и с двух сторон кинулись на Святогора. Послышались две звонкие оплеухи, и оба молодца уже сидели на траве, свирепо таращась вокруг и потирая ушибленные места: один шею, другой щеку. Потом вскочили, кинулись снова, и Святогор играл уже со всеми троими дальше, как с котятами.

– Олухи! – орали в толпе, кто-то дико хохотал из-за спин; жрец хмуро смотрел на этот ярмарочный пляс и по его круглому лицу из-под затейливого убора струился пот. Тогда пёстрый ор покрыл голос княжича:

– Довольно потехи!

Гул поутих, но три молодца – распалённые, красные, что твоя клюква – продолжали кружить вокруг Святогора, то и дело валясь с ног, и княжич крикнул своим воинам:

– А ну, ребята, возьмите смутьяна под стражу!

От стоявших поодаль воинов отделились двое и двинулись к Святогору, оттесняя обмишурившихся молодцов. Те подчинились, обиженно ругаясь в редкие бороды, а Святогор подмигнул воинам:

– Теперь, стало быть, ваша очередь? Ну-ка!

– Не дури, Святогор! – сказал один из них, потянув меч из ножен. – Послушай княжича.

Наставив остриё меча в грудь Святогору, воин пошел на него. Все видели, что было дальше, но никто так и не понял, как это стало возможно. Толпа охнула – на траве лежал меч, а рядом – его хозяин. Тогда второй воин тоже обнажил свой меч и сейчас уже кое-кто углядел, как Святогор поднырнул под занесенную руку. Меч крутанулся в воздухе, будто сам собой и на траве уже сидел ошарашенный воин. Святогор с усмешкой подержал его меч, да и воткнул в землю.

– Что смо́трите?! – закричал Святославич остальным воинам и его голос дрожал от гнева. – Уймите наглеца!

Все, кто был из воинов, пошли полукругом на Святогора, послышался лязг мечей, покидающих ножны. Святогор обвёл внимательным глазом решительные лица новых противников и первым кинулся к ближайшему.

Люди вокруг поляны словно и не дышали, глядя во все глаза на чудеса, что выделывал Святогор. Ни один из воинов Святославича не смог даже оцарапать своего единственного противника. За то время, что все восемнадцать мечей были изъяты из дланей и легли веером на траве, хорошая хозяйка сумела бы запалить не больше одной лучины. Рядом со своим оружием, целые и невредимые, лежали все воины, бывшие в походе со Святославичем.

– Лежите, коли упали! – велел им железным голосом Святогор и не один из них не посмел ослушаться. Княжич посмотрел на своего дядьку – Добрыня лишь пожал плечами, как бы говоря: «я тебя предупреждал». Не найдя поддержки и тут, Святославич рванулся к чьему-то коню, схватил лук, выхватил из притороченного к седлу тула стрелу и положил на тетиву. Не говоря ни слова, он прицелился в грудь стоявшему от него не дальше двадцати шагов Святогору и пустил стрелу.

Никто из воинов вместе с Добрыней никогда не видели ничего подобного и могли бы поручиться, что сие возможно. Селяне же и помыслить не могли, как это трудно, если вообще под силу человеку, но только пущенная княжичем стрела, коротко свистнув в воздухе, оказалась зажатой в руке Святогора. Он показал её всем, хотя не было вокруг поляны никого, кто бы этого не заметил и, переломив пополам, сказал:

– Не бахвальства ради говорю, но для того, чтоб поберегли вы свою силу до иной поры: довольно сего баловства! Никому из вас, – Святогор обвёл зажатой в кулаке сломанной стрелой толпу, – не взять меня ни голыми руками, ни мечом. Доказал ли я свои слова, селяне?

Мертвая тишина была ему ответом, и тогда Святогор продолжал, обернувшись к княжичу, всё еще державшему в руках лук:

– Я не хотел надругаться над твоей властью, Владимир, ибо распоряжаюсь только собственной жизнью. Но покуда я жив, не станешь предавать Богам в жертву людские души ни ты, ни иже с тобой! – глаза Святогора больше не были насмешливыми, но горели ясным холодным огнем. – Возьми сих разбойников с собой в Новгород и продай там хоть на эллинские галеры, хоть на варяжские ладьи, хоть отпусти на все четыре стороны – мне до того дела нет! Но не предавай их бессмысленной смерти – об этом лишь прошу, князь! Дай мне в том своё слово и больше я не стану поперек твоего пути.

Над толпой повисла небывалая на таком сборище тишина, нарушаемая лишь потрескиванием позабытого костра, уныло догоравшего у алтаря. Княжич обвёл взглядом замершую толпу, воинов, сидевших на траве у ног Святогора, мокрого жреца и остановился на Добрыне. Дядька еле уловимо кивнул племяннику, подсказывая верное решение. Святославич повернулся к Святогору. За его спиной, у алтаря, были видны два разбойника, в заклад которых он ставил свою жизнь. В душе княжича, где ещё недавно бушевал огонь гнева, было пусто, но и спокойно. Он уронил лук под ноги. Все смотрели на него. Его лицо было бледным, но никак не растерянным теперь. Он уже принял решение, и даже не заботился о том, что это решение будто бы было ему навязано. Он сердцем почуял правду, творившуюся сейчас на этой заповедной поляне у капища, и знал, что впредь не сможет уже отправить людей в жертву Богам. И тогда он сказал негромко, но твёрдо и все до самого глухого старика в толпе поняли его слова:

– Даю слово.

Святогор поклонился княжичу, облачился в платье, оставленное на траве, подхватил оружие и, сев на коня, всё это время терпеливо стоявшего неподалёку, тронулся прочь с заповедной поляны. Задержавшись у пленных, сидевших на земле, и понемногу приходивших в себя, он сказал на незнакомом языке несколько слов, обращаясь к одноглазому. Тот посмотрел на своего спасителя тупо, как оглушённый. Святогор повторил, и разбойник устало кивнул: с ним говорили на родном языке и тяжёлый, как видно, смысл, добрался до его разумения. Святогор ударил пятками коня и вскачь поехал по пустой деревенской улице. Одноглазый вместе с селянами провожал его широко распахнутым оком, покуда он не скрылся вдали.

Добрыня подошёл к разбойникам и спросил одноглазого по-варяжски, пытаясь узнать, что сказал ему Святогор. Тот ответил, стыдясь заглянуть в глаза Добрыне. Тот кивнул и повернулся к воинам, угрюмо приводившим себя в должный вид:

– Снарядите этих для похода, – он небрежно кивнул в сторону пленных, – и тотчас выезжаем.

Княжич подошел к жрецу, уныло стоявшему в стороне. Тот думал о чём-то своём и выглядел как побитая собака. Владимир сказал:

– Ты сам видел силу слов этого человека, жрец. Стало быть, жертвами для Богов ты изберёшь животных. И не говори, что человек, назвавшийся Святогором, нарушил обещание.

Жрец поднял глаза, и княжич увидел в них злобу и поруганную честь. Он стащил с себя высокий убор, хотел было бросить оземь, но передумал и только сказал сквозь зубы:

– Никогда ещё славянских Богов не унижали так, как ныне. И месть их будет страшна. Ты ещё сам будешь молить их о пощаде!

– А ну, думай, что глаголешь! – устало, но грозно ответствовал Святославич. – Человек, назвавшийся Святогором, доказал правоту своих слов – или скажешь, что слова его были пустые?

Спорить со жрецом дальше Владимиру не хотелось. Всё это казалось ему сейчас глупым да никчёмным. Не сказав больше красному от гнева и стыда жрецу ни слова, он вернулся к дядьке. Тот смотрел на него испытующе.

– Зря не гляди. Дырку прожжёшь… – буркнул ему Святославич. Добрыня промолчал.

Когда уже княжич с Добрыней во главе отряда собирались трогаться в путь, увозя с собой на одной лошади двоих разбойников, к стремени Святославича подошёл староста. Княжич вопросительно на него посмотрел. Староста поклонился и спросил:

– Не уразумел ли ты слова, что сказал Святогор разбойнику?

Добрыня усмехнулся и ответил:

– Он сказал: «В другой раз не заставляй ни Богов, ни людей быть свидетелями твоей глупости. Не умеешь воровать – не берись».

А когда отряд ехал лесной дорогой, Святославич негромко сказал Добрыне – так, чтобы слышал только он:

– Святогор твой… Тяжёлый человек для этой земли. С трудом она его носит…

– Ой ли? – отозвался Добрыня. – До сих пор носила. Долго он бродит по землям – нашим ли, чужим.

Княжич вздохнул и молвил:

– В одном он прав, дядька… Людских жертвоприношений больше не будет. Тут я вместе со Святогором…

Добрыня промолчал, но про себя горячо согласился с племянником. Довольно было крови на славянской земле меж людьми, чтобы ещё лить её ради Богов.

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ: СЫН КЛЮЧНИЦЫ

Если противник загнал тебя в угол, самое время взять его за горло, ибо теперь ты имеешь преимущество. Кому нечего терять – легче сражаться. Что можно отнять у того, у кого ничего нет? Только жизнь. Но это и есть самая настоящая ставка. И тогда один в поле становиться грозным воином.

(из наставлений Вежды)

4

Становище жило ставшей за три месяца уже привычной жизнью: те, кто не был на передовой, в осаде, отдыхали в шатрах. Уже настала осень, и было не так жарко, а ночами и вовсе бодрил ветерок с понта, что эллины звали Эвксинским5. Теперь уже в нём редко кто купался, но вовсе не из-за прохлады, а потому, что соленую воду для мытья мало кто жаловал, кроме разве варягов, привычных к тому. Добрыня сделал крюк, как раз заглянув к ним – наемникам из числа норманнов. Его узнавали, кланялись, кричали приветственные слова. Он отвечал, спрашивал узнанных о всяких досужих делах, смеялся вместе с ними над разными пустяками, и шёл дальше. Норманны держались, как и следовало ожидать, хорошо: в нужной строгости и с обычной весёлостью людей, привычных к ратным делам.

Добрыня прошёл через лагерь переяславцев, строго высказав дозорному часовому за то, что не спросил его, кто таков.

– А мне дела нет до того, что ты меня узнал! – наказывал он молодому воину. – Ты всегда должен преграду тут учинять, кто бы ни шёл. А вдруг лазутчики из города или вовсе – степняки поганые?

И снова шёл дальше.

Славяне из ополчения – кто из черниговских да рязанских, кто ещё откуда – держались худо: устали от безделья, распоясались, требовали вина сверх отпущенной меры. Добрыня нашёл сотника, велел завтра же выдвигаться к стенам, сменять полк вятичей.

У шатра князя его негромко окликнул часовой. Добрыня сказался, довольный, что тут всё обстоит как нужно, и вошёл.

На лавке у стола сидел, навалившись на столешницу, князь Владимир. Обернувшись к Добрыне, он сказал:

– Сдвинь со мной чарку, дядька, – и потянулся к кувшину. Добрыня сел за стол.

– Негоже князю часто губы обмакивать, – сказал он, вглядываясь в лицо воспитанника. Князь тяжело вздохнул, плеснув в чару для Добрыни, и глухо ответил:

– Тяжко бремя моё, Добрыня. Никто мне не может дать доброго совета – даже ты. Только зелено вино и утешает меня. Пей, – и он придвинул чару к Добрыне. Тот принял чару, выпил, брякнул на стол и сказал:

– Вместо вина лучше бы пошел жён повалял – пользы больше было бы. А то они тоже извелись – без внимания да ласки.

Князь налил себе вина, тотчас отпил и ответил с неохотой:

– Не до баб мне нынче, дядька. Да мне, как христианину, не полагается много жён иметь. А у меня даже в военном походе их две.

Он невесело ухмыльнулся и опустошил кубок. Добрыня посмотрел на него и решился:

– Князь, люди расхолаживаются. И война будто, да больше безделье. Без толку осада сия.

– Опять ты, дядька!.. – скрипнул зубами князь. – Знаю всё, знаю! Есть в крепости и чем животы набить, и колодцы тайные есть. Не один месяц просидят взаперти. Да только мне нужно взять сей город, дядька! До зарезу нужно!

Владимир потянулся к кувшину, но Добрыня удержал его руку:

– Полно, князь. Не слушай зелено вино. Послушай лучше меня, своего дядьку.

Князь тяжело посмотрел на Добрыню, но кувшин оставил. Добрыня продолжал:

– Уйдём, князь! Ещё два месяца и нас хоть хазары догрызут – почти каждую ночь на дальних дозорах озоруют. Вчера двоих наших зарезали. Да и из Царьграда могут подмогу своим прислать.

Князь молча слушал.

– Дался тебе этот Корсунь! Василий6 и так, поди, портки сушит – поучили и будет. Давай вертаться!

Князь грохнул по столу кулаком в перстнях:

– Ни с чем в Киев идти?! Нельзя мне! Слышишь, дядька?! Нельзя!

Добрыня тяжело вздохнул – князь был прав: слишком далеко он теперь зашёл. Владимир прихватил его за кольчатый рукав брони и притянул к себе:

– Иначе не удержать мне Киева, дядька! Что мне здешние хазары, погань эта?! Меня норманны завалят аки раненного медведя! Даром что их люди со мною здесь…

– Дружина не даст, люди киевские встанут! – попытался убедить и себя Добрыня, но Владимир отшатнулся:

– Пустое, дядька… Мало кто из дружины за меня станет. Разве, сыновья ещё. Да надолго ли? Эвон как мы, Святославичи, после смерти батюшки перегрызлись. А что я сейчас в своем Киеве? Чуть кто придет с дубиною от Варяжского моря – беде быть. Казна пуста, как брюхо у медведя по весне. У меня одна надежда сейчас: рука эллинская, византийская.

– Так что же ты эту руку-то кусаешь? Сам же сук под собой рубишь, Володимер!

– Не шуми, дядька! Дай срок! Должен я силу свою явить, а нет – так меня и ветер повалит. Византия мною хочет крутить, как им вздумается, а норманнские конунги, что под моими сыновьями воеводят, только и ждут, когда я покачнусь, чтоб навалиться да сломать. И сейчас отступить? Из эллинских лап да в этакие объятия?! Нетути! Слабо́ им будет меня заграбастать! Не дамся! – князь сгреб со стола кубок и швырнул в угол, под образа. – Не вашим и не нашим не будет. По-своему сделаю. И дружина за меня станет…

Он вылез из-за стола, схватил Добрыню за руки, вынуждая подняться и его, и с жаром сказал:

– Только и ты от меня, кормилец, не отступайся! Слышишь? Ты за меня стой, так и я тебя не забуду!

Добрыня улыбнулся в бороду:

– Ну, Володимер… Когда же это я от тебя отступался-то? Не думай обо мне худого. Зря, что ли, в Новгороде вместе сиживали?

Князь обнял Добрыню, оглушительно и горячо зашептал:

– Спаси Бог, Добрыня! Мне по-иному никак нельзя. Кто я для них? – он кивнул куда-то головой, поминая братьев. – Сын ключницы! Нет, нельзя мне слабину показывать. И не подбить им будет подо мной стол киевский! Как сел, так и править стану. И киевлян окрещу! Не будут они одним Богам с норманнами кланяться. Вместе со мной Спасителя славить станут! Что ныне норманны супротив Византии? Мох супротив топора! – князь снова вскочил, бросился к образам, тускло освещённым лампадкой, упал на колени: – Господи Иисусе Христе, сыне божий! Не дай в обиду, оборони от ворогов! Храмов тебе поставлю, всюду славить стану – только смилуйся, яви подмогу свою!

Добрыня поднялся со скамьи, и вышел из шатра, стараясь не шуметь.

А князь Владимир продолжал молиться, разгоряченный вином и разговором с дядькой, и уже мешал имя Спасителя с извечными Богами славян и варягов, и не видел этого смешения, а и заметил бы, так не придал бы значения: так нужно ему было сейчас достучаться хотя бы до кого-нибудь из них. Так он хотел быть услышанным, что сама эта крамольная мысль о смешении языческих Богов и Единого Творца была для него сейчас не страшней крапивного зуда. Так он и бил поклоны перед образом Спаса Нерукотворного и странным образом этот всепонимающий лик равно подходил всем известным ему Богам – от сурового Радегаста, до весёлого Купалы, и от прекрасной Сьвы, до пресвятой Богородицы. И не гасла маленькая лампадка от такого богохульства, потому как, видно, и не было этого самого богохульства вовсе.

3

Среди сыновей Святослава он не был младшим, но самым презираемым – был. Потому что матушка его, Малушь, не то что женой – даже наложницей батюшке Святославу не приходилась, – а была всего лишь рабыней: ключницей бабки Ольги. Нелегко приходилось молодому княжичу: не желали с ним считаться братья, дразнили и вечно норовили обидеть. Только бабка Ольга и привечала его, и всё твердила:

– Не слушай их, язычников! Вера у них на еловом мху заварена, липовой смолой склеена – неверная она! Вся правда в Боге Едином, праведном, и в сыне его Христе.

Владимир рос, слушал бабку, огрызался на братьев, и разумел, что надеяться, кроме себя, ему не на кого, даже на отца Святослава Игоревича – надёже и опоре Киева, который на пару с конунгом Свенельдом сотрясал северные пределы Византии и вызвал ещё не испуг, но интерес у надменных эллинов.

Стоять за себя приходилось Владимиру одному, своей головой (а в детстве случалось и кулаками). И когда никто из братьев в далекий да зябкий Новгород сесть не захотел, вызвался он. Святослав думал недолго и отпустил сына в свободолюбивый Новгород, доверив догляд за ним двоюродному брату Добрыне. Добрыня-то и стал ему самым верным помощником.

Когда батюшка Святослав возвращался после славного похода на Византию, то некстати застрял у Непровских порогов и был убит печенегами, а его череп послужил чашей их поганому князю Куре. В Киеве укрепился братец Ярополк, словно только того и ждал. Вернувшийся из того похода живым сподвижник Святослава конунг Свенельд стал воеводой киевским. Когда Ярополк сцепился с братом Олегом, княжившем в Овруче, Владимир, опасаясь за свою жизнь, оставил Новгород и укрылся у норманнов. С помощью щедрых посулов и уговоров собрав из них грозную дружину, Владимир вернулся домой, свалив сперва Свенельда, севшего править вместо убитого Олега, а потом и Ярополка. Пытаясь откупиться от наемного воинства, вознесшего его на стол киевский, Владимир почти разорил казну и разослал норманнских князей воеводами во все города, где сидели его сыновья. Это было опасно, ведь именно норманнский воевода Свенельд науськивал покойного брата Ярополка против Олега: об этом хорошо помнил Владимир и знал, что рано или поздно ему придётся туго. Попытавшись укрепить тылы среди варяжских соседей, Владимир решил породниться со знатным конунгом Рогволдом, женившись на его дочери, но получил звонкую оплеуху: девка припомнила его матушку-ключницу, сказав, что не желает выходить за сына рабыни.

Владимир умел держать крутые удары; время шло, он креп среди дружины и люда киевского и как-то решил креститься, помня слова бабки Ольги, что и сделал, будучи в Корсуни с посольством. Желая ещё более укрепиться, заручившись поддержкой Византийской Империи, Владимир затеял сватовство к сестре Царьградского императора Василия. Однако Василий с посольством намекнул, что хоть Владимир и христианин, но живёт всё ещё не по принятой вере, то бишь многожёнцем, а у православного христианина может быть только одна жена и посему сестру Анну он за него дать не может. Ко всем головоломкам прибавилась Владимиру ещё одна: давая развод прежним своим пяти жёнам (и многочисленным наложницам), он этим будто бы признавал всех своих сыновей – его надёжу и опору – незаконными и лишёнными права престолонаследия. Это было на руку Василию, мечтавшему не только бросить зёрна христианства на золотые славянские земли, но и наложить на них свою длань. Владимир же поступить так с сыновьями не хотел, да и не мог: это значило для него скорую погибель. Нависло время тишины, которая вот-вот сулила нарушиться громовыми раскатами – хоть со стороны норманнских наёмников, стоявших воеводами у его сыновей и желающих бо́льшего, хоть со стороны дружины и люда киевского, где оскудевшая казна грозила бедами не меньшими.

И вот тогда князь киевский Владимир, оставив стольный свой град на младшего сына, решил сам нанести первый удар, взяв штурмом крымский град Корсунь, а взяв, начать новые переговоры с Византией, хорошо помня, что ещё его предок, Олег, грозил как-то Империи, погромыхивая в кулаке ключами от Царьграда.

2

Когда князь очнулся, то понял, что лежит на постели. «Мухло позаботился», – догадался князь. В шатре пахло каким-то варевом, у очага слышалась возня. Князь открыл глаза, оторвался от изголовья, почувствовал дурноту и снова припал к подушке.

Над очагом суетился Мухло, рядом сидел в походном кресле самого князя ещё молодой муж со спокойным и невозмутимым лицом, одетый в простую монашескую чёрную хламиду и клобук того же цвета. То был Зосима и он негромко направлял раба:

– Выше держи. Так.

– Всё равно убегает, – подал голос Мухло.

– Тогда снимай. Лей сюда.

Борясь с головокружением и дурнотой, князь сел в постели. Во рту было сухо, погано – будто он жевал мышиное дерьмо – и нестерпимо хотелось пить. Но перед этим следовало опорожниться.

– Мухло, подай поганый горшок, – сказал он хриплым голосом. Зосима отобрал у Мухла плошку, в которой тот помешивал ложкой и раб метнулся в сторону, порылся где-то снизу и поднес господину требуемое. Пока князь журчал, Зосима по обыкновению невозмутимо и негромко сказал:

– Не следует так много пить вина, князь. Это тебе вредит.

– Не больше, чем остальным, Зосима. Как ты здесь очутился? – спросил князь, ожидая, пока Мухло, понёсший горшок прочь, не вернётся, чтобы помочь одеться.

– Негоже мне было сидеть в Киеве, когда ты здесь застрял. Гонец принёс весть, что осада затянулась, и я решил ехать сюда. Нужно было взять меня сразу. Я хорошо знаю Корсунь.

– Я тоже знаю Корсунь, Зосима. Я здесь крестился и без счета был с посольством. Лучше скажи, как подобраться к тайным колодцам, из коих горожане берут теперь воду. И можно ли вообще к ним подступиться… Я ведь в письме с гонцом о том тебя спрашивал.

Зосима покачал головой, помешивая ложкой в отобранной у Мухла плошке:

– Вот о том не ведаю, князь. Мне никогда не говорили об этом.

– Полно врать, Зосима. Ты ведь эллин. Это город твоего народа, и ты хорошо знаешь и здешнего князя и епископа.

– Я знаком с ними, но о колодцах ничего не знаю.

– Клянись крестом, – велел князь, протягивая Зосиме большой крест, обычно лежащий у Владимира в изголовье. Зосима отставил плошку, встал с кресла, перекрестился и приложился к распятию. Князь вздохнул и положил крест на место. Вернулся Мухло и Владимир принялся умываться.

– И на что же ты сюда приехал, коли не знаешь про колодцы? – невесело усмехаясь, сказал князь, омывая лицо.

– Мой долг быть рядом с теми, кто терпит испытание в вере, – тщательно подбирая слова, сказал Зосима и, подождав, когда князь утрётся после омовения, поднёс ему плошку.

– Что сие? – устало спросил князь.

– Испей, тебе станет легче.

Князь кивнул Мухлу, тот с готовностью подскочил, принимая плошку, сделал гулкий глоток и подал питьё князю.

– Утром приехал? – спросил князь, держа плошку и выжидая время. Зосима кивнул.

– С тобой те двое, араб и славянин?

– Как всегда, князь.

– Опасно ездишь, Зосима. Себя не бережёшь. Тут хазары шастают. Добрыня сказывал, режут моих ратников чуть не каждый день.

– Бог приглядывает за своим смиренным рабом, князь.

– До поры приглядывает, а вдруг моргнёт? Тут тебя и сцапают, – улыбнулся князь, держа плошку и посматривая на суетящегося Мухла.

– Хулу говоришь, князь, – ровным и бесцветным голосом сказал Зосима.

– Ну, ладно, ладно, – примирительно сказал князь и, посмотрев в плошку, выпил. Крякнув, он, не глядя протянул пустую посудину и её сейчас же проворно принял Мухло, на миг прервав свои занятия. Владимир хитро посмотрел на Зосиму и спросил:

– Скажи мне, Зосима, почему твои соплеменники не отвернутся от тебя, ведь ты подчас помогаешь их врагам – как мне сейчас?

Зосима, по-прежнему стоя возле князя, приложил ладонь к груди и с поклоном сказал:

– Владыка послал меня нести свет веры Христовой заблудшим, а это выше мимолётной смуты.

– Стало быть, я заблудший… – покачал головой князь, но обижаться на слова священника не стал, вместо этого спросив: – Я осаждаю один из городов твоего владыки, а ты говоришь, что это мимолётная смута? Здесь сеча, люди мрут, аки мухи. А?

Зосима снова поклонился:

– Всем ведает господь, князь. Если ты запер Корсунь, стало быть, господь испытывает его жителей.

– Выходит, я бич божий? – прищурившись, спросил князь. Зосима невозмутимо и неопределенно наклонил голову:

– Бичом небесным называл себя великий варвар Аттила, правитель гуннов. Но и ты сейчас есть десница господа, вершащего свой суд.

– А если я не возьму Корсунь, стало быть, сей город мне бичом обернётся?

– Значит такова воля господня, – вновь поклонился Зосима и перекрестился троекратно, оборотившись к походному алтарю князя, из под которого Мухло как раз доставал заброшенный туда намедни кубок.

1

Когда Зосима вышел из княжеского шатра, к нему подступил Добрыня, ожидавший неподалеку:

– Что князь? Головой мается?

Зосима поклонился воеводе, не меняясь в лице, про себя подумав: «Вовсе не о здравии князя печёшься ты. Меня проверяешь, не учинил ли чего худого против Владимира». А вслух сказал:

– Сейчас уже меньше. Я дал ему испить хорошего настоя.

Добрыня не слишком хорошо умел скрывать свои чувства, и они порой проступали на его обветренном лице, словно следы охотника на выпавшем некстати снеге: будучи и сам христианской веры, он не доверял этому попу, «миссионеру», как тот сам себя называл заморским нечеловеческим словом. Однако князь, напротив, полностью доверился эллину, болтавшемуся возле него уже более года. Поначалу Добрыня всё наседал на него с одним и тем же вопросом, пытаясь разузнать, зачем греку отираться возле киевского князя. Много их было, «миссионеров» этих: и от персидских мусульман, и от литовских христиан. Покрутились, покрутились, да и восвояси подались. А этот – нет. Мало ему, что Владимир христову веру принял, ему ещё чего-то подавай. Только вот чего?

– Не себе благости ищу, воевода, – отвечал всегда одно и то же Зосима своим безразличным голосом. – Господь ссудил мне крест, с коим и иду ко всем, ищущим света истинного.

Добрыня досадливо плевал в душе, но прижать эллина и вправду было не за что: много дельных советов он давал племяннику Владимиру; ещё и от похмелья его пользуя самолично. С этим был Добрыня особенно строг, боясь, как бы не опоил византийский прихвостень князя, неустанно напоминая Мухлу, чтобы тот непременно сам участвовал в приготовлении сего зелья и был начеку. Владимир, видя зуд Добрыни, говаривал:

– Брось, дядька. Своими доглядами ты от меня сего верного советчика совсем отвадишь. Не дело сие.

– Его отвадишь, – ворчал себе в бороду Добрыня. – Его от тебя за ноги не оттащишь. Ну чего он к тебе пристал, как репей? Крещённые мы и ладно. Чего ему ещё надо?

– Вот ты за ним доглядываешь, Добрыня, а он – за мной. Разумеешь?

– Конечно, разумею, соглядатай он и есть соглядатай! Пусть даже единоверец… Только виданное ли дело такого человека при себе добровольно держать, всё о нем разумея?

– Хотел бы я, да не прогнал бы его, – говорил со вздохом Владимир. – Он при мне как мост в Империю Византийскую. Да и люб мне поп этот, Добрыня. Умён дюже, не гляди, что простаком прикидывается. Так что ты ему никаких препятствий не чини. В палату мою даже ночью допускай. Понял ли?

Скрепя сердце, Добрыня всё это и выполнял. Возрадовался он, когда князь ненавистного эллина в Киеве оставил и удивился, услышав объяснение Владимира: за сыном младшим он его, Зосиму этого, приглядывать оставил. Удивился, и не знал теперь, что хуже: так-то поп вроде как на глазах был – всё Добрыне спокойнее. А ну как в Киеве надумает что-нибудь недоброе? А ну как подговорит неразумного отпрыска Владимирова на какую гадость? И когда прыткий эллин здесь, у стен Корсуни объявился, успокоился Добрыня. Враг на виду – всё легче. Авось теперь обойдётся – и здесь, и дома, в стольном Киеве…

…Добрыня стоял перед князем, тяжело сжимая ладонью крыж меча, висящего в ножнах на перевязи и, по обыкновению, докладывал положение дел:

– Нынче ночью обошлось без стычек с хазарами. В крепости тоже сидят тихо – ни стрел шальных, ни лазутчиков.

– Добро, дядька, – князь, воспрянувший духом после отвара Зосимы, выглядел бодрым. – Зосима к нам пожаловал, слыхал?

– Как не слыхать, – насупился Добрыня. – И в Киеве ему не сидится… Доглядывает он за тобой, нешто не чуешь?

Владимир засмеялся:

– Полно, кормилец. Не сделает он мне худого.

– Да почём ты знаешь?! – засопел Добрыня, на что князь обнял его за плечо:

– Сердце вещует. Нужен я ему. А он мне. Всё по чести. Так что не гуди. Наше дело нынче крепость взять… – Владимир вздохнул и посуровел. – Ладно, ступай. Я один побуду.

– Слушаю, князь, – поклонился Добрыня и вышел из шатра.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ: ИЛЬЯ МУРОМЕЦ И ЖЕЛЕЗНОЕ ЧУДИЩЕ

Событиями, происходящими в миру, умный человек старается руководить, дурак в этих событиях непременно участвует, а мудрец взирает на всё это со стороны, никогда не вмешиваясь. Я забавлялся тем, что за всю свою жизнь поступал и как умный, и как дурак, и как мудрец. Но всегда отличался от первых двух тем, что помнил о существовании третьего, самого верного пути.

(из наставлений Вежды)

3

Хазар было в два раза больше преследователей и до них было никак не меньше дюжины перелётов стрелы. «Не догнать!» – подумал Илья и наподдал чужого коня по бокам. Конь фыркнул, но ходу прибавил. Илья пошарил глазами по скачущим соратникам, нашёл и успокоился: коняга Ильи Туча нёсся под сотником Жданом, учинившим эту погоню. На коней прыгали без разбору, стремясь догнать поганых, сунувшихся поутру к южному краю становища.

Одесную7 сверкало море, по другую сторону высилась невысокая, но обширная гора, поросшая жухлой травой: её и огибали уже хазары, рвавшиеся дальше в степь.

– Наддай, славяне! – крикнул Ждан сквозь конский топот, однако надежда на отмщение таяла, как утренняя дымка. И тут со стороны моря, где-то в небе над ним, раздался оглушительных хлопо́к, заставив многих лошадей в испуге сорваться с галопа на рысь и вслед за этим все увидели, как неведомо откуда, будто прямо из воздуха вырвалось нечто огненное и быстрое, как молния Перуна. И эта молния, оставляя после себя стремительное шипение, прочертила небо перед всадниками и вонзилась в склон горы близко с головой стаи удирающих поганых. Снова хлопнуло, но в этот раз сильнее прежнего, блеснула вспышка, и вслед за тем Илья увидел, как нескольких хазар раскидало по склону словно щепы, разбрасываемые вонзающимся в по�